История

Кутузовцы

  Разговоры о том, что будет, когда вернутся после каникул в училище суворовцы всех пяти рот, если и не так уж чтоб очень пугали, то, во всяком случае, не придавали оптимизма.

 

 

 Меньшее число ребят возвращались в Калинин на автобусах. Это те, кто жили в Калининской области

 

   Они быстро заполнили училищный двор. Доложив о прибытии дежурному по училищу, а затем ответственному офицеру-воспитателю в роте, выходили на улицу, где встречались с друзьями из других рот. Они держались чуть-чуть развязно, насколько это было допустимо в стенах училища, белые гимнастёрки – отутюжены, брюки заужены.

       Суворовцев роты нового набора можно было сразу отличить не только по новенькой, с иголочки и ещё не «севшей» на них, не «влитой» форме, не только по довольно робкому поведению, но и по непомерно широким, почти что морским клёшам. Но у моряков это было шиком, да и то, наверное, в давние времена. На суворовцах же такие брюки смотрелись довольно нелепо. Но таковы уж правила ношения формы одежды – консерватизм в этом деле зашкаливал.

       Придёт время, и будут выпускать брюки уже вполне нормальные, которые даже военным модникам переделывать и ушивать не нужно, но это время ещё должно прийти. Пока же ширина брюк – предмет неустанной борьбы суворовцев с командирами. Одни ушивают брюки при первой возможности, другие наделяют за это неделями не увольнений и нарядами вне очереди.

       Впрочем, сравнить воочию суворовцев «бывалых» и новичков, было в тот день довольно затруднительно. Не очень-то хотелось мешковатым «трёхлеткам» – другого наименования они ещё не получили – попадаться на глаза этим вот уже заправским кадетам.

       Кадетами называли себя суворовцы сами, хотя это и не слишком приветствовалось командирами. А между тем, что уж тут криминального? В

Постановлении СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 21 августа 1943 г. «О неотложных мерах по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации» говорилось о создании суворовских военных училищ именно «по типу старых кадетских корпусов», там же определялось, что такие училища «имеют целью подготовить мальчиков к военной службе в офицерском звании и дать им общее среднее образование».

       Тогда же, в годы войны, и был определён срок обучения – семь лет, поскольку принимали в училище сирот, принимали даже тех, кто не достиг возраста, соответствующего ученикам школы, переходящим в 5 класс, или напротив, уже окончил пятый, а то и шестой классы. Для малышей создавались подготовительные классы, для старших – создавали в первое время, как исключение, и шестые и седьмые класса, а потому первый выпуск был произведён в 1948 году, то есть через 5 лет после образования суворовских военных училищ.

       В 1963 году решением Совета Министров СССР был введён новый порядок приёма в училище. Стали принимать подростков в возрасте 15-16 после окончания 8 класса средней школы на 3 года.

       Не случись этого постановления, так бы и не смогли надеть суворовскую форму Николай Константинов и его товарищи по роте нового трёхлетнего набора.

       И вот они – и не кадеты ещё, и не суворовцы – с интересом наблюдали за этим совершенно пока ещё им чуждым народом, который все больше и больше заполнял училище.

        Когда роту нового набора вели в столовую на обед, ребята ловили на себе чуть насмешливые взгляды не только старших – суворовцев 10 и 11 классов, но и своих сверстников и можно сказать одноклассников по 9 классу. Ничего враждебного в тех взглядах не было, просто, демонстрация своего превосходства, ну а что не говори, превосходство было, наверное, во всём, и в знаниях, и в сноровке, и в умении носить форму и в строевой выправке, да разве всё перечислишь?!

       Рота стала шестой, а параллельная рота «семилеток» 9 класса – пятой. 10 класс составили две роты – третья и четвёртая, ну а 11 класс – первая и втора. Потом, уже в будущем, порядок наименований часто менялся, то так называли роты, то этак, и, наконец, остановились на том, что наименование роты присваивалось однажды и на весь срок обучения.

       Так много лет спустя сын автора этих строк, как поступил в 1993 году в шестую роту, так в роте, наименованной шестой, училище и окончил.

       Но тогда училище ещё только привыкало к тому, что на в одном классе или, как потом всё же стали называть, на одном курсе, стали учиться две роты, вместо одной, как было это с самого начала, с 1943 года.

       Суворовцы шестой роты были пока практически стерильны во всём, что касалось и военного дела, и истории училища – тоже. Такие занятия ещё только стояли в плане, и на одном из первых мест, конечно, история Калининского СВУ, в ту пору, конечно, ещё и не такая большая, ведь училище в 1663 году готовилось встретить своё двадцатилетие.

       Николай Константинов и раньше не раз встречал на улицах суворовцев. По субботам и воскресеньям они буквально заполняли центр города, ведь не у многих в городе были родители или родственники. Там они были строги в поведении, подтянуты и затянуты ремнём. Здесь, в училище, они вели себя более вольно и расслабленно – они ведь давно считали училище родным домом, то есть уже перешагнули рубеж, который новичкам из шестой роты ещё предстояло перешагнуть, поскольку каждый жил мечтой о доме, мечтой о первом увольнении, а скорее, даже о первых каникулах, поскольку опять-таки среди ребят не так было много таких, кто жил в Калинине.

       Конечно, и старшие стремились домой, и старшие тосковали по пробежавшим неделям каникул – отпускали тогда после лагерного сбора примерно 18-20 июля и до конца августа. Получалось обычно сорок суток.

       После обеда по роте пролетел слушок – в буфет теперь лучше не ходить.

       – Что? Что такое? – спрашивали друг у друга суворовцы. – Обижают? Деньги отнимают?

       Наумов, как вспомнилось, рассказывал, что в былые времена старшие ловили малышей, опрокидывали их головой вниз и трясли, пока не высыпалась на пол из карманов вся мелочь.

       А вот офицер-воспитатель майор Соколов Степан Семёнович поведал как-то на занятиях другое. В Калининском суворовском училище, до резкого сокращения числа училищ и перевода сюда доучиваться суворовцев, лишённых альма-матер, можно было спокойно оставить в тумбочке на видном месте деньги, часы, другие какие-то вещи, ценные по суворовским мотивам. И не было случая, что хоть что-то пропало. Но когда перевели суворовцев из училищ, которые не будем называть – ведь единицы были негодяями! А основная масса – прекрасные ребята. Так вот всё изменилось из-за горстки, даже не горстки, а каких-то единиц, случайно попавших в армейский строй.

       Но что же в буфете? Оказалось, что никто не обижал, деньги никто не отнимал, но вот достояться в очереди было невозможно. Приходили старшие, а может даже и не старшие, а из параллельной роты – кто разберёт – и становились впереди. Что ж, конечно, это не есть хорошо, конечно, не правильно и конечно обидно новичкам, но тут уж вряд ли увидели суворовцы шестой роты что-то необыкновенное и нигде более не встречающееся.

      Жалко, конечно. С удовольствием ходил Николай в этот самый буфет. Даже не потому что еды не хватало, просто хотелось чего-то не столовского, чего-то по собственному выбору, и кстати тех же булочек училищной выпечки, которые там тоже продавались. Всем было известно, как их любят суворовцы. Вряд ли где-то за всю свою жизнь суворовцы, уже ставшие курсантами, а потом и офицерами, встречали такие. А может это просто самообман? Ну что, ничего в нём нет плохого. Так человек может всю жизнь вспоминать бабушкины пирожки или какие-то художественно-кулинарные изделия мамы. И никогда, ни при каких обстоятельствах не признает, что что-то другое могло быть вкуснее.

        До самого вечера шестая рота была изолирована от рот суворовцев «семилеток».

       И вдруг объявление. Построение на общеучилищную вечернюю проверку! Уже сгустились сумерки. Шелестела листва деревьев, которые обступали небольшую площадку во дворе училище. Эта площадка с бюстом Суворова на постаменте, была окаймлена с трёх сторон – главным корпусом училища, переходом из главного корпуса в старый, ещё дореволюционной постройки, и самим этим старым корпусом.

      Роты строились в большое п-образное каре.

      Вот чётким строем прошли выпускники и заняли место на правом фланге строя, вот встали вслед за ними роты десятого класса, затем подошла пятая рота и, наконец, пока ещё не очень чётким строем, пока ещё не очень слаженно вышла на своё место шестая роты. По строю старших рот пробежал шумок. Там с удовольствием комментировали первый выход новичков, их неуклюжесть и, конечно, далёкий от совершенства строевой шаг.

       Но вот всё замерло, замерло ещё до команды смирно, замерло в ожидание этой команды. И вдруг, откуда-то из строя выпускников прозвучало этакое немного высокомерное и снисходительное, относящееся, конечно же, к шестой роты:

      – К-к-кутузовцы!

      Кто это сказал, кто произнёс понятное только в среде суворовцев и только в тот самый переходный период, наименование «трёхлеток», но потом оно держалось довольно долго, наверное, вплоть до перевода училищ на двухгодичный срок обучения.

       Кутузовцы – и этим всё сказано. Для кого сказано? Наверное, только для тех, кто, проучившись в училище уже четыре, пять, шесть лет, был поражён тем, что оказывается можно вот так, по сокращённой программе, стать суворовцами, пусть и не такими, как «семилетки» – что сразу видно здесь, в суворовской среде, но совершенно неразличимо за пределами училища.

      Ну что ж, Кутузов – один из самых лучших учеников Суворова, Кутузов – блистательный полководец, дважды получивший в боях за Россию ранения в глаз, причём ранения смертельные, но вопреки этим ранениям и на удивление врачам не только выживший, но участвовавший в штурме Измаила. Кутузов в труднейшую минуту штурма, когда чаша весов замерла на нейтральной отметке, назначенный Суворовым комендантом крепости. Кутузов, который не только победил Наполеона, перед которым легла ниц вся хвалёная Европа, но полностью истребивший всю банду грабителей, приведённую этим «французским Гитлером» на Русскую Землю.

       Но выкрикнувший это наименование, которое и кличкой язык не поворачивается назвать, вряд ли задумывался в ту минуту надо всем этим. Этот выкрик прозвучал как внутренний протест против такого вот положения, казавшегося несправедливым. Семь лет и три года! Какая разница по количеству лет! И никакой разницы в итоге.

       Впрочем, это наименование так, конечно, и осталось для употребления внутреннего. Обидно ли оно? Может быть и было обидно, потому что обиду кто-то стремился в него вложить, но ведь Кутузов сам был великим суворовцем и не раз повторял: «Пусть всякий помнит Суворова: он научал сносить голод и холод, когда дело шло о победе и славе Русского Народа».

       А между тем над строем прозвучало:

       – Училище, равняйсь. Под Знамя Смирно!

       Взлетели ввысь аккорды «Встречного марша», и знамённая группа, чеканя шаг, двинулась в обход строя, начиная от шестой роты, обогнула строй, сделала захождения и заняла место на правом фланге училища.

       А потом взметнулась Зоря, музыка, вдохновенная и волнующая, и тут же следом прозвучал Гимн Советского Союза.

       Сердце суворовца Константинова, наверное, как и сердца его товарищей, впервые оказавшихся на таком торжественном мероприятии, готово было выпрыгнуть из груди. Боже мой, да как же он мог даже на мгновение сомневаться в правильности своего выбора. Какое счастье ему, совсем ещё мальчишке, стоять в этом замечательном строю, чувствую локоть товарища, чувствую необыкновенную, объединяющую всех силу, чувствую единстве мыслей, единство духа, единство мечты. В эти минуту рота сделала пусть самый первый, но важный шаг к своему человеческому, нравственному, духовному объединению или как говорят в армейской среде, боевому сколачиванию.

       Как славно стоять по стойке «Смирно!» при исполнении торжественного, волнующего, пробирающего до самых сокровенных уголков души Гимна Советского Союза. Не просто слушать его дома, в 6 утра или в полночь, а именно стоять в армейском строю, словно этой вот стойкой по команде «Смирно» заявляя о своей верности армейскому братству, пусть только ещё зарождающемуся, своей неколебимой верности Родине!

       Прохладный, освежающий ветерок гулял по площадке между корпусами, толи разносящий торжественные державные мелодии, то ли вызванный дуновением, вылетающим из медных, сверкающих в свете, падающем из окон корпусов, труб военного оркестра училища.

      – Вольно! – пронеслась команда над строем.

      И началась вечерняя проверка в ротах. Её читали старшины рот, и перекликались фамилии суворовцев от первой до шестой роты. Вот закончился список первой роты. Старшина первой роты скомандовал: «Смирно!» и подошёл с докладом к своему командиру роты.

       Шестая рота, как только что набранная и не имевшая «потерь» в виде отчислений суворовцев за те или иные проступки, слушала проверку дольше других. Наконец старшина роты старший сержант сверхсрочной службы Петушков доложил командиру роты подполковнику Семенкову о результатах проверки, и после этого ротные командиры стали поочерёдно докладывать начальнику училища генерал-майору Борису Александровичу Кострову.

       А затем новая команда:

       – К торжественному маршу, повзводно, дистанция десять метров. Первый взвод прямо, остальные напра… – краткая пауза, и твёрдое, командное: – …ВО!

       Эх, видела бы сейчас Лариса, которая только-только, должно быть, собирается в Москву после отдыха в деревне. Да что что… Если бы хоть кто-то – родители, родные, знакомые, девчонки недавние одноклассницы, Алёна Базарова, которой писал записочки на уроках, хоть кто-то видел его, суворовца Николая Константинова, идущего строем под звуки марша.

       Но это всё здесь, за забором, всё только в своём, армейском кругу. И всё это в то же время – первый шаг к тому торжественному маршу на Красной Площади в Москве, даже маршам, в которых ещё посчастливится участвовать и Николаю Константинову и его товарищам, ведь парады проводились в ту пору два раза в год 7 ноября и 1 мая.

        А 1 сентября снова торжественное мероприятие, и снова оркестр, и снова торжественное прохождение, которое проводилось в ту пору по берёзовой аллейке мимо гипсового бюста Суворова, стоя возле которого начальник училища, начальник учебного отдела и начальник политического отдела принимали этот небольшой домашний парад.

       Никаких «маслянок» шестая рота так и не увидела. Началось постепенное, медленное, но без особых эксцессов вступление в суворовскую жизнь, слияние с дружным суворовским коллективом.

      Ужасов, описанных Куприным в кадетах, без сомнения описанных правдиво, суворовцы шестой роте, к великой их радости, не увидели.

       Хотя с той самой первой общеучилищной вечерней проверки, их всё-таки звали внутри училище «кутузовцами», давая понять, что они ещё до уровня суворовцев не доросли. Ну что ж, дорасти ученику до уровня своего учителя невозможно в мгновение ока. Для этого нужно время. Для этого нужен труд. Для этого нужная закалка, настоящая мужская закалка, которую только и можно получить в настоящем армейском строю.

 



СУВОРОВСКИЙ АЛЫЙ ПОГОН

СУВОРОВСКИЙ АЛЫЙ ПОГОН

 

                                   

                                               Глава первая

                                           В училище не годен!

 

       Как же всё складывалось хорошо, как же отлично всё складывалось у Николая Константинова до самого вот этого вредного кабинета ЛОР.

       Утром они с отцом прибыли в Бауманский районный военный комиссариат города Москвы на медкомиссию.

       Всех врачей Николай прошёл довольно быстро и успешно. И вдруг! На всю жизнь запомнил он небольшой чистенький кабинет и женщину в белом халате с отражателем на лбу.

       Всё вежливо, всё приветливо: «Откройте рот. Скажите: «А-а-а».

       И восклицание:

       – Боже мой, какое училище?! Папаша, папаша, вы показывали мальчика врачам? Мальчика лечить надо? Срочно лечить! Гланды-то какие! На море везите, папаша, а не в училище.

       Вот это «на море везите» настолько врезалось в память Николаю, что он даже интонацию запомнил.

        Какое ещё море? Не хотел он на море, хоть и был то прежде там всего один раз, да и то на майские праздники. В Севастополе был. Он посмотрел на врача и твёрдо сказал:

      – Я хочу быть суворовцем. А ангинами никогда не болел.

      Он действительно не помнил, чтобы были у него ангины. Так, простуды всякие случались. Но ангин не помнил.

       Отец попытался уговорить врача. Ни в какую. Нет и всё. Не положено.

       И Николай тоже что-то твердил о своей мечте. Напрасно, всё напрасно.

       Тогда отец сделал самую последнюю попытку. Он попросил сына выйти в коридор и подождать там. О чём он разговаривал, как разговаривал, Николай не узнал, да и что там узнавать, если и это не помогло.

      Вышел отец с медкнижкой и показал запись: «Не годен».

      Постояли в тихом переулке. Военкомат располагался неподалёку от Детского мира. Лето в разгаре. Листва уже не ранняя-зелёная, листва уже немного потемнела, стала сочной, июльской листвой. Всего месяц до экзаменов, назначенных в том году на середину августа.

       – Ну что же. Не судьба тебе стать военным, – сказал отец. – Много и других профессий интересных. Вот, например, агроном.

        Давно уже у отца появилась этакий вот пунктик, с тех самых пор появился, как он, бросив всё, уехал в деревню, чтобы писать роман о колхозной жизни. Работал вместе с колхозниками, вникал в жизнь, и председателя колхоза, и секретаря райкома и, наконец, выпустил роман, взяв в его наименование старое название деревни, хоть и не являющейся главной усадьбой колхоза, но представляющей какой-то сельский культурный центр. В этой деревеньке располагалась Тихо-Затонская начальная школа, в которой Николаю довелось проучиться до второй четверти третьего класса, пока неурядицы сотрясали семью, пока разводились его родители.

       На заявление отца о профессии агронома, он только усмехнулся. Какой ещё агроном?! Да, пожил он у бабушки в деревне. Но потом мама вышла замуж, уехала с новым мужем в небольшой районный городок на Волге, и его вскоре забрала с собой.

       Начались кочевки от маминой новой семьи к отцовской новой семье.

       А когда мамина семья перебралась в Калинин, Николай увидел суворовцев, которые часто встречались на улицах города по выходным. Как сложилось решение? Да вот как-то само собой. Отец сказал, что советовал избрать этот путь один его хороший знакомый, можно сказать, товарищ старший и в какой-то мере наставник в литературе. Он, этот знакомый и наставник, о биографии своей истинной не распространялся особо. Но однажды отцу намекнул, что лучший путь для юноши – суворовское училище. Говорили, что товарищ этот сам окончил кадетский корпус.

       Когда отец передал совет, Николай воскликнул:

       – А разве можно? Можно стать суворовцем?!

       – Мне обещали разузнать всё и рассказать, как поступить в училище.

       А через некоторое время отец сказал:

      – Тебе повезло. Просто удивительно повезло. Именно в этом годы открывается набор в девятые классы трёх суворовских училищ. В Казанское, но там французский язык, в Калининское, но там английский. А вот Свердловское суворовское как раз для тебя.

       Дело в том, что Николай Константинов начал изучение языка в районном городке, где преподавали только немецкий.

       Что ж, Свердловское, так Свердловское. Тогда он ещё и понятия не имел, каково учиться вдали от дома. Впрочем, ребята же учились и учатся, причём учились до сих пор вдали от дома с раннего возраста, поступая в СВУ после четвёртого в пятый класс.

       Ну а если бы не это неожиданное решение о наборе в девятый класс, то разговоры о суворовском военном училище были бы просто бессмысленными.

       Быстро оформили все необходимые документы. Казалось, рукой подать до исполнения желания.

      Много говорили с отцом о военной службе. Отец часто повторял, что армия – это государство в государстве. Если туда приходишь не на срочную службу, а на всю жизнь, накрепко связав её со службой офицерской, то как бы перестаёшь себе принадлежать. Но государство за это тебя не забывает. Государственный человек – государственная забота.

       И Николай уже чувствовал себя вот таким государственным человеком. Он представлял себя в суворовской форме, такой необыкновенно красивой.

И вдруг всё это оказалось несбыточным, рухнули все мечты. И из-за чего? По какой причине? Причина казалась ему какой-то нереальной, несуществующей.

       – Я хочу быть суворовцем, – твёрдо сказал он отцу.

       Отец посмотрел на него с некоторым удивлением. Обычно сын не высказывался столь резко и твёрдо, он старался быть мягким, прислушивался к старшим. И вдруг:

       – Делай, что хочешь. Неужели ничего нельзя сделать с этими гландами.

       – Да тут она, врач эта, рекомендовала либо вырезать, либо прижигать. Вырезать долго. Больница, стационар. Прижечь?

       – Давай же, давай…

      Делать же надо было всё очень быстро. При решении вопросов поступления в училище всё расписывается по дням. Рассмотрение заявлений в райвоенкоматах, затем медкомиссия. После этого документы направляются в гор- или облвоенкоматы. Ну а оттуда уже после мандатной комиссии, на которую кандидаты в суворовцы не приглашаются, документы уходят в суворовские военные училища, а уже затем райвоенкомат получает подтверждение о приглашении кандидата в суворовцы на вступительные экзамены.

       Как же не выбиться из графика, если на медкомиссию дано всего несколько дней?

      Когда вернулись домой, отец сел за телефон. Поднял всех, кто как-то связан с медициной. И наконец, поговорив с кем-то больше чем с другим, сказал:

       – Не передумал? Нет? Тогда собирайся, едем.

      Больница была где-то в районе Пушкинской площади в черте Бульварного кольца.

      Поднялись на четвёртый этаж, кого-то спросили, кого-то подождали. Наконец, им указали кабинет и сообщили:

      – Вас вызовут.

      Вызвали. Вошли вместе с отцом. Николай огляделся. Большой просторный кабинет, окна разделены лишь небольшим угловым простенком. Широкие окна. Светло. Посреди кресло. Рядом столик с хирургическими инструментами, от одного взгляда на которые мурашки по коже.

       – Ну-с, и что привело к нам? – спросил мужчина средних лет, с бородкой как у мужа мамы Николая.

       Врачи часто бывали в то время похожими друг на друга вот из-за этих чеховских бородок. Отдалённо, но похожи. Во всяком случае, врачи, более старшего возраста, не выпускники-юнцы.

       Отец стал объяснять.

       – Так вам рекомендовали прижигание. Ой, больно! Больно будет! Не боишься? – повернувшись к Николаю, спросил врач.

       – Не боюсь!

       – Так хочешь стать военным?

       – Да, хочу. Помогите, если можете. Придумали в военкомате, что горло плохое. А чем оно плохо?

       – А вот это мы сейчас и посмотрим. Да ведь моё мнение тут ничего не стоит. Они сами с усами там.

       Николая усадили в кресло, напоминающее стоматологическое. Конечно, оторопь взяла, не без этого.

       И опять пошло: «Открой рот, скажи: «А-а-а!»

       – Н-да, – проговорил врач. – Ничего уж такого плохого не вижу. Но лечить надо, причём не обязательно этими всеми живодёрствами. Есть много всяких способов…

      – Извините, но мне нужно сегодня, сейчас же. Иначе и лечить надобность пройдёт. Сам вылечусь, закалкой.

      – Ух, ты какой молодой человек! Решительный. Быть тебе командиром. Ну что ж, коли так, приступим.

       Врач взял какой-то прибор, напоминающий паяльник, включил его, подождал. Сказал:

      – Откройте рот, молодой человек.

      Сестра моментально заложила кусочки ваты, а врач сказал:

      – Сейчас немного жареным мясом запахнет. Не бойтесь. Так и должно быть.

      Было больно, очень больно, искры сыпались из глаз, но Николай терпел, сидел, не шевелясь.

       – Ну, вот и всё! – сказал, наконец, доктор. – А теперь домой. И лежать! И молчать, ни слова не говорить. Должно поджить немного.

      Он ещё о чём-то предупреждал, к примеру, что есть и не пить тоже некоторое время не стоит. Но Николай не слушал, он сосредоточился на борьбе с болью. Он думал о том, поможет или не поможет то, что сделали в этом кабинете.

       Поблагодарили, вышли.

       Это с мамами рекомендации врачей выполняются. С папами не всегда.

       Каким образом обратили внимание, что очередь какая-то на Чистых прудах, на небольшой площадке, по другую сторону от трамвайного круга, где «Аннушка» поворачивала, и снова бежала по рельсам к площади Пушкина. А от неё, от этой очереди шли люди с сетками, полными воблой.       Это как очередное испытание.

       Очередь кружилась на площадке, но ведь площадка была с той стороны бульвара, по которой машины шли к метро Кировской. Но заметили очередь, а, может, увидели счастливых покупателей, уже спешащих по домам с пакетами и авоськами, доверху набитыми особым дефицитом советского времени. Но так или иначе, оказались у вьющейся по площадке очереди, выяснили, что по чём и встали в хвост.

       Стоять нужно было долго. А Николаю предписали лежать.

       – Ты, наверное, иди домой, пусть бабушка тебя уложит, – сказал отец. – Досталось сегодня.

       – Нет, буду стоять!

       Словно всем ветрам назло! Он стремился к испытаниям, а они не отпускали его.

      Дома не удержался и съел одну рыбку. И солёным по ране… Даже слово сказать было больно.

      Утром снова отправились в Военкомат.

      Зашли в кабинет. Та же врач с удивлением спросила:

      – Что ещё нужно от меня? Я же всё объяснила.

      – Вот, – сказал отец, – заставил прижигание сделать.

      – Когда же успели?

      – Вчера, сразу от вас в больницу.

      – И вы привели его в таком виде?! Вы с ума сошли. Мальчику лежать надо. После операции.

      Николай с трудом проговорил:

      – Посмотрите, доктор, пожалуйста.

      – Что я посмотрю? Что я там увижу? Там сплошная рана.

      Она всё-таки посмотрела, ещё раз пришла в ужас, и снова стала возмущаться. Сказала:

       – Напрасно. Ничего не меняет. Я не могу изменить заключение.

       – Ну что, – сказал отец, когда они вышли на уже знакомый переулок. – Придётся обратиться к тому человеку, который нам посоветовал затеять всё это. Теперь у меня есть твёрдый аргумент.

       – Какой же? – всё также с трудом произнося слова, спросил Николай.

       – Твоё упорство. Не ожидал такого от тебя. Вчера мне страшно было, когда прижигали. А ты, хоть бы что. Молодец.

       В Москве пробыли ещё некоторое время. Отец кому-то звонил, что-то выяснял. Наконец, посадил Николая в машину, и они отправились на Фрунзенскую набережную в то огромное здание, что возвышается напротив Парка культуры и отдыха имени Горького.

       Николай остался в машине. Ждать пришлось очень долго. Отец отправился к начальнику управления военно-учебных заведений Сухопутных войск.

       Это был единственный вариант. Пока решали вопрос с медициной, документы остальных кандидатов в суворовцы уже прошли несколько инстанций. А вот документы Николая так и не были готовы – не пропускала их подпись Лор врача – «не годен».

        Наконец, отец появился. Был он явно доволен беседой.

        – Ну, поздравляю. Первый этап пройден.

        – Ура! – воскликнул Николай и тут же схватился за горло.

        Боль ещё полностью не прошла. Тем не менее, он спросил:

        – Почему только первый?

        – Впереди ещё одна медкомиссия. В училище. Но и это не всё. Конкурсные вступительные экзамены.

       – Подготовлюсь. Сдам. Главное, прошли здесь. Когда ехать в Свердловск?

       – Вот тут для тебя сюрприз. Поедешь не в Свердловск.

       – А куда же?

       – Генерал-лейтенант Белозерский посмотрел твоё личное дело и увидел, что мама у тебя в Калинине. Сказал, что в Калинин и направим.

       – Но там же английский?

        – Пояснил, мол, мы нестойких родителей пугаем Свердловском. Многие документы забирают. Значит, не сильно хотят. А тут, вижу, парень твёрдо решил. Я подтвердил: куда уж твёрже. Одним словом, с немецким языком в Калининское суворовское тоже берут. И предупредил генерал – экзамены, нужно сдать экзамены. При мне ему звонили из Свердловского, кажется. Видимо докладывали об отборе кандидатов. А он им, мол, сирот надо конечно брать, но сироты войны уже к нам не приходят. Идут сейчас те, кто родился в конце сороковых. Знания, подготовка. Вот главное. А вот тут безжалостно – двоечники как балласт. Преподавателей отвлекают и мешают заниматься с сильными ребятами.

       Всё это сразу как-то впиталось в сознание. Подготовка к экзаменам.

       – А какие предметы сдавать?

      – Русский язык. Изложение, математика, физика и иностранный язык, то есть тебе сдавать немецкий. Ну и физподготовка.

      – А что по физподготовке?

      – Сейчас посмотрим… Отжимание, подтягивание, стометровка.

      – Понятно. Будем готовиться.

      – Предписание и проездные выданы. В училище прибыть 15 августа.

      – Отлично. Есть время подготовиться.

      – Завтра едем в деревню, – решил отец. – И так в Москве засиделись.

 

      Только теперь Николай, узнав, что направлен в Калинин, задумался о том, как бы поехал в далёкий Свердловск? Но он не знал, да и не мог знать, что в тот день произошло не просто перенаправление из одного училища в другое, в тот день произошло в его жизни что-то гораздо более важное. Произошло событие, которое в дальнейшем отразилось на его судьбе и окончательном выборе профессии всей его жизни, да и не только профессии. Именно в тот день было положено начало определения вектора поведения, вектора жизни. Но об этом читатели узнают, пройдя с героем все этапы его пути.

 

Глава вторая                           

Последнее «штатское» лето.

 

       Москва осталась позади. Машина мчалась автостраде на Рязань. Отец Николая любил иномарки. Он говорил, что танки наши – лучшие в мире, а вот легковые автомобили, мягко говоря, не совсем.

       Ну что ж, это было видно и невооружённым глазом. Но танки-то важнее. И ничего страшного, что в автомобилях отставали. Недаром анекдот тогда сложили.

       «– На чём советские люди добираются до магазина?

        – На своих двоих.

        – А иностранцы на машине для хозяйственных нужд. А на чём до дачи?

        – На электричке.

        – А европейцы на внедорожнике… Ну а, скажем, на море?

        – На поезде.

        – А европейцы на минивэне, да ещё и с домиком на колёсах. Ну а, скажем, на чём поедут, если по Западной Европе путешествовать доведётся?

        – По Европе-то? А-а-а, смешной вопрос. По Западной Европе, конечно, на танке».

        Николаю Константинову нравился этот анекдот, хотя он, конечно, и не слишком противился поездкам на быстроходных авто мягкого и лёгкого хода.

       Собственно, в то время были, конечно, фанаты иномарок, но не так уж и много их насчитывалось.

       Бьюик мчался по автостраде. Неспешно протекал разговор отца с сыном. Отец, по-прежнему удивлённый такой невероятной настойчивостью сына, говорил о том, что теперь уж надо не ударить в грязь лицом на экзаменах.

       – Самое главное сдать русский. Там изложение, – пояснял он.

       – Изложение легче диктанта, – отвечал Николай. – Можно обойти слова, которые не знаешь, как написать. Можно обойти и сложные предложения со всякими запятыми и двоеточиями.

       – И всё же надо готовиться, серьёзно готовиться.

       После Рязани началась бетонка. Много было таких дорог не только вокруг Москвы. Разбегались росными стрелами бетонки и на некоторых межобластных трассах, особенно необходимы были в некоторых местах, там, где почва зыбкая, и асфальт быстро разрушается.

       На одном из участков дороги отец обычно сбавлял скорость и говорил:

       – Вот, смотри. Именно с этого места я выбрал, где строить дом. Видишь косогор, золотистый от песка. А справа и слева лес. Я сразу догадался, что это берег. Только думал, что берег Оки, а оказалось – Прони.

       Река Проня – приток Оки. Полноводная, широкая – в устье своём она Оке уступала лишь немного – спокойная река.

       В Кирицах, знаменитых своим большим детским санаторием, делали поворот на лево и съезжали с трассы. Теперь пять километров просёлка. Просёлок распадался на два рукава – один вдоль Прони тянулся, другой – чуть выше, по опушкам небольших лесочков. Лесочки или дубравы, или рощицы, как ни назови – всё верно будет.

      Поднялась пыль за машиной. По этим вот столбам были издали было заметно, если ехал кто-то.

      Ехали вдоль реки. Николаю так захотелось скорее в воду! Ну да ничего – остались последние минуты пути. Вот и косогор. Машина легко поднялась на него и открылся великолепный вид на пойму Оки. Пойма расстилалась на противоположном берегу реки Прони. Огромные заливные луга. Конца и края не видно. Лишь далеко-далеко, на самом горизонте темнели леса.

       Где-то чуть левеет этих лесов – по сторонам света сразу не сориентироваться – и пролагала трасса, которая с косогора не просматривается. Ведь и с неё-то косогор виден, только если сидеть в машине. А стоит опуститься ниже, то и закроет всё буйное разнотравье лугов.

       С косогора видно только Проню. Вот она, внизу, широкая, жёлтая от кувшинок, между которыми словно протоки проложены. У противоположного берега жёлтое поле, затем просвет воды, и снова жёлтая полоска. И только с середины реки и до самого берега, что под косогором, вода чистая. Сам урез её скрыт от глаз. Николаю знаком этот берег с давних пор. Купаться там не очень здорово – вязкий грунт. Из воды выходишь – ноги нужно отмывать. Не то что на Оке. Там оба берега песчаные. В воду заходить – одно удовольствие. Только вот вода на быстрине холодновата, не то, что в Проне. В Проне вода гораздо быстрее прогревается.

       Домик у отца обычный, щитовой. В ту пору особенного выбора не было. Типовое строение. Три комнаты, кухня, веранда. В доме все удобства. Да, собственно, над этими всеми деталями Николай и не задумывался. Бывал он у отца только летом. Зимой жил у мамы, выезжая на каникулы в Москву к бабушкам по обеим линиям – и по материнской, и по отцовской.  

       Участок довольно большой. На нём сохранившийся ещё до строительства кустарник, пышный, густой, довольно высокий. То ли там раньше дорога была какая-то. Открываешь ворота, и машина оказывается в зелёном гараже, только без крыши.

        Выходишь из этого гаража и справа лужок небольшой, на котором всё ещё растёт полевая клубника. Слева дом, а за грядой кустарника, там же слева, огород небольшой – огурцы, помидоры, зелень. Никогда в жизни и нигде больше Николай не ел столь необыкновенно вкусных салатов из этих вот домашних помидоров с грядки, да тоненькими дужками репчатого лучка, то же с грядки. И такие сочные салаты получались, что можно было даже необыкновенно вкусную помидорно-луковую водичку потом ложкой доедать.

       Нет, такие салаты из магазинных помидоров не получатся, как ни старайся.

       Приехали, вещи выгрузили. Из вещей в основном продукты. С продуктами, конечно, не просто. Деревенька на берегу Прони невелика. Магазина нет. Ну, конечно, яички там, молоко из-под коровы парное. Это всё пожалуйста. А за продуктами надо ехать в Кирицы или плыть в Спасск-Рязанский. Катер отец купил, небольшой такой катерок с водомётным движителем. Именно движителем, а не двигателем. Так принято называть. Ведь и у бронетранспортёров, плавающих, тоже движитель. Но этого пока Николай не знал.

       Разгрузились и, конечно же, купаться с отцом. Кроме катера, лодка привязана к колышку на берегу. Ни катер, ни лодку никто не трогал. Иные были времена. Если надо рыбу половить с лодки, придут, попросят. Ну а катер, это уже другой аппарат – более серьёзный. Даже и не просили.

      Николай прыгнул с кормы катера в воду. Не нырнул, а просто прыгнул, чтоб по вязкому берегу не входить. Нырнуть нельзя, мелковато у берега. Поплавал, освежился, потом подтянулся на руках, и на корму катера забрался.

       Как же здорово летом на реке, именно деревенской реке. Позади шумная Москва. Пока ещё без пробок, пока ещё с этими пробками не знакомая и не познакомившая с ними москвичей и своих гостей. Но всё же камни, камни вокруг, а здесь такое раздолье.

       Обед, ну а после обеда, ни, дня не теряя, за учебники. Математику сам делал, а вот русский… Отец открыл том Максима Горького.

       – Буду тексты из Горького диктовать, – сказал он Николаю.

       Собственно, скорее повторил уже сказанное в Москве.

        – Садись-ка, дружок, за стол. Начнём.

        И начали.

        Первый диктант, если бы это был диктант зачётный, принёс бы несомненную, уверенную двойку.

        Но ничего. Лиха беда – начало.

        День диктанты, другой день – изложения. Потом разбор ошибок. С немецким труднее. Жена отца – он уж в третий раз женат был – прекрасно знала английский, легко разговаривала на нём. Отец её до войны по дипломатической части служил. Объездили много стран. Ну а немецкий никто не знал. Впрочем, и конкуренции на конкурсе по-иностранному не ожидалось. Учили так себе во всех школах. Непонятно, для чего только время тратили.

       Ну а физподготовка как? На лужайке, что справа от зелёного гаража, Николай нашёл рельсу. Не тяжёлую, как от нормальной дороги, а потоньше, может от узкоколейки, а может и от какой-то другой дороги, к примеру, для вагонеток. Да и короткую. Для каких она целей была привезена сюда, не интересовался. Попробовал поднять. Тяжело, но осилил. Вот и тренировка. Каждый день рельсу поднимал. Так, постепенно, к отъезду на экзамены до десятка раз довёл подъём рельсы. Ну и делал три подхода в день. Да ещё плавание.

       Жена отца, едва вышли из машины, сказала:

       – Тут к тебе интерес такой! Лариса с подругой купаться стали ходить чуть не через участок наш…

       Когда-то действительно можно было едва ли не возле дома пройти, потом сделали невысокий штакетник. Так, для порядка. Его и перешагнуть можно было.

      Лариса, ровесница Николая. Каждый год приезжала к бабушке в деревню. Николай ею и прежде интересовался. Она же им не очень. И вдруг такая информация.

      «Ну что ж, посмотрим», – кивнул он, не скрывая, что обрадован, однако как можно небрежнее сказал:

      – Ну и что, подумаешь.

      Но весь его вид говорил иное.

      И побежали дни, стремительно и неуловимо. Приехали они с отцом в деревню после всех военкоматовских перипетий в двадцатых числах июля. Но июль пролетел молнией, да и первая половина августа недолго длилась.

      Вечерами Николай ходил с ребятами в соседнюю деревню, которая была побольше Малых Гулынок. И именовалась – Разбердеево. Там клуб. А что такое клуб деревенский? Вход, коридорчик, из него двери в два три помещения, ну и зал. Там тебе и кино, там тебе и танцы, там и просто посиделки, если дождь и на улице мокровато.

       Почему-то потом Николай, услышав начало песни, которую исполнял Муслим Магомаев: «По просёлочной дороге шёл я молча, и была она пуста и длинна…», – вспоминал именно эту, вовсе не длинную дорогу от Разбердеева до Малых Гулынок. Нет, не свадьбу – свадьбы он там не видел. Свадьбы в деревнях по традиции игрались осенью после уборочной. Но вот эта дорога, ровная, укатанная, но пыльная, особенно по обочинам, эта тишина, этот необыкновенный шатёр неба над головой, неба, усыпанного звёздами, ассоциировались именно с песней.

       Вечером в канун отъезда он возвращался из Разбердеева в небольшой компании. Была в той компании Лариса. Был и её братишка, чуть моложе, но удостоившийся дружбы с Николаем, конечно, из-за сестры. А дружба младших мальчишек со старшими всегда престижна для младших. Смеялись, шутили… И вот деревня. Лариса жила на околице со стороны Разбердеева. Отцовский дом стоял на околице у самого леса, которым порос косогор, спускающийся к Проне. Неширокая полоса леса, но лес был отменные. Полон грибов, опушки полны ягод. Благодатный Приокский край.

       Уезжал Николай на следующий день под вечер. Было ещё одно утро в запасе. Договорились сходить за орехами на околицу деревеньки, в лесную балку. За самым обычным фундуком. Он только-только начал вызревать. То есть поход не совсем за орехами. Поход ради встречи.

     И вот уж прощаться пора, а не хочется. Но и от компании не отделаться.

      – Выйди, – шепнул он Ларисе, – я подожду вон у тех деревьев.

      Она шепнула:

      – Выйду…

      И она появилась, когда все разошлись по домам, вышла, каким-то образом отделавшись и от младшего братишки. Спросила:

      – Ты завтра уезжаешь?

      – Уезжаю, – ответил он.

      – И не жалко? Ещё две недели каникул впереди.

      – Я еду в суворовское училище.

      – Мне сказали, – молвила Лариса. – Там, наверное, жизнь, как в интернате, только за забор не пускают.

      – Да, в училище казарменное положение, – произнёс Николай загадочное пока для него слово, которое нашёл в правилах приёма в училище. – Но для того, чтобы стать офицером, нужно пройти все испытания.

       – И ты будешь офицером?

       – Сначала нужно сдать экзамены и поступить в суворовское училища, а потом ещё окончить офицерское училище.

       – Ещё и офицерское? Так можно ведь и сразу после школы, в офицерское-то училище поступить?

       – Можно, – подтвердил Николай.

       – Но тогда зачем же суворовское?

       Они остановились на высоком косогоре, с которого просматривался берег Прони. Справа светилось окно отцовского кабинета. Отец обычно сидел за пишущей машинкой чуть ли не рассвета. Ниже темнел лес. А прямо перед глазами открывалась широченная, почти до горизонта, пойма Оки, к которой примыкала здесь, в своём устье, и пойма реки Прони. Ока петляла по казавшейся бесконечной пойме, пронося свои воды из дальнего далека, скрытого тёмной полоской леса. Лес окаймлял бескрайний простор заливных лугов. Над поймой, среди пустынного и безлюдного, на первый взгляд, простора, метался луч света, напоминая слова песни, становившейся Николаю с каждым днём всё более близкой, поскольку была та песня военной: «Прожектор шарит осторожно по пригорку…»

       Он начинал ощущать ещё слабую, но принадлежность к тому, что называется армейской службой, пока ещё неведомой, но притягательной.

       Прожектор петлял по тёмной пойме, и луч его, то высвечивал скирды сена, то примостившиеся у берегов островки кустарников, то просто разливался по простору лугов. Это шёл теплоход, а может быть, даже и пароход – они ещё изредка ходили в те годы по Оке. Самих же пароходов и теплоходов, конечно же, ярко освещённых в ночной час, не было видно из-за крутых и высоких окских берегов. Но иногда порывы ветерка приносили музыку, звучавшую на палубе. Там шла другая жизнь, совсем не деревенская – жизнь, манящая путешествиями в дальние края, хотя особенно дальних маршрутов у этих тружеников реки, обшаривавших прожекторами берега, возможно, и не было.

       Николай замер, любуясь завораживающим ночным пейзажем, и задержался с ответом.

      – Вот видишь, сам не знаешь зачем, – назидательно сказала Лариса.

      – А тебе нужно, чтобы я не уезжал? – неожиданно спросил Николай, с затаённой надеждой ожидая ответа.

      – Этого, по-моему, я не сказала.

      – Так скажи?!

      – И тогда ты не уедешь? – спросила Лариса.

      Он задумался, но ответил уверенно, поскольку задумался он не о своём ответе, а о том, для чего был задан вопрос:

       – Я поеду в училище. И ты, если, конечно, захочешь, увидишь меня и суворовцем, и курсантом, и лейтенантом.

       – Ты уверен, – неопределённо сказала Лариса, наблюдая за блуждающим лучом прожектора и прислушиваясь к музыке. – О дальних странствиях поют, – прибавила она. – Говорят, у военных вся жизнь в странствиях.

       – Это верно: частые переводы, дальние гарнизоны, а то и служба за рубежом.

      – За рубежом, наверное, интереснее, чем в дальних гарнизонах? – заметила Лариса.

      – И опаснее, – сказал Николай. – Отец каждый день разные передачи слушает. Говорит, опять что-то назревает, вроде того, что случилось в Венгрии, когда мы были ещё маленькими.

       – А что было в Венгрии? – спросила Лариса.

       – Контрреволюция голову подняла, – заученно пояснил он. – Нашим военным пришлось помогать венгерским товарищам.

        – А теперь?

        – Теперь в другой республике подобное назревает, – сказал то, что слышал от отца, но во что особенно не вникал.

        Он тревог отцовских особо не разделял, поскольку жила ещё в нём детская уверенность в том, что те люди, которые руководят страной, всё знают и всё решат правильно. У него была своя цель – стать суворовцам. Но эта важнейшая цель не противоречила другой, даже не цели, а задаче, или просто желанию – в эту ночь перед отъездом хотя бы раз, хотя бы очень робко прикоснуться к таким манящим девичьим губам Ларисы. Вот только как сделать это, он не знал.

        А Большая Медведица, медленно совершая свой полёт по небосклону, сместилась к западу, и всё таким же туманным и загадочным казался Млечный Путь.

        Николай осторожно взял Ларису за руку, и тихо проговорил:

        – Я давно хотел сказать тебе, что я.., – он осёкся и голос его задрожал, а Лариса замерла в ожидании и едва заметном напряжении, – что ты мне нравишься, – вымолвил он, не решившись сказать «люблю».

        – Ты уверен?! – произнесла она свою излюбленную, нейтральную фразу.

        – Можно я тебе буду писать из училища?

        – Можно.

        – Ты дашь адрес и телефон?

        – Дам.

        – Тогда завтра, когда пойдём в балку за орехами, принесёшь?

        – Принесу.

        – Ты мне так и не объяснил, – после небольшой паузы неожиданно напомнила Лариса, – почему ты решил пойти в суворовское училище?

        – Хочу стать офицером.

        – Это я уже слышала, – сказала Лариса. – Но ведь отец у тебя – писатель.

        – Сейчас писатель. А во время войны, где только не служил!? Даже в Тегеране ему довелось побывать. После войны окончил Литературный институт и Высшую Дипломатическую школу. Правда, теперь уже в запасе. Долгое время был литературным секретарём одного очень известного писателя. А уж потом засел за романы о сельской жизни, – пояснил Николай, но это пояснение не слишком вразумило Ларису, которой очень хотелось узнать, с чего бы вдруг этот симпатичный и добрый по натуре мальчишка, совсем не агрессивный, а очень домашний с виду, вдруг решил стать военным.

        – Не вижу связи, – сказала она. – Или ты хочешь стать, к примеру, военным дипломатом?

        – Нет. Только командиром. Ну а почему решил поступать в суворовское? Объясню. Как-то на улице перед окнами нашего дома готовились суворовцы к параду. Каждый день часа по полтора, и так дней двадцать подряд. Красиво маршировали! Я поначалу наблюдал за тренировками из окна, потом выходить стал, заговорил с суворовцами, ну и решил.

        – Это на какой же улице? Сходить, посмотреть, что ли, – с нарочитой лукавинкой сказала Лариса.

        – Далеко идти надо. Это в Калинине. Я ж ведь у мамы жил до сих пор. А к отцу только на лето приезжал, – уточнил он. – Не знаю, как тебе объяснить. Тянет меня служба военная. Хочу командовать. Хочу, как те герои, о которых раньше писал отец. Это теперь он за сельскую тему взялся. До сих пор очень дружен с некоторыми генералами, даже с маршалом Чуйковым. Вот это люди!

        – Ты их видел?

        – Многих. Хочу быть таким, как они.

        Трудно сказать, удовлетворил ли ответ Ларису, но что ещё мог сказать ей мальчишка, который об армии знал пока только понаслышке? Многих, очень многих тянула в армейский строй сила, поначалу неведомая и лишь позднее осознаваемая.

       Игрушки у Николая были сплошь военные, а среди солдатиков, в которых он любил играть, даже фигурки суворовцев. Но то всё игрушки. Может, просто хотелось выделиться из сверстников, среди которых он ничем особенным не выделялся?

        Николай сознательно покидал школу и уходил в суровый мальчишеский, во многом уже мужской коллектив, когда в школе как раз самое интересное и начиналось: вечеринки с одноклассницами, походы, танцевальные вечера.

Лариса поёжилась, и Николай поспешно снял с себя курточку, чтобы набросить ей на плечи. Во время этой несложной операции ухитрился поцеловать её в щёчку. Губки она по-прежнему прятала. И тогда он спросил откровенно:

        – Можно я тебя поцелую?

        – А ты что сейчас сделал?

        – Не так… Можно поцеловать тебя по-настоящему? – уточнил Николай.

        Она промолчала.

        – Ведь завтра уезжаю.

        – Вот завтра и поцелуешь, – хохотнула Лариса. – А то ещё понравится, и не уедешь. И не удастся мне увидеть ни суворовца, ни офицера.

       Послышались голоса. Это шумная компания, покинув так называемую «улицу», приближалась к опушке леса. Заброшенная лодка, на лавочках которой устроились они с Ларисой, была одним из излюбленных мест молодежи.

        Не сговариваясь, встали и пошли к берегу, чтобы не оказаться в общей компании, от которой недавно убежали.

        – А я тебе хоть немножечко нравлюсь? – спросил Николай.

        – Конечно же, нет, – снова хохотнув, сказала Лариса.

        – Совсем нет, – огорчённо молвил он.

        – Увы! Потому и гуляю с тобой вдвоём, что совсем не нравишься, – прибавила она.

        Он остановился, повернул её к себе и попытался обнять. Она снова отстранилась.

        У ног плескалась вода, Млечный Путь мерцал в глубинах реки, преломляясь в плавных волнах. Дул лёгкий, тёплый ветерок, и у берега покачивался отцовский катер, небольшой, но с закрытым салоном и водомётным движителем. Николай потянул за трос, притягивая катер к берегу. Ключи от катера всегда были в кармане, и он предложил:

        – Пойдём, посидим, а то, гляжу, замёрзла.

        Он и не надеялся, что Лариса согласится, но она спросила:

        – А как я туда заберусь? Упаду же.

        Но он ловко подвёл катер к мосткам, помог ей перебраться на небольшую палубу и пройти на корму. Открыл ключом дверь, и они спустились в салон, в котором, как в купе, а если точнее и понятнее для сельской местности, как в грузовом варианте автомобиля ГАЗ-69, были по сторонам две лавочки. А впереди, так же как в машине, слева – руль и справа  – сиденье для пассажира. Он усадил Ларису на одну из лавочек и затворил за собой дверцы. Они остались совсем одни, они были совсем рядом, и он слышал её учащённое дыхание. С минуту он сидел молча. Молчала и она, решившаяся на такой вот весьма смелый для девочки шаг к неведомому. Приблизился к ней, притянул к себе, пытаясь найти своими губами её губки. В салоне было очень темно, и найти их можно было лишь на ощупь, определив их близость по теплоте её дыхания.

        Прикосновение оказалось неожиданным и оттого ещё более завораживающим. Поцелуй не получился. Николай просто ткнулся губами в плотно сжатые девичьи губы и испуганно отстранился, ожидая её возмущения. Но возмущения не последовало.

        – А ты умеешь целоваться? – шёпотом спросила она.

        – Умею, – сказал он, вспомнив, как сиживал со своей соседкой по дому в Калинине Танечкой в скверике за Речным вокзалом, и как они оба прокладывали себе ещё неизведанный ими путь к самым первым в жизни поцелуям. Теперь он казался себе уже опытным в таких вопросах, а потому прошептал:

        – Я тебя научу. Хочешь?

        Она не сказала «нет», но, естественно, не могла сказать «да». Он этих тонкостей не знал, а потому некоторое время ждал ответа.

        – А где ты научился?

        Отвечать на такой вопрос не хотелось, и чтобы не отвечать, он снова притянул к себе Ларису и на этот раз уже быстрее и увереннее нашёл её губки. Они были всё также плотно сжаты, но ему удалось язычком развести их.

        – Так целуются? – спросила она, отстранившись.

        – Так, – сказал он и снова прильнул к её губам.

        Она держалась уже более раскованно. Почувствовав это, он положил её на спину, навалился, не встречая сопротивления этим своим действиям, но лишь попробовал опустить руку к её коленям, как почувствовал протест и отставил эти попытки, довольствуясь достигнутым, которое и так уж превзошло всего его ожидания. Да, это были всего лишь «сладкие томления юного осла», столь точно упомянутые Генрихом Гейне, а вернее, конечно же, переводчиком известного стихотворения, ибо лишь перевод на Русский язык делает европейскую эрзац поэзию поэзией высокого стиля.

        Сколько раз потом, уже в училище, будучи оторванным от общения со сверстницами, он вспоминал ту ночь, и ему казалось, что он не доделал чего-то такого, что мог доделать, если бы проявил настойчивость. Но это, разумеется, только казалось, ибо в ту эпоху, оболганную демократами, девочки не позволяли себе переступать грани в юном возрасте. Ведь и того, что было у него с Ларисой, казалось, вполне достаточным, чтобы отношения встали на какую-то новую грань, ведь они, хоть и через плотные преграды, но ощущали взаимный трепет тел и стук сердец, готовых биться в унисон.

        Они ещё стеснялись друг друга. Лариса стеснялась прикосновений его рук к тем частям тела, которые считала запретными. Николай стеснялся того, что она, прижмись он ближе, ощутит результат его волнения.

        – Нам пора, – наконец, сказала она. – Уже светает. Ещё увидят нас в катере? Подумают…

       – Я люблю тебя, – сказал он на это. – А ты?

        – Не знаю, – ответила Лариса. – Но мне приятно быть с тобой.

        – И целоваться?

        – И целоваться, – призналась она.

        Он снова прижался к её губам. Но уходить было действительно пора, хотя уходить и не хотелось.

        А на следующий день они, как и условились, отправились в балку за орехами, правда, с ними увязался её младший брат, который всё время мешал уединиться, пока не встретил там же в балке своих сверстников.

        Лишь тогда они присели в тенёчке и снова долго целовались, пока не пришло время расставания, уже окончательного. Пора было идти домой. Отец должен был везти его в Кирицы, на поезд.

        В поезде Николай вспоминал минувшую ночь, наблюдая через вагонное окошко наступление очередной ночи, уже совсем иной, тревожной от ожиданий грядущих событий. Он думал о Ларисе, а, может, и не о ней самой, а о том, как приятны прикосновения к ней, как сладки томления тела от близости к девочке. Внешне она давно нравилась ему, нравились её личико, её стройные ножки, её загорелые плечики. Она нравилась вся. Но знал ли он её? Знал ли внутренний мир? Знал ли мир духовный? Об этом он не задумывался и, наверное, спроси у него, за что он её полюбил, не смог бы вразумительно ответить. Возможно, просто пришла пора влюбиться, и он влюбился, потому что она была красива, потому что стройна, потому что светловолоса, потому что нравилась не только ему, но и другим мальчишкам. Впрочем, ничего иного, пока и невозможно было требовать от него. Тем не менее, сердце наполнялось гордостью – он уезжал в училище, чтобы стать в армейский строй, и ему было кому писать письма из училища, было о ком думать и мечтать в минутки отдыха.

        Являлось ли это чувство первой любовью или просто стало первым отдалённым познанием тела девочку, её губ, её трепета и волнения, он не ведал, да и не мучил себя такими вопросами.

        А впереди была цель, ради которой он сознательно лишал себя сладких томлений юного осла, обрекая по собственной воле на нелёгкий труд, на испытания, которые под силу далеко не каждому его сверстнику. И эта цель уже начинала выделять его из среды сверстников, готовя к первым урокам ответственности, к первым испытаниям и лишениям, серьёзным с точки зрения его возраста.

        Он не сожалел о том, что уезжает, хотя мог бы провести пару недель в деревне, чтобы вот так же, как минувшей ночью, встречаться наедине с девочкой, то ли уже любимой, то ли пока ещё служащей предметом для изучения некоторых анатомических особенностей противоположного пола. Но скажи ему, чтобы вернулся, продолжил эти сладкие изучения и отказался от своей цели, он бы сразу отверг это предложение, потому что осознавал необходимость того, на что себя обрекал ради пока ещё неясного и загадочного, но неодолимо притягивающего настоящего мужского дела.

    

                                                    Глава третья

                                            Самый счастливый день

 

       Во второй половине июня после экзаменов за восьмой класс Николай Константинов уезжал из Калинина с мыслями о суворовском училище. Но почему-то ему казалось, что его училище, то есть то училище, в которое он будет поступать, где-то не здесь, не в городе, где он жил и учился уже полтора года.

       Ну а теперь он снова в Калинине, а позади столько перипетий! Медкомиссия в военкомате, прижигание гланд, волнения и тревоги. Вот уж не думал, что так скоро сюда вернётся.

       Уезжая, он не знал, в каком городе будет поступать в суворовское военное училище. Свердловск возник уже в Москве, когда стало известно о наборе в суворовские военные училища после восьмого класса. И надо же, судьба повернулась так, что он оказался именно здесь, в этом городе на Волге.

       Было утро 14 августа. Ещё только разгорался день, когда он вышел из электрички на платформу вокзала. В Москве он не задерживался, потому что поезд привёз его на Казанский вокзал, и он, перейдя площадь по подземному переходу, сразу оказался на Ленинградском вокзале.

       Ну а дальше электричка, на которой он уже не раз возвращался с каникул из Москвы в Калинин. Вышел на площадь, дождался нужного трамвая, и замелькали за окном площадь со странным названием Капашвара, заскрежетали стрелки на перекрёстках, невысокие, большей частью старинные дома в центре. Наконец, трамвай поднялся на каменный мост, и открылась в сиянии солнечных лучей неповторимая Волга. После моста – первая остановка. Николай ступил на Первомайскую набережную и направился к Речному вокзалу. Возле церкви, что напротив вокзала, пятиэтажный дом, в котором жили мама с отчимом и младшая сестрёнка. Где жил он сам и откуда пустился в странствия, окончившиеся возвращением в родные пенаты.

       Мама была дома. Летом в институте – Калининском государственном медицинском, где преподавала она латинский язык – дел немного.

       Николай не ставил её в известность о своих перипетиях, только и сообщил, когда удалось преодолеть все преграды, что о приключениях расскажет при встрече.

       – Всё, завтра экзамены! – сказал он с порога, когда мама открыла дверь.

       – Какие экзамены? Где? Ты разве в суворовское не поступаешь? – удивилась мама.

       Мама всё ещё не окончательно определилась в своём отношении к выбору военной стези. Против она не была, просто не знала, во что всё выльется.

       Её отец, которого она и не помнила вовсе, был полковником Императорской армии. Это уже в штабе Брусилова. Но начинал войну ротным, затем комбатом. Словом, на передовой. Вместе со многими офицерами штаба перешёл на сторону революцию. Но дальнейшая судьба его вряд ли была хорошо известна матери Николая, а ему самому и вовсе ничего известно не было.

       Николай считал дедушкой маминого отчима, человека замечательного, всеми уважаемого. Самолетостроителя, конструктора, работавшего над созданием серьёзных машин, а потому совсем секретного.

       Так вот устроен мир – коли уж в роду начались разводы, трудно потом положить конец порочному этому явлению. Почему развелась бабушка, Николай не знал, да и смутно вообще представлял, что там и как было. Почему развелись родители, старался не интересоваться. А что его самого ждало в будущем, в плане семейном, естественно скрыто туманом неизвестности. О женитьбе собственно и рассуждать время не пришло, да и не интересовал его ещё такой вопрос.

       Сейчас главное – начало таинственного, неизвестного пути. Как ступить на первую его ступеньку?!

      Непонятным было состояние. Рвался или не рвался он в училище? Ведь лето же. Только середина августа. У всех сверстников каникулы. А он сознательно собирался запереть себя за училищный забор.

      Поговорили с мамой, сходил по её просьбе в магазин. Потом пришёл отчим. Тоже сначала удивился такому явлению. Почему-то всем казалось, что поступать он будет в какое-то другое, особенное училище, вовсе не то, что здесь, рядом, под боком. Да и откуда было знать, что именно это училище, что рядом, под боком – Калининское суворовское военное училище и есть то особенное, причём, неоднократно доказывавшее, что оно лучшее в стране.

       А утром Николай надел светло-серый костюм, который купил ему отец во время поездки в Ленинград, где снимался его фильм. Ну, то есть ещё не знал дурную традицию надевать всё самое плохое, поскольку неизвестно, куда всё денется, когда выдадут военную форму.

       Сам того ещё не зная, он отправился пешком в училище именно по тому маршруту, по которому ему в последующие три года суждено было возвращаться после увольнений в город по субботам и воскресеньям.

       Когда уходил, по радио, словно специально, звучала песня в исполнении Людмилы Зыкиной. Тогда её часто передавали.

       Уже на набережной вспомнил слова: «Когда придёшь домой в конце пути, свои ладони в Волгу опусти…»

       Что-то такое незнакомое, необыкновенное, непонятное затрепетало в душе. Он вдруг ощутил, что уходит в другую жизнь, совсем другую, отличную от той, которая была до сих пор.

       Легко взбежал по каменной лестнице с набережной на мост, пошёл по нему, любуясь Волгой. У Речного вокзала причаленные один к одному стояли два огромных для этих мест белых теплохода. Им даже развернуться было негде, и для того, чтобы плыть вниз по течению, рулевые мастерски заводили теплоходы задним ходом в Тверцу, и только потом брали курс на Волгоград, Астрахань, словом на города в низовьях Волги, откуда и добирались сюда эти гиганты.

       Впрочем, гигантами они казались только здесь. В низовьях теплоходы были, наверное, и побольше.

       Николай сначала шёл тем маршрутом, которым почти полтора года ходил в школу. Но вот он спустился на набережную уже на противоположном берегу и повернул в сторону Городского сада. Миновал кинотеатр «Звезда», пошёл вдоль ограды Горсада, и оказался на центральной улице города. Дальше путь лежал мимо Екатерининского дворца, перед которым стоял памятник Калинину, городского стадиона, средней школы. С небольшого моста через Тьмаку открывалось училище. Вот оно, таинственное и загадочное. Сколько раз он проезжал мимо, вглядываясь в пушки, стоявшие перед входом и стараясь увидеть мелькавших в углу забором суворовцев.

       На двери главного здания было объявление: «Вход в училище с Циммервальдской улицы». Стрелка под надписью указывала влево.

       Николай постоял какие-то мгновения и пошёл в указанном направлении, огибая училище вдоль чугунного забора.

       На тыльном контрольно-пропускном пункте предъявил предписание, дежурный с тремя полосками на погонах – сержант, определил Николай – рассказал, куда надо идти. Через несколько минут он уже стоял перед столом, за которым сидел майор, принимавший абитуриентов и распределявший их по взводам. Николай попал в четвёртый взвод.

       Взвод! Это уже звучало серьёзно.

       И закрутилось… Сами готовили для себя помещения, носили койки, устанавливали их в больших комнатах. Наводили порядок в классах.

       Тот самый первый трёхлетний набор отличался тем, что народу приехало немного – не все ещё знали об изменениях в порядке приёма в суворовские военные училища. Видимо, поздновато были даны распоряжения в военкоматы. Оттого и конкур оказался не очень большим.

       Впервые Николай оказался в казарме. Однажды он ездил в пионерский лагерь, но это всё совершенно не то. Конечно, там был распорядок дня, но здесь всё как-то серьёзнее, строже.

       В столовую водили строем, из столовой строем. Перед отбоем – вечерняя проверка.

       Первый экзамен – изложение. Ну что ж, диктант в плане проверки знаний правописания, посложнее. На изложении можно было и маневрировать.

       Написал на четвёрку. Одну ошибку сделал – в слове поколения написал вместо «о» – «а». А ведь в школе перебивался с тройки на четвёрку. Не зря отец три раза в день диктовал сложнейшие диктанты.

       Постепенно определились и сильные кандидаты в суворовцы, сильные в плане знаний. Но вскоре кое-кто из этих наиболее сильных распустил нюни. Паренёк, получивший за изложение пятёрку, вдруг заговорил о том, что не хочет поступать и специально сдаст математику на двойку, чтоб отправили домой. Что ж, видно было невооружённым глазом, что многим не по себе. В свободное время ходили на тот самый уголок территории, из которого через чугунную решётку было видно кусочек города. Видна была не тенистая улица, перпендикулярная той, по которой ходили трамваи, а именно городская, с людьми на трамвайных остановках.

        Напевали песни, причём кто-то песни-то притащил какие-то непонятные, даже блатные, типа «сижу на нарах как король на именинах». Видимо привлекали слова – «решётка преграждает дальше путь».

       Вот когда вдруг навалилась тоска по деревне, на Оке, по лету, столь решительно прерванную. А ведь прервано лето было самими ребятами, ставшими товарищами Николая и по экзаменам, и по первым намёткам армейской дисциплины, и по ограничению свободы, и по тоске по дому, да, наверное, и по летнему отдыху.

       Вот когда он с новой силой, теперь уже в воспоминаниях, пережил свой отъезд, в канун которого стояла тёмная, но такая тёплая ночь, которые только и бывают в начале августа, когда ещё не слышно дыхания осени, но уже небо в звёздах, и огромный ковш Большой Медведицы, словно зовёт в таинственное путешествие по манящему своей неизвестностью и загадочностью Млечному Пути. Для пятнадцатилетнего Николая, та ночь была полна не только Небесных тайн, но и неразгаданных тайн земных. Его манили звезды, мерцающие на Млечном Пути, но думы о них оставались пустыми грёзами, ведь не были ещё покорены звёзды земные. Он мечтал о земных звёздах, офицерских звёздах, а, впрочем, как знать, может быть, и о генеральских, ведь полёт мальчишеской мечты безграничен, как Млечный Путь. Именно эта августовская ночь являлась тем незримым рубежом, который отделяет мечты от реальности. И вот он стоял на этом рубеже, рубеже, который не преодолеть вот так, сразу.

       Экзамены, экзамены… Оказалось, что не только они преграда на пути в военное завтра. После математики, которую Николай сдал тоже на четвёрку, была медкомиссия. Тут поддержал отчим. Вполне понятно, что после прижигания гланд не всё ещё зажило, как следует, и врачи могли придраться.

       И вот тут Николай дрогнул. Ну совсем почти как тот паренёк, который всё-таки получил свою двойку и сразу был отправлен домой. В училище не делали скидку на то, что набор произведён до некоторой степени кандидатов скоропалительно.

        Вдруг захотелось, чтобы на медкомиссии сказали «не годен». Он дождался отчима и заговорил с ним на эту тему:

       – А если вдруг не получится, может, лучше в авиационный техникум? Или в индустриальный?

       Отчим сам прошёл до войны авиационную спецшколу, а потому сразу понял состояние Николая.

       – Бывают моменты, когда от твёрдости, стойкости и воли зависит вся жизнь. Вся. Понимаешь, вся.

      Он говорил о том, что и на гражданке проблем немало, и там не сладко. Что вот эти минуты колебаний и сомнений переживал не один Николай. Но только те, кто преодолели все сомнения, кто показали себя по-мужски стойкими и сильными, могут претендовать в дальнейшем на звание мужчины.

       Колебания длились недолго. И причина была одна – ох, как хотелось туда, на Оку, где не догулял чудесное лето. Где только-только завязались такие желанные и манящие отношения с девочкой по имени Лариса.

      Но слабость была минутной. Физику сдал на четыре и иностранный на тройку.

      Оставалась физкультура. На этот экзамен привели в спортзал, построили в одну шеренгу и стали по очереди вызывать к перекладине. И здесь летние тренировки сделали своё дело. Николай легко подтянулся шесть раз. Ну а успехи у его товарищей были самими различными, у кого-то и никаких.

      Экзамены окончились, и вдруг в училище появились новые кандидаты в суворовцы. Оказалось, что строгость экзаменов превзошла все ожидания, и, когда отчислили двоечников, получился недобор.

       С этой новой командой приехал Прозоров из Полтавы, необыкновенно весёлый, разговорчивый паренёк. Он сразу стал собирать вокруг себя слушателей различный забавных историй. Николай с его первыми друзьями в СВУ Юрой Солдатенко, Володей Корневым, Володей Рыговским с удовольствием слушали шутки-прибаутки. Он в тот день ещё не знал, что окажется в одном взводе с Прозоровым, и что этот паренёк станет неизменным участником училищной самодеятельности, и даже будет вести вечер, посвящённый двадцатилетию училища.

        Мандатная комиссия проходила в кабинете начальника училища. Кабинет большой, вытянутый вдоль окон. Массивный стол, к нему, буквой «Т» приставлен другой, для совещаний. Собственно, что описывать? Все кабинеты начальников училищ, да, наверное, и других начальников и командиров военных учреждений были похожи как две капли воды.

        Едва завершились экзамены, всё закрутилось в бешеном ритме. Не может быть в любой военной организации никаких пауз. Ещё не окончилась мандатная комиссия, а уже старшина роты Петушков вместе с заведующим вещевым складом начал выдавать суворовскую форму первым счастливчиком. В этот день счастливчиками считали себя все, кто пошёл испытания. Те, кто сошёл с дистанции, кому оказалась не по душе воинская дисциплина, уже покинули училище.

        В коридор перед дверью в кабинет начальника училища заводили по отделениям. Ребята сидели притихшие, стараясь скрыть волнения.

       Офицер-воспитатель называл того, кто должен был идти на мандатную комиссию:

       – Анатолий Козырев!

       Высокий паренёк, подтянутый, крепкий скрылся в дверях. 

        – Владимир Рыговский… Роман Губин, Владимир Орлов…

        Все пока без воинского звания, все пока просто мальчишки, ещё только привыкающие к дисциплине и порядку. Но они, входя в кабинет, уже докладывали по-военному.

       Настала очередь Николая.

       Ступив на ковровую дорожку в кабинете, он сделал несколько твёрдых шагов к столу. Именно твёрдых шагов, строевыми эти шаги назвать было рано. И доложил:

         – Абитуриент Николай Константинов прибыл на мандатную комиссию. 

         За массивным двух тумбовым столом он увидел генерала, за столом для совещаний командира роты, ещё каких-то офицеров, которые часто встречались в училище. То есть в лицо Николай знал уже, всех, а вот по должностям только командира роты, ну и, конечно, он не мог не догадаться что прямо перед ним начальник училища генерал-майор Костров Борис Александрович. Даже каким-то совершенно непостижимым образом поникло в ряды поступающих в училище то, как суворовцы называли меж собой генерала: «Бак». Но звали так вовсе не потому, что он был уже несколько полноват, а просто по первым буквам – БАК, то есть Борис Александрович Костров.

       – Вопросов нет. Экзамены сдал с одной стройкой по-иностранному, остальные четвёрки, физически подготовлен.

      – Вы твёрдо решили стать офицером? – спросил генерал.

      – Твёрдо!

      – К нам вопросы есть?

      – Вопросов нет.

      – Я поздравляю вас с зачислением в училище! – сказал генерал. – С этой минуты вы – суворовец. И обращаться к вам будут суворовцев Константинов.

      – Спасибо, – сказал Николай и уже как-то чуточку залихватски. – Разрешите идти?

       А через пару минут он уже был на складе, и старшина роты подбирал для него по размеру гимнастёрку с алыми погонами, на которых золотистыми буквами было начертано Кл СВУ, брюки с такими же алыми лампасами и фуражку с околышем алого цвета. Ну и, конечно, шинель, парадно-выходной мундир с золотистыми галунами, да и всё прочее, что входит в комплект военной формы одежды суворовца.

      Но, прежде всего, выдали повседневную форму, в которую все поступившие в училище вчерашние штатские мальчишки, а теперь суворовцы, немедленно переоделись.

       Как же захотелось вот сейчас, сию минуту, по мановению волшебной палочки перенестись на берег Оки, чтобы предстать в столь бравом виде перед Ларисой.

       «Да, полно, в бравом ли виде?» – тут же подумал самокритично, разглядывая себе в зеркало.

       Это лишь в первое мгновение он показался себе бравым, а потом всё-таки заметил, что мешковат, неуклюж пока в форме, товарищ суворовец. Она ведь должна сидеть, как влитая. И тут же обратил внимание, как сидит она на Володе Корневе, на Юре Солдатенко… Да ведь это и понятно. У них отцы – полковники. Наверняка уж отцовскую форму примеряли, наверняка знакомы с теми неведомыми для непрофессионалов таинствами её ношения.

       Но всё это пустяки, всё это – дело наживное. И Николай с необыкновенной радостью сказал:

       – Сегодня самый счастливый день в моей жизни!

       Володя Корнев, тоже остановившийся у зеркала, поправил гимнастёрку, разогнал под ремнём складки, да так, словно дело это для него привычно и обыкновенно, поглядел на него и ответил:

       – Да, славный денёк. Теперь бы в город, а? Все девчонки наши.

       А на следующий день начались занятия, и, конечно, самыми первыми занятиями были строевые. Нужно было к 1 сентября вот из таких мешковатых, непривыкших к военной форме мальчишек сделать хотя бы отчасти суворовцев не только по имени, но, сколь возможно, по существу. Сделать суворовцами хотя бы внешне, ибо для того, чтобы заслуженно назваться суворовцем, необходимо, конечно, время.

      

   

 

 

                                         Глава четвёртая

                     Первая картошка и ожидание «маслянок»

 

       После занятий короткий отдых и построение на обед. Столовая в том же здании, в подвале, но это вовсе не означает, что достаточно спуститься по лестнице и занять свои места за столами. Нет. Сначала надо выйти на улицу и немного пройти строем, закрепляя навыки, полученные на занятиях по строевой подготовке, да ещё  и песню разучить.

       Энтузиазму прибавило то, что неведомо откуда пришёл слух, будто вновь набранную роту могут взять в Москву уже на предстоящий военный парад 7 ноября 1963 года.

       Занимались старательно, стремились и выправку приобрести и шаг строевой отработать, но нелегко это было – ноги гудели в конце дня. Вот и замешкался суворовец Николай Константинов, опоздал в строй на обед. Не один опоздал, с ним опоздали ещё три или четыре суворовца. Тут же и первый наряд вне очереди.

       Правда, наряд довольно странный. На следующее утро, вместо занятий всех наказанных за опоздание в строй отправили на кухню, где их тут же усадили чистить картошку.

       Товарищи вышагивали строевым по два часа в день. Строевые занятия были приоритетными. Командиры понимали, сколько посыплется насмешек со стороны уже истых суворовцев, которые уже через несколько дней вернутся в училище с каникул. Так что наряд получился своеобразным отдыхом. Никто из наказанных, как выяснилось, премудростями чистки картошки не владел. Разве что Константинов немного. Когда он с мамой и отчимом жил в Старице, старинном районном городке на Волге, что раскинулся на её берегах выше Калинина по течению, то по возвращению из школы приноровился делать картофельные оладьи. Мама научила. Надо было самому почистить картошку, а потом потереть её на тёрке. Но там речь шла о трёх-четырёх клубнях. А здесь?! Здесь нужно было начистить целый бак. Но когда этот бак начистили, принесли ещё один. Словом, может и легче, чем строевая на жаре – лето выдалось знойным до самого конца августа – но тоже не рай. Правда, после того, как выполнили задание, им принесли кофе с булочками. Это блюдо было постоянным на втором завтраке в училище. Обязательно какое-то второе, ну там мясо или рыба с гарниром, а потом кофе с булочкой. Булочки же были необыкновенными. После четырёх часов занятий каждый суворовец мог проглотить, пожалуй, с десяток таких булочек, которые буквально таяли во рту.

     И вот желание сбылось. Труженикам кухни позволили съесть этих булочек столько, сколько душе угодно, ведь не секрет, что такие вот блюда готовятся не тютелька в тютельку по количеству суворовцев, а с хорошим запасом, особенно когда всё училище в сборе.

      Выпили штрафники внеплановое кофе, съели нештатные булочки, и их отпустили в роту. Отбыли наказание. На первый раз хватит. А там – построение на второй завтрак. И снова в столовую, теперь уже строем, со своим взводом. И снова после второго блюда кофе и булочка с кофе. Константинов шутил, что совсем неплохо сходить в такой наряд, даже вне очереди.

       Кормили в училище очень даже неплохо. Прежде, в домашних условиях, Николай не задумывался о еде. Ну, нравились одно время картофельные оладьи, вот научился их делать. А так, он даже и вспомнить не мог, чем кормила его мама. Готовила она очень вкусно, но обычно он спешил скорее перекусить, сделать уроки и мчаться на велосипеде к друзьям. Это в Старице, ну а в Калинине и других развлечений было достаточно.

       Только в суворовском и стал замечать, что дают на первый завтрак, что на второй, что на обед, а что на ужин. Естественно, нагрузки не те уж, что дома, а перекусов в течение дня уже не было. Вообще запрещалось что-либо из съестного хранить в прикроватных тумбочках.

       Наверное, каждый суворовец-выпускник – бывших суворовцев не бывает – способен воспроизвести примерное меню тех давних лет, когда сам носил суворовскую форму. Первый завтрак – лёгкая закуска, ну там ещё яичко всмятку или пудинг, порция повидло, кусочек масла, чтобы можно было сделать бутерброд, и, конечно, чай. После этого – четыре часа занятий. Конечно, занятия в основном проходили в классах, или в спортзале, то есть в помещениях. Но строевая на улице, тактическая подготовка, на которой отрабатывали действия, сначала обычные, за рядового солдата, а затем, за командира отделения, на улице. Огневая подготовка частично в классе – теория, – ну и в тире. В тире учились стрелять из автомата, но только холостыми патронами.

       Для выполнения начального упражнения учебных стрельбы выезжали на стрельбище гвардейской мотострелковой дивизии, которая дислоцировалась в городе. Стрельбище же и тактические поля были за городом, выше по течению, и называлось всё это Путиловскими лагерями. Именно лагерями, а не лагерем.

       Одним словом, нагрузка и в обычные учебные дни была достаточной, чтобы человек мог проголодаться. Потому то и делали второй завтрак после четырёх часов занятий.

       Затем было два часа занятий и после них короткое личное время, в которое можно было сходить в буфет, потом до самого обеда спортивные мероприятия, участие в секциях, хотя иногда распорядок пересматривался, и сразу после личного времени шла самоподготовка, которая разделялась обедом на две части.

       Обед был обычным – закуска, первое блюдо, второе блюдо и компот. Необычным было то, что готовили в суворовском военном училище очень вкусно.

       После обеда короткий отдых в тридцать минут – это было определено Уставом внутренней службы, подтверждалось иногда приказами, а потому оставалось незыблемым на все времена. Далее самоподготовка, полит массовое время, в которое поводились комсомольские собрания, устраивались встречи с интересными людьми, ну и прочие мероприятия.

       Затем ужин, который опять-таки по блюдам был традиционным, а вот по качеству все приёмы пищи были удивительными. Вряд ли каждый, кто учился в училище, мог так писаться в домашних условиях. Тут важно уточнить, что в советское время, особенно в 60-е – 70-е годы никто по поводу разносолов на столе не заморачивался, точнее, большинство советских людей не заморачивалось, а уж тем более всё это было как-то не очень важно в детстве, отрочестве, юности.

       Правда, в военных училищах к еде относились с большим вниманием, да и понятно. Уставали ребята на занятиях. Энергии расходовалось много.

       Что же касается приготовления пищи, то добрые, достойные подражания традиции были очень сильными и жизненными.

       Автору этих строк приходилось во время очень частых посещений уже не Калининского, а Тверского суворовского военного училища, в котором учился сын Дмитрий, выступать перед суворовцами с лекциями, беседами, доводилось и бывать в суворовской столовой. Как же после встречи не посидеть за столом с командирами. И если в войсках на такие вот посиделки обычно приносили что-то из магазина или буфета, то в суворовском училище довольствовались тем, что ели суворовцы, и ничего другого было и не надо. Ну а известно, что в условиях армейских с каждой сотни довольствующихся можно безболезненно и без ущерба накормить десять человек.

       А тут уж как не отведать именно тех блюд, которые на столе у суворовцев – как же в детстве-то хоть этаким образом не побываешь.

       Конечно, всё то, о чём я упомянул в своём отступлении от сюжета, не было ещё известно герою повествования суворовцу Николаю Константинову, точнее он такие детали не анализировал и о них не задумывался.

       Для суворовцев нового набора было важнее другое.

       Вечерами, в личное время нет-нет да заговаривал кто-то о том, что вот, уже через пару дней приедут суворовцы старших классов. Как-то примут они новичков целую роту новичков, которые влились в строй не с пятого класса, а сразу в девятого.

       Володя Корнев успокаивал:

       – Ничего страшно. Что нюни распустили? Познакомимся, подружимся.

       – А ты читал Куприна «Кадеты»? – продолжал суворовец Наумов, щупленький паренёк, явно робкого десятка.

       – Конечно. Как решил в училище идти, первым делом прочёл. Ну и что? Что там страшного?

       Николай стал прислушиваться к разговору. Он был начитан, потому что и у мамы и отца библиотеки очень хорошие. Но в маминой библиотеки собрания сочинений Александра Иванович Куприна не было. У отца эти шесть темно-зелёных томов стояли на полке. Но в Москве. Когда гостил в Москве, не до чтений было. Ездил то к одной бабушке, то к другой, то к родственникам на дачу. Ну а лето, конечно, в деревне проводил. Так что не читал. А повесть эта «Кадеты. На переломе», особенно и не переиздавалась.

       Наумов же не унимался. Стал рассказывать содержание. И картина перед ребятами вставала не очень весёлая.

       Слушая о том, каким издевательствам подвергся воспитанник Буланин, главный герой повести, едва переступив порог военной гимназии, ни Наумов, ни остальные ребята, не могли понять причин такого вот тягостного положения младших. Куприн много раз прямо заявлял, что и Буланин, главный герой повести «Кадеты (На переломе)» или часто ещё употребляется наоборот – «На переломе (Кадеты)», и юнкер Александров, главный герой романа «Юнкера», написаны им с самого себя. А когда просили рассказать военную биографию, тоже предельно точно отвечал, что вся она заключена в «Кадетах», «Юнкерах», «Поединке» и ряде других военных произведений.

       В «Кадетах» всё получается так, что увиденное маленьким Сашей Куприным в тогда ещё не кадетском корпусе, а военной гимназии, является пародией на кадетские корпуса. Так ли это? Да, отвлекаясь от сюжета повествования, подтверждаю – действительно так.

       И лишь с высоты нашего нынешнего опыта мы в состоянии понять, в чём же дело? Просто мы совсем недавно были свидетелями отчаянных попыток превратить суворовские военные училища в те же пародии, которыми стали в своё время военные гимназии, причём стали не сами по себе и не стараниями командиров и преподавателей, служивших в них, а стараниями тайных врагов России, зараженных разрушительным либерализмом.

      Военные гимназии были плодом либеральных реформ военного министра Милютина, действовавшего примерно так, как в наше время действовал его идейный преемник Сердюков. Отличие одно… Милютин имел военное образование, окончил Императорскую военную академию, участвовал в боевых действиях по разгрому Шамиля на Кавказе, получил ранение. Затем был назначен профессором Императорской военной академии по кафедре военной географии и статистики. Ещё во время службы на Кавказе, написал «Наставление к занятию, обороне и атаке лесов, строений, деревень и других местных предметов», а позднее «Историю войны 1799 г. между Россией и Францией в царствование императора Павла I». Трудно понять мотивы деятельности заслуженного генерала. Наверное, вмешалась политика, вмешались какие-то силы, воздействовавшие в то время на многих государственных деятелей – не все могли противостоять этим тайным силам, и иные сгибались под их натиском. Не нам их судить после того, что на наших глазах и при нашем молчаливом созерцании был разрушен могучий Советский Союз и разгромлена без войны его действительно непобедимая армия. Сколько времени и силы потребовалось, чтобы её возродить!

      Ну а не так давно разрушителем стал известный всем специалист мебельных дел Сердюков. Он, в отличии от Милютина, службу в армии (срочную) окончил ефрейтором, а затем, до «удачного поворота судьбы» торговал мебелью, и ни к тактике, ни к оперативному искусству, ни тем боле к стратегии отношения никакого не имел. Ничего не понимал он и в Военном образовании. Недаром, придя к власти в армии, тут же сместил заслуженного боевого генерал-лейтенанта Олега Евгеньевича Смирнова с должности начальника управления Военного образования и назначил туда одну их своих «амазонок». Смирнов окончил Ленинградское суворовское военное училище, Московское высшее общевойсковое командное училище, Военную академию имени М.В. Фрунзе, Военную академию Генерального штаба, в которой впоследствии служил под началом генерала армии Игоря Родионова. Сменившая же его мадам командовала не то детсадом, не то яслями, где едва усидела на должности, а потом сразу по-сердюковски взлетела на такой пост. Сия кичливая амазонка, упивавшаяся властью, начала уничтожение суворовских военных училищ. Суворовцев лишили права участвовать в парадах, офицеров-воспитателей – кадровых военных – убрали из училищ. А тем, кто остался там работать, уже в запасе, запретили ходить в военной форме, чтобы «не травмировать души воспитанников». Прислали «дядек» и «тёток» уборщиками, да и много ещё жутких «чудес» натворили. Словом смердяковцы калечили суворовские военные училища, как когда-то калечили кадетские корпуса милютинцы. «Амазонка» же собирала непрерывные совещания и оглашала премудрости – мол, кормить в училищах только обедами. Завтракать и ужинать суворовцы и курсанты должны дома. Ей возражали, мол, не все же местные, есть и из других городов. «Не брать из других городов – требовала мадам – Москвичи пусть учатся в Москве, Петербуржцы – в Петербурге и так далее. А если в городе нет училища – «от винта». Опытные, убелённые сединами начальники училищ её не устраивали. Началась чистка. Достаточно сказать, что начальником Московского суворовского военного училища она успела назначить своего приятеля физрука не то детсада, не то яслей, который вылетел как пробка из бутылки, едва Министерство обороны возглавил генерал Армии Сергей Шойгу.

      Ну а что получилось из милютинской реформы, Куприн описал достаточно подробно в повести «На переломе. (Кадеты)»

      Словом, получается, что действия умного разрушителя столь же опасны, сколь и действия разрушителя безумного.

      Я могу сравнить обстановку ярко и безусловно талантливо описанную Александром Ивановичем Куприным с той, что была в суворовских военных училищах, созданных Сталиным. Точнее, мне легче говорить о той, что сложилась в 60-е годы, когда я был суворовцем Калининского СВУ, и в 90-е годы, когда суворовцем Тверского (в прошлом Калининского СВУ) был мой сын.

 

        Но суворовец Константинов и его товарищи ничего этого не знали, а слушали лишь рассказы о тех страстях, которые им доведётся испытать уже в ближайшие дни, когда явятся в училище такие вотГрузовы, что описаны Куприным. Быть может, придётся подставлять головы под «маслянки» – удары по голове сначала концом большого пальца, а потом дробно костяшками всех остальных, сжатых в кулак.

        Наумов стал пугать и какой-то ещё совсем неизвестной ребятам «присягой», заключающейся опять же в жестокостях. Тут уж стали и другие рассказывать понемногу. Просачивались из войск слухи. Собираются, мол, старослужащие и вызывают молодого солдата. «Письма домой пишешь?» А тот и не знает, как правильно отвечать. Наугад говорит: «Пишу!». Приговор «старичка»: десять горячих на перегруз почты. И снова вопрос: «Так пишешь домой или нет?» «Молодой» отвечает: «Не пишу!». И снова приговор: «Десять горячих за непочтение родителей».

     Ну а десять горячих – это у кого и на что фантазии хватит. Ложку раскаляли и били ею по мягкому месту, а то и кружкой, словом, что под руку попадётся.

      Ну что тут сказать? О чём могли подумать суворовцы, которые только что стали суворовцами? Ведь они вливались уже в учебный поток. В училище было две роты выпускных, две роты предвыпускных и одна рота, в которой учились сверстники суворовцев вновь набранной роты.

       Причём все роты были ротами «семилеток», такое название надолго укоренилось в связи с начатыми новыми наборами после восьмого класса на три года. Таких суворовцев меж собой окрестили «трёхлетками».

       Вот так. Рота из ста человек, причём ещё не сколоченная, не слившаяся в единый коллектив, оказывалась против пяти рот, прошедших, пусть и не очень жёсткие, но и не снившиеся на гражданке огни и воды.

       А Наумов продолжал нагнетать.

       – В роте нас трудно достать. Здесь командиры. А вот кто попадёт в санчасть, там держись.

       Ну что же, оставалось ждать. А так хорошо всё начиналось…    

 

 

       

 



Век Золотой Екатерины. Глава 3

 

  Было ясно, что нелегко скрыться беглецам в стране, где всё чужое и где не найдёшь ни союзников, ни сочувствующих. Как-то должны рано или поздно о себе заявить. Шведские власти уже на следующий день разослали приметы беглецов во все кирки, во все населённые пункты. Ездили по округе гонцы, объявлявшие о том, что за помощь в поимке беглецов будет дано крупное вознаграждение.

         Ну а надежда на то, что сгинули беглецы, погибли, была слабой. Шведы знали стойкость русичей, знали их выносливость, знали отвагу. Победу под Нарвой они приписывали скорее безумной политике царя, поставившего во главе своего войска предателей и трусов, да закупившего у них же, у шведов, негодное вооружение, а вовсе не тому, что русские солдаты плохо удар держали.

       По всей округе было объявлено, что ушли трое русских, и что забрали они у часового ружьё с боевыми зарядами. Предлагали остерегаться, не спешить самим задерживать беглецов, а немедленно сообщить властям. Не устраивала власти любая потасовка, поскольку в ней мог погибнуть наиболее ценный для них русский – князь Трубецкой. Остальные особой ценности не представляли, но всё же решили их держать на всякий случай. Вдруг да понадобится менять на своих, попавших в плен. Хотя война началась лихо и бодро. Царь, правивший Россией сам по себе никакой угрозы как военачальник не представлял.

       Шведский король и его окружение знали многое такое, о чём мыслящие русские могли только догадываться, ну а не слишком мыслящие и не подозревали вовсе.

       

       Тревожную ночь провели беглецы. Волчий вой время от времени повторялся, но уже на некотором отдалении.

       «Неужели ушли? – думал Трубецкой. – Но что нам это даёт? Покинуть своё убежище? Но встреча с волчьей стаей в поле или на дороге может окончиться плачевно».

       И вдруг он вспомнил о запасах продовольствия – о туше кабана, разделанной и уложенной за строением. В строении то всё же удавалось поддерживать некоторое тепло. Потому и хранили на улице, засыпав снегом.

      Выходить в темноте было рискованно. Пришлось ждать до утра. Подумал о том, что неспроста волки копались за строением. А если они и не собирались проникать внутрь, если…

     Утром предположение подтвердилось. Остатки кабана растерзали и уволокли.

      Теперь лишь туши убитых волков валялись близ строения. Их отнесли подальше и присыпали снегом.

      День занимался медленно. Беглецы молча делали какие-то нехитрые дела. На текущий день, ну может ещё на два мясо осталось. Накануне сварили много, впрок. Но что же дальше? Еды вообще никакой. Так хоть сдабривали кабанятину травяными гарнирами и кое как жевали, хотя пища такая надоела смертельно. А что же теперь?

       Поочерёдно дежурили на чердаке, вглядываясь в том направлении, где был посёлок. Конечно подступы и с других направлений обозревали, но всё же главная опасность была со стороны посёлка. Могли ведь и просто за сеном явиться поселковые жители. Ну а теперь, когда пошумели, как знать, может, кто-то захочет поинтересоваться, что был за шум.

        Когда уже совсем развиднелось, послышался лай собак. Лай приближался.

        – Ну вот и всё, – скорее не с ужасом, а с некоторым облегчением сказал Вейде. – Это явно за нами…

       С облегчением, во-первых, потому, что, если долго ждёт человек неминуемой опасности, порою, даже успокаивается, когда она открывается. Можно действовать уже в конкретной обстановке. Да и оказались беглецы в таком положении, что и выхода не видно… 

       Фигурки людей приближались. Было не менее десяти человек. На некоторых уже можно было разглядеть военную форму. Несколько человек держали собак на поводках.

       Трубецкой посмотрел на своих спутников, тихо сказал:

        – Сопротивление бесполезно. Что можем с одним ружьём? Только разозлим. Собаками затравят.

       Бутурлин и Вейде молчали. Да и что было говорить.

       Было видно, что по снегу идти трудно. Вон сколько навалило за минувшие дни! Скоро можно было различить ружья в руках солдат. Они держали их наизготовку.

       Солдаты приняли что-то наподобие стрелковой цепи. Впереди шли люди в штатском с собаками. Видимо, местные. За цепью пробирались сквозь сугробы офицер и ещё какой-то с виду важный господин.

       – Ясно. Идут за нами. Вон, какой-то вельможа, – указал Трубецкой. – что ж, придётся сдаться, – прибавил он. – Только выходим сразу с поднятыми руками. Ружьё оставим здесь. Ещё начнут стрелять, если увидят, что мы вооружены. Держите себя спокойно, с достоинством. Грубить не надо. Те, кто за нами пришли, не виноваты, что мы проиграли…

       – Ещё под Нарвой, – уточнил Вейде.

       – Что, под Нарвой? – не понял Бутурлин.

       – Проиграли под Нарвой… ну а здесь, какой уж проигрыш? Сделали всё, что могли, – сказал Бутурлин специально для Трубецкого – мол, понимаем, что так уж получилось…

       А шведы между тем подошли совсем близко. Собаки заволновались, залаяли. Группа замедлила шаг.

       – Выходим, пока собак не спустили. Выходим с поднятыми руками, – сказал Трубецкой.

       Сам шагнул первым. Остановился, поднял руки, махнул платком, который когда-то был белым. За ним шагнул в неизвестность Бутурлин. Вейде вышел последним.

       Было видно, что вельможа что-то говорит офицеру. Тот подал какую-то команду, и солдаты, обогнав людей с собаками, пошли вперёд с ружьями наперевес.

       За ними двинулся ещё один в штатском, на которого сначала Трубецкой не обратил внимания. Он оказался переводчиком. Приблизившись, спросил на довольно правильном русском:

       – Кто здесь князь Трубецкой?

       – Я, – сказал Иван Юрьевич и сделал шаг вперёд.

       – Идите за мной! – сказал переводчик.

       Трубецкой сделал несколько шагов, обернулся. Бутурлин и Вейде так же стояли перед шеренгой солдат. Мелькнуло опасение: «Вдруг их расстреляют?!»

        – Что будет с моими спутниками? Они не виновны в побеге. Это я их подговорил…

       Переводчик посмотрел на князя и сказал:

       – Этого я не знаю. Велено арестовать вас и отвезти в Стокгольм.

       – Я не пойду без своих спутников! – решительно сказал Трубецкой и попытался вернуться назад.

       По знаку переводчика путь ему преградил солдат.

       – Им смерть не грозит, – успокоил переводчик. – Будет наказание… Для всех будет лучше – и для вас, и для них – если пойдёте сами, иначе вас поведут солдаты.

       Вельможа оказался знакомым – Трубецкой видел его несколько раз во время бесед, на которые его приводили до побега.

       Он что-то сказал, и переводчик перевёл:

       – Побегали? Видите, что бесполезно? Далеко не ушли.

       Трубецкой промолчал. Не стал говорить, что вот, мол, волчья стая помогла, по которой стрелять пришлось, иначе. А что иначе? Он уже давно понял, что побег из Швеции невозможен. Причём, ни летом, ни зимой. Зимой сугробы, холод, да и хищники бродят по лесам. Летом такое количество заливов, рек, болот топких, что и не счесть.

        Трубецкого усадили в карету вместе с вельможей, его спутников скрутили и бросили в санную повозку.

        Ехали недолго. Вскоре показались знакомые месте. Не так уж и далеко удалось уйти от места содержания под стражей.

       На этот раз пленников разделили.

       Трубецкой не ведал, куда отправили Вейде и Бутурлина. Лишь значительно позже он узнал, что Вейде посадили в тесную коморку, морили там голодом и он чудом остался жив. Нелегкой была и участь Бутурлина.

       Самого же Трубецкого заперли в доме, где, как он узнал, держали осуждённых на смертную казнь перед свершением приговора. Этакое помещение для покаяния. На ночь в комнату сажали двух караульных, которые отвечали за его содержание под стражей, хотя и так уж ясно было, что больше на побег он вряд ли решится.

        Так продолжалось несколько дней. Кормили несносно, поговорить было не с кем. Солдаты угрюмо молчали и внимательно следили за ним, связанным на ночь. Он ждал вызова на беседу. Понимал, что всё ещё нужен шведским властям. Планы в отношении него пока не отменены.

        Наконец, однажды утром пришёл тот самый вельможа, который забирал его из укрытия, в котором прятались беглецы.

        Усиленная стража сопровождала его. Трубецкого это даже немного развеселило. До побега его водили под конвоем двух солдат. Теперь прибыли за ним аж пять человек. Все с ружьями. Завязали руки за спиной, повели. Вельможа не проронил ни слова. Может, потому что не было переводчика.

        В добротном доме какого-то важного чиновника руки развязали, втолкнули в комнату, где были уже знакомые лица.

        – Ну что, помог вам ваш царь Питер? – с издёвкой спросил вельможа, с которым прежде уже не раз беседовал Трубецкой. – Ему сообщено о том, сколько генералов у нас в плену. Предложено выкупить. Он не дал никакого ответа…

       Трубецкой молчал, понимая, что не это главное в предстоящем разговоре, что это только прелюдия.

       – Вы должны перейти на нашу сторону. Русскому царю вы не нужны. Вы должны стать правителем России и работать в союзе со шведским королём на благо двух стран, – начал вельможа.

       Трубецкой прекрасно понимал, что о благе двух стран – пустые слова. Сказали бы уж – во благо Швеции. Россия всем нужна лишь как сырьевой придаток, да источник дешёвой рабочей силы.

       Вельможа пристально посмотрел на Трубецкого и снова заговорил:

       – Россией управляет не Пётр. Пётр в Бастилии, в железной маске. Никто не знает, кто спрятан под маской, никто не знает, что это царь Пётр. Если будет попытка освободить, его убьют. Настоящий Пётр написал шведскому королю. Смог передать просьбу о помощи. Шведский король хочет помочь, но вытащить Петра живым, невозможно. Невозможно… Но надо что-то делать. Его величество король выбрал вас, князь Трубецкой, потому что вы имеете права на престол русских царей.

      – И когда надо сесть на престол русский? – спросил князь Иван Юрьевич, едва скрывая сарказм. – Завтра? Я готов завтра стать царём.

      – Для того надо разбить войска самозванного Питера, – недовольно возразил вельможа и сделал паузу.

      Трубецкой никак не мог понять, к чему клонит этот его оппонент. Посадить на трон? Если это даже и было возможно, то безо всяких гарантий для самих шведов. Тогда что же?

      Вельможа и не скрывал планов…

      – Вы готовы быть царём? Хорошо. Тогда будем делать это вместе. Вы напишете письмо русской знати, которой вы хорошо известны. Расскажете, что на троне самозванец, назначенный в Европе. Вы напишете, что придёте с нами и сбросите самозванца. И тогда вы будете править Россией в союзе с королём Швеции.

       – Письмо я такое писать не буду, – твёрдо сказал Трубецкой. – У меня одна голова… И у меня в России жена и двое дочерей. Пётр или как вы говорили, Питер, казнит их.

       Он специально принял игру. Питер так Питер… пусть будет Питер. Потом разберёмся, что к чему. Уж больно много фактов, которые вопиют… Нарвский позор невероятен. Тридцать шесть тысяч против менее чем двух! С таким перевесом не мог одержать победу разве что бездарь или… Вот об этом «или» и приходилось теперь размышлять. Трубецкой верил и не верил в подмен, которая казалась невероятной. Но шведы втолковывали ему, предлагали вспомнить, с кем царь Пётр отправился в европейское путешествие и на какой срок? Вместо нескольких недель он там провёл два года. Как мог царь бросить страну на два года? А вернулся с кем? С одним лишь Меншиковым. Остальные сгинули, потому что хранить тайну согласился только Меншиков. Вот и уцелел.

        И какие указы царь слал в Россию из-за границы?

        Во время одной из бесед шведский вельможа спросил:

        – Вы помните приезд царя в Россию? Вы ничего не заметили странного в нём?

       – Нет… Ничего не заметил…

       Трубецкой сказал неправду. Ему в первую минуту показалось, что царь подрос за время поездки на два с лишним вершка… *(вершок – ок. 4.5 см)

И это за год с небольшим? Многовато. Пётр выехал из Москвы 10 марта 1697 года. Стоп… Трубецкой не мог так назвать мысленно этот год. Для него год начала посольства – 7205 от Сотворения Мира, а год 1698, когда 25 августа царь вернулся в Москву, 7206-й.

        И что началось потом? Что произошло? Страшные месяцы стрелецкой казни.

        – Мы получаем данные из Москвы, – сказал вельможа. – Вас не удивили зверства казни стрельцов?

       Хотел Трубецкой сказать, мол, сами-то каковы? Как к пленным относитесь? Сколько уморили, пока гнали из-под Нарвы! Но промолчал. Да ведь и что скажешь?! Шведы врагов морили, а царь-то царь – своих соотечественников истязал. До сих пор было жутко вспоминать то, что Трубецкой увидел воочию, вспоминать о том, как и сам чуть не погиб в те страшные дни.

        На беседы вызывали не так уж и часто, но были настойчивы.

        Настаивали на том, чтобы написал письмо русским вельможам, но Трубецкой ссылался на то, что боится за жену и дочерей. И вот однажды вельможа сказал:

        – Вот бумага! Пишите. Пишите письмо!

        – Нет, не буду писать. Можете казнить, но под погибель детей своих подставлять не буду…

        – Жене пишете, пишите жене своей, чтобы приехала к вам сюда, – сказал вельможа.

       – Что? Я не понимаю…

       – Его величество король позволил вам вызвать сюда свою семью.

       Было над чем подумать генералу Трубецкому. Получалось, что он должен сделать заложниками своего пленения жену и дочерей? С другой стороны, он не мог ручаться, что в Москве им будет лучше, чем здесь. Он и верил, и не верил тому, что говорили о царе. Но было и у него время убедиться до Нарвы, что жизнь русского человека для того, кто был на троне – не стоит ни гроша…

 

        Между тем, во время одной из бесед Трубецкой поинтересовался судьбой своих товарищей.

       – Ещё раз заявляю, – говорил он. – Я, именно я уговорил их совершить побег. Они не сразу согласились.

       – Но ведь согласились же, – с ухмылкой отвечал шведский чиновник. – Согласились, а потому виновны.

       – Так что с ними? – не сдавался Трубецкой, намекая на то, что ставит вопрос о судьбе товарищей на один уровень с тем, что предлагается ему шведскими властями.

        – Они наказаны, – неопределённо ответил вельможа. – Или вы полагаете, что мы должны наградить их за побег.

        – Как наказаны? – продолжал задавать вопросы Трубецкой, стараясь вести наступательную беседу.

        – А уж это, князь, позвольте нам решать. И, полагаю, вы не вправе требовать от нас отчёта. Решайте свою судьбу. Она у вас незавидна. Вы в плену, а не у себя дома. И от нас, прежде всего от его величества короля зависит, как для вас всё окончится. А судьба ваших генералов, как их там, кажется, Вейде и Бутурлина, зависит от них самих, от их дальнейшего поведения.

         Только много позже Трубецкой узнал, что лишь его одного оставили в Стокгольме, а остальных развезли по разным городам, держали врозь, причём содержали жёстко. Причём генерала Вейде за побег посадили в погреб, и надолго оставили там в совершенно невыносимых условиях. Не лучшая доля была и у Бутурлина. Да и остальным генералам, которые и не помышляли о побегах, приходилось не сладко. Якова Долгорукова долгое время держали «под крепким караулом», при этом заставляли изучать шведское правоведение и принимали экзамен. Досталось и князю Хилкову, которому разрешили даже написать царю Петру, и он написал: «Нас развезли по разным городам и держат в суровой неволе, никуда не пускают и ни с кем видеться не дают. Царевичу дозволено гулять только с караулом; Вейде

держат в погребу…».

         Но реакции на письмо не было.

         А шведский вельможа торопил Трубецкого с принятием решения. Трубецкой же пытался понять, для чего ему делаются такие поблажки и с какой цель предлагают вызвать в Стокгольм семью? Просто как перешедший на их сторону русский генерал он им вряд ли нужен. Какая польза? Из разговоров он убедился, не без изумления, что положение в стране и силы русской армии шведам очень хорошо известны. Не верилось, что царь Пётр вовсе не Пётр и, как говорится, вовсе не наш, не русский. Но ведь только при не русском правители, отстаивающем далеко не русские интересы, возможно такое положение.

        Из бесед с вельможей он узнал, что вся Западная Европа бурно радовалась «успехам» царя, ставшего сатрапом антирусских сил. Была выбита памятная медаль, где Пётр I изображён на коне с выпадающей из рук шпагой, в сваливающейся с головы шапке и утирающим градом текущие слёзы. Надпись гласила: «И исшед вон, плакася горько».

       Впрочем, «плакася» Пётр вряд ли. За всё своё царствование он никогда не жалел людей, уничтожая их десятками тысяч, ради своих сиюминутных идей.

       Эти факты были пока ещё не известны Трубецкому. Многие злостные деяния царя были ещё впереди.

       Наконец, пришло время, когда Трубецкому пришлось сказать да или нет по поводу приглашения семьи. И он согласился написать письмо. Правда, оставлял окончательное решение за своей женой.

        Размышляя, он пришёл к выводу, что всё не случайно. Ведь его жена – Ирина Григорьевна, урождённая Нарышкина, была не только племянницей матери царя Петра, но считалась и её воспитанницей.

       «Вот куда метят шведы! – понял князь Иван Юрьевич. – Со всех сторон обложить хотят. Да. Я для них лакомый кусок. А вместе с супругой – вдвойне лакомый. Что же делать? Просто сгинуть бесследно в плену? Кому от того польза? А что если затеять с ними игру? Хотят, чтобы писал письма подмётные? Нет, не бывать этому. А вот дать согласие бороться за престол и на шведских штыках в Москву на трон въехать… Отчего ж не обещать несбыточное. Размечтался король, ох размечтался. Не шведам в Москву въезжать. И посильнее враги были, не получилось. А тут слишком силы неравны».

        Он понимал, что такая игра крайне рискованна. Тут либо шведы разгадают и расправятся, либо свои не так поймут – тоже не сносить головы. Царь инородцев жалует. Но тех своих, кто без его ведома с инородцами будет дела вести, неведомо как оценит.

        «Да, была б жива Наталья Кирилловна! Эх была б жива. Мало, ох как мало Господь отпустил её на земле. Сорок два года с небольшим, а сколько сделала!»

        Довелось и самому Трубецкому испытать результаты её дел. Ведь кто продолжил дело супруга, Тишайшим прозванного? Тишайший-то Тишайший, а по-тихому, и с поляками разделался, и Смоленск укрепил, и украйные земли в состав России вернул, и флот начал возрождать, и регулярные войска ввёл. При нём и чины генеральские в армии появились.

        А дело его супруга продолжила, да ещё как! Видел Трубецкой, что все её успехи потихоньку стали Петру приписывать, сразу как в мир иной ушла, так и начали это…

        Ну что ж, слаб человек, ох как слаб. Охоч до славы чужой.

       

       Трубецкой написал письмо, написал, потому что, отчасти, всё-таки поверил шведам. Да, действительно много загадочного в поведении царя после возвращения из заграничной поездки. А ведь супруга князя хорошо знала царя в юности. После его возвращения ей не приходилось видеться с ним, а вдруг да придётся. Вдруг да не выдержит и скажет где-то, мол, нет – не царь это вовсе, не Пётр Алексеевич. Не сносить ей тогда головы. Если причину не подберут, так и без причины убьют, и дело с концом.

        У царя была опора, хорошая опора в его «потешных войсках», а ведь не он их создавал – не он. Создавала его мать – царица Наталья Кирилловна. Вроде как для него создавала, а на самом деле после смерти мужа всерьёз задумалась о царской охране, вот и создала. Слишком зыбким стал престол русских царей после ухода Тишайшего.

       Алексей Михайлович недолго пожил. До сорока семи лет не дожил. Родился в марте 1629 года, а ушёл в феврале 1676-го. Месяц до сорока семилетия не дотянул. На престол ступил шестнадцатилетним и процарствовал двадцать один год. Много сделал, а ведь мог бы и ещё больше. Но, там, наверху, Всевышнему видней, кому и сколько отпустить лет земных.

      Два раза женился, шестнадцать детей произвёл на свет. Тринадцать от первой жены Марии Ильиничны Милославской, троих от Натальи Кирилловны Нарышкиной. Хорошо, когда детей много, плохо, когда у царей они от разных жён и интересы их на престолонаследии скрещиваются. А тут ещё и ранняя детская смертность. Сыновья от первой жены слабы здоровьем оказались: Дмитрий годовалым умер, Алексей шестнадцати лет мир сей покинул, Фёдор, которого Фёдором III в истории нарекли, немного до двадцати одного не дожил. В апреле 1682 года ушёл.

      Был и четвёртый сын – Симеон, который четырёхлетним умер, да Иван V, почти тридцать три года проживший и покинувший сей мир в 1696 году. Дочери тоже не все прожили долго и счастливо – Евдокия шестьдесят два гора прожили и умерла в 1712 году, Марфа 55 лет умерла в 1707 году, а вот Анна в четыре года ушла из жизни, следующая – Софья, о которой разговор особый, поскольку ей довелось потягаться с братцами за престол. Родилась она в сентябре 1657 года, ну а на тот свет её отправили в 1704 году сподвижнички единокровного братца. Екатерина шестьдесят лет прожила, аж до мая 1718 года. И Феодосии выпало за пятьдесят прожить, в 1713 умерла. Ну а самая младшая – Евдокия и месяца не прожила.

         Наталья Кирилловна Нарышкина всего троих детей принесла, но старшим сыном её был Пётр Алексеевич. Родные сёстры Петра Алексеевича – не единокровные, а именно родные были Наталья, которая родилась в августе 1673 года и мир сей покинула в июне 1716 года, на сорок третьем году жизни, а Феодора чуть больше трёх лет прожила.   

      Ушедших в младенческие годы и в детстве не берём, но те, кто прожил достаточное количество лет, судьбы, увы, не устроили, ни Евдокия за свои шестьдесят два года, ни Марфа за 55 лет ни Софья за 50 лет, ни Екатерина за 60, ни Феодосия за 50, ни Наталья (дочь Натальи Кирилловны) за 43 года так замуж и не вышли.

      Супруга князя Ивана Юрьевича Трубецкого варилась в этом обществе, знала, конечно, всех. Лишь на время отошла от общения после замужества своего и рождения дочерей. Была она всего на два года моложе мужа, что в ту пору случалось редко. Обычно женились на молодых. Но семья сложилась добрая.

      Тишайший ушёл из жизни в начале 1776 года. Царице Наталье Кирилловне шёл всего-то двадцать пятый год. Вся жизнь впереди, а тут нависли такие дела! Кто знал, сколько ей на роду написано, кто знал, что восемнадцать лет ей предстоит бороться за положение в обществе своих детей. Здравствовал бы супруг – другое дело. В конце концов, указал бы он твёрдо на наследника. А тут… все ведь права у старшего сына. А старший – от Марии Милославской! В 1676 году здравствовали пятнадцатилетний Фёдор, десятилетний Иван – сыновья Милославской. Сыну же Натальи Кирилловны – Петру – шёл четвёртый год.

       Но самым неприятным для Натальи Кирилловны, что супруг её благословил на царство сына своего от Марии Милославской царевича Фёдора Алексеевича. Её же сына он и не мог сделать преемником по законам, устоявшемся в России. Опекуном Петра он сделал отца Натальи Кирилловны.

       Смерть Алексея Михайловича сразу отодвинуло от престола царицу Наталью Кирилловну. На престол можно сказать вступил Фёдор III Алексеевич, единокровный брат её сына Петра. Ему было 15 лет, Петру шёл четвёртый год.

        Может быть, так всё и осталось неизменным – царствовал бы Фёдор Алексеевич, завёл бы потомство, престол бы в своё время перешёл к старшему из его сыновей. Так и остался бы Пётр Алексеевич братом царя. Сколько таких судеб в Державе Российской!

        Да вот только Фёдор был болезненным с детства. Какое уж тут правление? Ну и Иван тоже не слишком здоров.

      И всё же царь есть царь. Рядом с ним были всегда его советники и любимцы Языков и Лихачёв. Решили они: женить надо царя. Царю Фёдору было девятнадцать, когда 18 июля 1680 года его обвенчали с Агафьей Грушецкой, дочерью смоленского дворянина.

       И надо же – появился сын, наследник престола. Назвали его Ильёй. Это рождение окончательно закрыло путь к престолу сыну Натальи Кирилловны Петру. Да вот только Илья Фёдорович, родившийся 11 июля 1681 года, 21 июля умер, а ещё раньше – 14 июля – умерла его мать – царица Агафья. Не заладилось царствование. Совсем не заладилось. Нарастал династический кризис.

        Царя Фёдора срочно женили второй раз, в феврале 1682 года, когда ещё и года не прошло. Подобрали в невесты Марфу Матвеевну Апраксину, дочь будущего адмирала. Но 27 апреля того де года царь Фёдор умер, не оставив потомства и не успев сделать никаких завещаний по поводу преемника на троне.

       Ну что ж, следующим по старшинству стоял Иван Алексеевич, которому в апреле 1682 года шёл шестнадцатый год. Ну а Петру Алексеевичу, соответственно – десятый год от роду.

       Конечно, преимущество явное у старшего. Но, вспомним, здоровьем сыновья Марии Милославской не отличались. Ну что это за царствование, когда возведённый на престол Фёдор, умер, не оставив наследников.

      Ну а Иван Алексеевич был на основе «эпилепсии, отягощённой цингой» слабоумен. Эпилепсия и цинга преследовали сыновей Марии Милославской.

       

     Вот тут-то и появилась на политической арене царевна Софья, которая включилась в борьбу за престол на стороне Ивана вместе с Милославскими. За Петра же встали Нарышкины, родственники его матери.

         Патриарх Иоаким, чтобы прекратить распри предложил венчать на царство сразу двух царевиче, причём Ивана назвать старшим царём, а Петра – младшим. Регентшей же сделать царевну Софью Алексеевну.

25 июня 1682 Иван V Алексеевич и Пётр I Алексеевич были венчаны на царство в Успенском соборе Московского Кремля.

     И здесь Пётр был несколько ущемлён, поскольку Ивана венчали в шапке Мономаха, в которой венчались все предшествующие цари, а для Петра изготовили копию. Трон же соорудили с двумя креслами.

      Споры на этом не окончились и в конце концов привели к восстанию стрельцов, которое было жестоко подавлено тем, кто занял место Петра Алексеевича.

 

 

В плен к мужу

 

        Путь из Швеции в Россию по нынешним меркам, может, и не самый дальний на земле, в ту пору был долгим и тяжёлым. И местность особая, речная, озёрная, изрезанная топями да болотами, да и дороги не оборудованы даже самыми элементарными условиями, ведь связывало то, что с трудом называть дорогами можно, две воюющие между собой страны.

                                                     

        Пока шло письмо князя Ивана Юрьевича Трубецкого в Москву, пока добиралось из Москвы до самого дальнего имения Трубецких, пока княгиня Ирина Григорьевна, урождённая Нарышкина, приходила в себя от весточки, пришедшей, наконец, от любимого супруга, по которому слёз уже пролила немерено, много воды утекло.

       Она ведь давно уж похоронила или почти похоронила супруга своего. Сколько до того вестей получила из разных источников!? Противоречивыми были те вести и в основном страшными.

       Слухи, порою, столь жестоки, что ужаснее, нежели правда.

       Чего только не наслышалась!? И будто видали, как пал князь в бою, то ли зарубленный саблей, то ли заколотый штыками, то ли разорванный ядрами. И все эти ужасы кто-то лично видел, кто-то лично подтвердить мог.

        Умышленно ли лгали? Может, да, а, может, и нет. Ведь у страха глаза велики.

       Кто-то вышел из нарвского позора царя, сбежавшего и бросившего войско, ожесточённым против ворогов, с жаждой мести, а кто-то и подавленным, сломленным.

      

        Наслушалась сверх меры. В Москве оставаться было опасно. Разнузданные шайки прихлебателей царя, обсевших престол, бесчинствовали и беспредельничали. Кто ж заступиться мог, коли сам ежечасно беды ждал.

         Полностью пребывая в лапах Лефорта и его иноземных сатрапов, добравшихся до горнила власти в России, царь попустительствовал безобразиям. Беспорядки против власти выжигались калёным железом. Беспредел в отношении подданных не только не пресекался, но разрастался при участии самого царя.

       Нововведения сотрясали столицу. Они обрушились сразу. Указы, указы, указы. Поди, угляди за ними. Углядел и не выполнил – кара. Не углядел и не выполнил – кара.

      А когда прокатился по Москве всешутейский и всепьянящий собор, то и за забором княжеского терема стало не отсидеться.

        Было чего опасаться княгине Трубецкой. Сама ещё женщина в самом соку, недавно за тридцать перевалило – дородна, красива. А тут и дочери подрастают. Младшая ещё мала – педофилию царь, натащивший в Россию омерзительных западных ценностей, пока внедрить не сумел. А вот за старшую как не переживать!? Красива, стройна, румяна…

       Ну и поторопилась княгиня Трубецкая покинуть своё столичное пристанище, чтобы укрыться в отдалённых своих владениях. Матушка Русь тем хороша, что не слишком быстро гадость европейская на всю глубину её пронзает.

         Поторопилась и потому ещё, что добрые люди шепнули, мол, сам царь будто о ней расспрашивал. Ну а той, что царю глянется, недолго ходить не обойдённой его горячим вниманием. По-хорошему не пожелает приглянувшаяся особа, так пожелает по воле его дерзостной и бессовестной. И любое сопротивление воле этой за государственную измену почитаться будет. Так и за стрельцами недолго отправиться.

        Если девица глянется, да из семьи знатной, возьмёт её сам, потешится, а потом заставит жениться на ней кого-то из своих сатрапов.

       Ну а коли вдова!? Тут и помех немного. Подумаешь там: хочет – не хочет или памяти мужа верна?! Это не в счёт. Может царь после дела, сделанного и на конюшне иль на чердаке примерно высечь, чтоб другим дурить неповадно было.

       Слушала княгиня рассказы о буйствах царёвых, и страшно становилось. И за себя страшно, а за дочь и того страшнее. А она, дочура-то, расцветала не по годам. Вот уж и жених наметился. Скромно жила семья дворянская, оставшаяся без кормильца – голову кормилец сложил на плахе в дни стрелецкой казни. Ну а семьи стрельцов – это уже сорт второй людишек-то. Терпеть терпели, покуда сидели тихо.

       Нравился паренёк княгине. Хорош жених для дочери – не всё богатством определяется. Богатство и своего довольно. Да вот только как жизнь строить. Он из семьи опальной, дочь из семьи, где отец семейства в плену, если и вообще жив.

       А беспредел в столице нарастал. В дни всешутейских соборов замирала жизнь московская. Сидели бояре да дворяне по дворам, дрожали. Придёт в голову царю в гости заехать, вот тут беда – отворяй ворота.

       Долго потом потехи царя легендами обрастали, и очень многих знатных в будущем людей к небрачным чадам его причисляли. А так или не так, поди разбери. Вопрос тонкий, да и по тем временам научно неразрешимый.

        В каждый собор всешутейский ждали беды, и однажды беда едва не ворвалась в терем княжеский.

       В разгар своих разъездов по Москве остановился царь у ворот терема. То ли сам остановился, то ли подсказал кто, да только заинтересовался он обитательницами. Подсказал кто-то, что стоило бы заинтересоваться всерьёз: вдова в тереме-то. Вдова, да красавица. И дочь у неё, что цветок токмо распускающийся.

       Остановился царь, оглядел ворота мутным взором.

       Прокартавил с европейским акцентом: отчего, мол, ворота заперты, и никто не встречает?

       Кинулись узнать, но тут Меншиков подсказал, мол, вдова-то князя Ивана Трубецкого, что под Нарвой голову сложил.

        Царь посмотрел на него более осмысленным взглядом, заявил, как, мол вдова, вовсе не вдова. И сообщил, что князь Трубецкой в плену у короля шведского. Тот сам отписал о том.

        Какая-то мысль промелькнула. Что-то сдержало на этот раз. Видно, какие-то были в письме моменты, что заставили считаться с Трубецкими.

        Мотнул головой царь и велел ехать дальше.

        Разговор тот передали княгине.

        Сама не слыхала, сама с дочками пряталась в хлеву. Рассудила, что там искать не должны. Наказала сообщить, если войдут, что барыни с дочками дома нет. В гости уехали.

         Решила окончательно, что надо бежать из столицы. Сегодня царь передумал, а завтра?! Кто знает, что будет завтра!?

         Волновалась за дочь, очень волновалось, ведь на выданье почти. Налетят холопы царские, ну и…

         Дочь не очень радовалась отъезду. Печалила разлука с любимым. Но княгиня была непреклонна. Да и дочь понимала, что всяко может случиться, а жених не защита. Если и попробует встать на защиту, то и помочь не поможет, и себя погубит. Как в воду глядела.

         Сидеть бы ему тихо, да не усидел…

         Но это было позже. А перед отъездом удалось свидеться. Ну и случилось то, чего мать боялась. Дочь ведь что решила. Неведомо как сложится, ну и пошла на то, чтобы первым мужчиной в жизни стал не какой-то негодяй из царского окружения, ещё, может и залётный, а свой, родной русский, а роду, если и не очень знатного, но доброго и крепкого.

           Ехала заплаканной. Мать утешала:

           – Да… Хороший парень, очень хороший. И отец бы, думаю, одобрил, да только не хватит сил защитить. От царя нет защиты.

           – Никто, никто другой мне не нужен.

            И не знали они, что возле терема их происходит. Сами уже на дороге были, на той дороге, о которой дворовые то не все знали – много имений у Трубецких, в разных землях те имения. Не говорила княгиня, в которое едет, да ведь совсем-то не укроешь. Кое-кто, прознал, конечно. Кто по случайности прознал, да при себе и оставил, а кто-то специально выяснял, ведь информация денег стоит. Или денег, или милостей.

        Они уж Москву покинули, да с одной дороги на другую свернули, будто беглецы какие, хотя никто их официально не преследовал. Но чуяла княгиня, что может к ней интерес проявиться, ох, как может. И красива она, да и не бедна. В тайнике, что в карете верный и надёжный кучер смастерил, драгоценности увозила. На чёрный день, да и вообще для жизни, которая неведомо как сложиться могла.

          Стоял возле терема добрый молодец, долго стоял. Потом прошёл по владениям княгини. Обещал ей присмотреть за хозяйством, так, на случай. Управляющий-то новый – что за человек?

          И вдруг стук, да властно этак:

          – Отворяй ворота!

          Управляющий бросился отворять.

          Ворвался всадник в кафтане на гарцующем коне, свистнула в холостую ногайка. Поначалу так, жест устрашения:

          – А ну зови княгиню!

          – Нуту, нету княгини. Уехала она.

          – Куда ещё уехала… Требуется она, срочно…

          Управляющий покосился на доброго молодца. Как при нём скажешь? Выдашь княгиню – службы лишишься, не выдашь? Что от этого слуги царского ожидать?

          Тот понял, что поднажать требуется. Сказал:

          – Царю требуется. Срочно…

          Правда молодец добрый понял по каким-то ноткам: врёт, нагло врёт…

          – Нету! – ответил управляющий. – Уехала.

         – Давно уехала?

         – Да нет что б очень.

         – Можно ещё догнать?

         – Можно…

         Молодец добрый хотел упредить, хотел установить управляющего. Но тот поспешил выдать:

         – Можно. Можно…

         – По какой дороге?

         – На Ярославль. В яросл….

         Не успел договорить, сверкнула сабля в руках доброго молодца, и слетела голова с предателя.

         Слуга царский аж в стременах поднялся:

         – Взять!

         Но поди ж ты, возьми сына стрелецкого, сызмальства к бою приученного. И саблей владевшего, и пистолетом, и ружьём.

          Рванулись сопровождавшие царского слугу к нему, а он пистолет выхватил и на слугу наставил:

          – А ну прочь с дороги, иначе всем…

          Не договорил. Выстрелом ружейным от ворот снял его один из сопровождавших слугу царского.

          Всё… Казалось теперь судьба Трубецких решена. Погоня… и конец, а какой и неведомо. Надругаются по началу, а потом там же на дороге и бросят обезглавленными.

         А слуга не спешил. Стоял, несколько обескураженным. Глядел на молодого парня, что этак вот под руку подвернулся. Беспредел беспределом, да только ведь он хотел просто поиграться, за дочкой ухлестнуть княжеской, о которой слышал много. О красе её слышал. Побаловаться? А то, может, и в жёны взять. Приметил, что царь обошёл стороной терем на всешутейском соборе. Значит виды имеет. Отчего не подсуетиться, тем более власти у каждого отморозка в петровском царстве не занимать.

       А тут этакое дело.

       Ну что. Прощать то не след.

       Подозвал верного прислужника:

       – Догнать… скакать хоть до самого Ярославля и догнать… и ко мне доставить.

       На ходу план родился. Бунт во дворе княжеского терема! Чем грозит? Ясное дело. Вот тут и взять как бы под защиту…

      Если бы царю княгиня требовалось, из-под земли бы достали. Все бы имения перевернули. Где ж ей быть-то? Но слуге царскому такой поиск уже не под силу.

       Рванули люди его в погоню.

       А молодец добрый тускнеющим взором наблюдал за всем этим и не знал, что своей смертью спас княгиню, которая на всякий случай не сказала правды своей челяди. А сказала её лишь кучеру, да слугам сопровождавшим, когда уже за Москву выехали. Ну а свернули с Ярославской дороги на Тульскую там, где и внимания-то привлечь не могли. Крюк будь здоров. Но спасительный крюк-то.

       Потому-то очень долго её письмо из Швеции искало, ведь никто не ведал, где искать. Отвезли письмо поначалу в Ярославль, а уж потом верный слуга, по делам туда ездивший, забрал его и привёз в тульские края. Так ведь и вообще могло не добраться в течении многого времени.

       Конечно, письмо вскрыли. Конечно, царю доложили о странном приглашении шведского короля. Посоветовался со знающими. Посоветовали: пусть едет. Только вот поручение ей дать. Секретного свойства поручение. Нужно же знать, отчего король такой интерес к особе Трубецкого проявил.

         Прочитала письмо княгиня и задумалась. Что же делать? К мужу хотелось. Радость то какая – жив. В Швецию не хотелось. Но здесь-то, здесь-то что?!

         Уже два раза, хоть и косвенно, но подвергалась страшной опасности. А тут с письмом вместе и ещё одна весть пришла – о гибели возлюбленного дочери.

          Слёзы, горе. А потом вдруг признание…

       Собственно, мать и так уж заметила неладное в дочери. Да спросить всё откладывала. А тут дочь и сама в ноги бросилась. Брюхата от своего витязя и от спасителя всей семьи.

       Задумалась княгиня над письмом. Ну что ж, к врагам в пасть, к врагам в логово ехать?! А здесь кто, не враги ли? На самом верху враги. И ещё одна мысль завертелась. Надо было спасать честь дочери, да так, чтоб всё было шито-крыто.

 

       В Москве долго не задерживались. Княгиня спешила ещё и по причине интересного положения дочери. Никого не принимала, дочь никуда не отпускала. Не хотела, чтобы заметили, что с нею. Планами своими ни с кем не делилась, но самые близкие слуги не могло не заметить: что-то надумала.

        И вот экипаж готов. Не экипаж – целый поезд. Взять слуг было позволено, и шведами, и царской властью.

         В самый последний момент царёвы слуги любимую служанку велели заменить. Прислали на замену женщину молодую, общительную и, как сразу показалось княгине, слишком развитую и грамотную для такой должности. Старую же служанку княгиня отправила в деревню, строго наказав ей никому ни слова не говорить об интересном положении княжны.

         Княгиня не могла не догадаться, что приставленная к ней дама имеет определённые задания особого характера, возможно, они даже нисколько не относятся ни к ней самой, ни к её супругу. Но делала вид, что не догадывается ни о чём. Единственно что ей не нравилось, так то, что тайну дочери эта служанка будет знать. Как же всё это может отразиться на хитром замысле?

          Служанка же в работе и исполнительности ничем себя не выдавала. Хвалить бы, не нахвалиться, если бы не догадываться о подноготной.

          И вот княжеский поезд из нескольких экипажей отправился в путь.

          Теперь и представить себе невозможно то, что ни князь Иван Трубецкой, ни те, кто его держал в плену, не знали – едет ли или не едет его жена. А если едет, то где находится. Письма не шли быстрее обычного экипажа.

          Ещё недавно выдвигалось русское войско от Москвы на север, к Нарве по совершено безлюдным подобиям дорог. Да и к чему были нужны дороги, если с северным соседом отношения с давних пор были совсем не важнецкими.

          Впрочем, княгине сравнить было не с чем. Это не она, а её супруг выдвигался в сторону Нарвы со своей дивизией. Теперь же на север непрерывным потоком шли грузы. Говорили, что царь затеял грандиозную строку. Возводил на Неве город. Впрочем, об этом княгиня Трубецкая знала не так много.

       Об этой стройке был значительно в большей степени осведомлён князь Иван Юрьевич. Он не мог не заметить обеспокоенности шведов. Те, кто с ним постоянно беседовал, шипели брюзжали. Он не знал, как они оценивают события сами, в своих кругах, но с ним чуть ли не сразу после получения известия, начали довольно интенсивную работу.

        – Царь Питер начал строительство на берегах Невы нового города. Вы это знаете? – однажды спросил Трубецкого шведский вельможа, наиболее часто беседовавший с ним.

        – Откуда же мне знать? Я здесь у вас уже не один год. Супруга, которую вызвал письмом, не приехала. Мне вообще ничего не известно о том, что происходит в России, кроме того, что вы мне сообщаете в наших беседах.

        – Да, да. Это и ясно. Но я хотел спросить вот о чём? Слышали ли вы о таковых планах царя раньше?

        Трубецкой посмотрел на вельможу, слегка морща лоб:

         – О каких планах? Я вас не понимаю.

         – О планах построить город.

         – Ничего не слышал, – твёрдо сказал Трубецкой и сказал абсолютную правду.

        – Тогда ещё один вопрос: известно ли вам, что царь строит город не на пустом месте, а на том месте, где в далёком прошлом уже был город, который ушёл под воду. О нём забыли, а точнее и не знали. И вот он стал медленно появляться из-под воды, из-под земли.

        – Сказка какая-то, – усмехнулся Трубецкой.

        – Это не сказка, далеко не сказка. Это вот появление города из-под воды – одна из причин войны. Одна из причин того, что ваш царь объявил нам войну и напал на крепость Нарву. Знаю: вы сейчас скажете о том, что царь хочет вернуть исконно русские земли. И не думал бы, если бы не этот город, который ему велено скрыть – попросту накрыть, построив на нём другой город, а чтобы скрыть тайну, всех рабочих, строителей, всех свидетелей, которые могут быть опасны, умертвить.

       Шведский вельможа сделал паузу и завершил:

       – Русский царь никогда бы не согласился на такое, поэтому русский царь закован в железо и в маске помещён в крепость, а тот, на кого его подменили, готовит жуткое злодеяние.

 

                               Аудиенция

 

       Вскоре после приезда супруги и дочерей князю Трубецкому сообщили, что ближайший к королю вельможа, фактически управлявшей Швецией в отсутствии короля, приглашает его на аудиенцию.

       Что ж, положение его в плену после приезда семьи изменилось. Он хоть и оставался пленным, но содержание стало иным. Его разместили во вполне сносных условиях и практически уже не охраняли. Куда ему теперь бежать? С семьей не побежишь. Вон, с генералами Бутурлиным и Вейде сбежать не удалось, хотя все в общем-то закалённые были люди, истые армейцы. А тут женщины, а одна дочка и совсем ещё мала. Нет, тут и дня в побеге не продержаться.

       – Настало время решать! – сказал вельможа. – С тем, кто внедрён на русский престол лютыми врагами России или с тем, кто желает вернуть на трон его законного владельцу.

      Трубецкой уже в разных вариациях слышал такой вопрос, но до сих пор не верил или точнее не хотел верить в то, что говорили шведы – его противники. Вельможа словно угадал его мысли. Усмехнувшись, он задал ещё один вопрос:

       – Вы что же, по-прежнему считаете шведов своими врагами, агрессорами, напавшими на крохотную Россию? Нет, это огромная Россия на самом деле напала на крохотную Швецию, – уже резче заключил вельможа. – Разве вы не знаете, кто и кому объявил войну, которую, кажется, зовут у вас Северной? Кто осадил крепости Нарва и Ивангород?

       – Но ведь это русские земли. Русский царь стремился вернуть их. Вслушайтесь в название – Ивангород! – возразил Трубецкой. – Ивангород основан двести с лишним лет назад московским князем Иваном Третьим и в его честь назван. Возьмите летописи. Так сказано: «Повелением великого князя Ивана Васильевича заложиша град на немецком рубеже, против Ругодива города немецкого. На Нарове, на Девичьей горе на Слуде, четвероуголен и нарече ему имя Иванград». Перед нарвским походом я всё хорошенько изучил.

       – Ах, оставьте. Это когда было? Через сто лет после основания город стал шведским.

       – Всего на девять лет! А затем русский воевода Дмитрий Хворостинин разбил ваших соотечественников и по Тявзинскому миру Ивангород снова стал русским градом, – заявил Трубецкой, демонстрируя знания тех краёв, в которых ему довелось воевать, увы, столь неудачно.

        – Но сотню лет назад (1612) город снова стал шведским, и по сей день таковым является.

        – Что ж, если Швеция воспользовалась тяжёлым положением России в смутные времена.

        – Смутные времена? А кто их создал? Ваши же бояре извели своих царей, сначала Иоанна Грозного, затем сына его Феодора Иоанновича!  А не они ли и всех наследников Грозного умертвили?

       «Хорошо знает историю, ой, хорошо, да только передёргивает всё, – подумал Трубецкой. – Не сами, а по наущению иноземцев. Хотя… кто ж заставлял иноземцам кланяться, кто заставлял против своих царей идти? Вот и меня наущают против русского царя выступить. Что они тогдашним предателям талдычили о Грозном или о царе Фёдоре? Может, тоже лгали с три короба?»

        Думать то так думал, но чувствовал, что всё же здесь что-то не сходится. Ни Грозный царь, ни Царь Фёдор по заграницам не раскатывались и из-за границы невероятных указов не посылали в Россию. А тут… Приказал царь заточить в монастырь супругу свою. Почему? У Грозного супруг изводили всё те же слуги иностранных хозяев, неведомо как в слугах таковых оказавшиеся.

        – Мне странно, – сказал вельможа, – как вы не понимаете разницы?

       И изложил примерно то, о чём только что подумал Трубецкой, правда несколько в обращённой к своим интересам интерпретации.

        «Словно мысли мои читает», – подумал князь.

       А собственно читать-то их и не надо было – и так всё предельно ясно, о чём мог говорить и чем мог возражать русский князь шведскому вельможе. У каждого – свой интерес. У Трубецкого – сохранить свою честь, своё лицо, не согнуться перед обстоятельствами и вернуться в Россию. У шведского вельможи цель не столь ясная князю. Вот убеждают его выступить против царя. А это что же? Как будет называться такое выступление? Предательством? Убеждают, что царя подменили. А доказательства? Да. Странного много. Вроде как царь вернулся на сам на себя непохожим.

       Обо всём этом и сам Трубецкой не раз задумывался. Так это или не так, решить было сложно. Показалось, что при первой встрече царь будто и не узнал его. Потом Алексашка шепнул что-то, и царь сразу сделался приветлив и обращаться попытался как со старым знакомым.

       И ведь поручения ответственные давал, и губернатором сделал, затем командование дивизии вручил! Ему, одному из немногих русских.

      «Эх, если бы не этот поход!» – думал князь.

      Действительно, поход во многом подорвал веру в царя. Ну а как иначе, если на глазах Трубецкого ядра, выпущенные из пушек, у шведов перед войной купленных, недолетали до крепостных стен и зарывались в землю на приличном от цели расстоянии? Как не засомневаться, если заряды для ружей оказались негодными?

       А генералы? Иноземные генералы, командовавшие русскими частями и соединениями без знания русского языка? Что они творили. Их деятельность заключалась в основном в садистском истязании русских солдат. А едва жареным запахло, почти все сбежали к шведам.

       А почему царь сбежал, едва получил данные о том, что возглавляемый Карлом XII шведский экспедиционный корпус, заставивший перед этим своим дерзким рейдом выйти из войны союзницу России Данию, морем был переброшен в Пярну (Пернов) и двинулся к Нарве и Ивангороду на выручку гарнизонам?

        Как мог сбежать? Ведь у Петра под ружьём была силища великая. Около 35 тысяч войска! А у шведов?

        – Зачем ваш царь двинул своё войско на Нарву и Ивангород, если воевать вовсе не умеет? – с усмешкой спросил вельможа. – Почему он бросил свои войска? Вы не понимаете? Ещё раз повторю то, что вам неоднократного говорили и я, и другие ваши собеседники. Царь у вас самозванный. Он бросил не свои войска, а чужие. И что удивительного? Надо ли ему было рисковать? В такой схватке, в такой неразберихе, он вполне мог быть убитым на поле боя. Ну а если бы попал в плен!!! Тут уж и говорить нечего. Король наш сразу бы вскрыл весь замысел врагов своих и врагов России. Ведь у нас же – общие враги. Вы этого пока не поняли, но скоро поймёте.

       Снова и снова с ужасом вспоминал Трубецкой ту страшную схватку 30 ноября, когда русские войска были внезапно атакованы шведами.

       Драпанув из-под Нарвы, царь оставил за себя трусливого и никчёмного иноземца фельдмаршала де Круа. Он тут же драпанул, подмазав пятки.

       И вот теперь Трубецкому сообщили подлинные итоги трагедии. Шведский вельможа сказал, что, если у царя, именовавшего себя Петром, было 35-36 тысяч войск при 184 орудиях, а у шведов 8 тысяч при 37 орудиях.

         Русские потеряли около 7000 человек, шведы – 677. В плен к шведам попало 56 офицеров и 10 генералов, ну и немало солдат. По приказу шведского короля был восстановлен мост, чтобы петровские войска могли уйти из-под Нарвы. Выход разрешили, поскольку такое количество пленных шведам было просто не переварить. Сначала бежали те, кто подвергся панике, затем шведы отпустили без оружия и снаряжения всех, кроме тех, кто пожелал сдаться в плен. Шведы взяли трофеями 20 тысяч мушкетов, царскую казну, в которой было 32 тысячи рублей и 210 знамён.

       Не имело таких поражений русское войско даже в самые сложные периоды истории. Напротив, в Невской битве Александр Ярославич наголову разбил шведов, которые нагрузили трупами три корабля. Русские потеряли 7 человек. И вот теперь катастрофа…

       Может быть, шведы преувеличивали? Такая мысль мелькнула у Трубецкого, но он тут же, хоть и с сожалением, но отбросил её. Сам видел катастрофу, видел её до того момента, как потерял сознание, а когда пришёл в себя, его не мог не охватить ужас от того, что предстало перед глазами. Пленные, пленные, пленные… их собирали в колонны, заталкивая в строй прикладами мушкетов. Не церемонились ни с офицерами, ни даже с генералами. Подняли и его на ноги, убедились, что стоит, тоже толкнули к небольшой кучке генералов, построенных отдельно.

       Пурга, сменяющаяся промозглым дождём, ветер, сырость, раскисшие дороги. Просто светопреставление…

       В результате он уже не первый год в плену. А шведский король маневрирует где-то со своим войском, одерживая победу за победой. Да, это не времена Александра Невского, когда шведов попросту не пустили дальше Невы. А теперь Нева во владениях шведских. Вернее, была. Почему-то невские берега, как с саркастической улыбкой объявил собеседник князя, дозволили отвоевать царю, именующему себя Петром.

       – А вы знаете, почему дали успех вашему царю на невских берегах? Там, стал постепенно выходить из-под воды античный город, в древнейшие века затопленный. Город небольшой, но город – каменный. Его надо было скрыть. Королю нашему предложили поставить сверху, на тех фундаментах древних другой город, чтобы скрыть старый. Король отказался – это стало бы разорительно для маленькой Швеции. Это не понравилось неким силам. И ему повелели отдать Неву России. Если бы не повелели, не смог бы царь, именуемый Петром, выйти на берега Невы. Его ратные способности мы уже с вами видели под Нарвой.

       «Что он говорит? Какой античный город? Там ведь леса, болота и топи, – напряжённо думал Трубецкой. – Какие каменные строения? Откуда там они? Что за новые выдумки? И чего они хотят?»

       И вдруг вспомнил, что супруга обронила фразу о том, что видела вереницы подвод, везущих стройматериалы от Москвы, от Твери, от Великого Новгорода в северном направлении. Видела в дороге. Ещё удивилась, куда это, ведь севернее Великого Новгорода по сути и нет таких городов, чтоб столько материала понадобилось.

      Князь, обрадованный встрече, как-то особого внимание не обратил. А теперь задумался! Выходило, что вельможа не всё лжёт.

       А тот продолжал рассказывать, что царю велено застроить этот город сверху, разрушить что можно, а на фундамент наложить фундамент новый и выстроить новые каменные дома.

      Каменные? Зачем каменные, когда лесу кругом сколь хочешь? Да, выходит, действительно кто-то пожелал скрыть этот город.

      – Да кто ж может приказывать русскому царю, и кто ж может давать указания шведскому королю?

        Вельможа снова усмехнулся. Ответил загадочно:

        – Силы, которые правят миром. Есть такие силы. Не всегда, правда, и со всеми правителями у них получается. Тогда они с помощью доморощенных предателей ликвидируют таковых, как ликвидировали многих ваших. Вот и получается, что даже при том условии, что Швеция и Россия, ну не совсем друзья – мы говорили о минувших столкновениях. Иногда интересы совпадают.

        Он помолчал и вдруг спросил:

        – Вы почерк Петра Алексеевич знаете?

        – Кого? – удивился князь.

        – Вашего царя, Петра Алексеевича Романова?

        – Не уверен, что узнаю.

        – Тем не менее. Вот, смотрите!

        И вельможа положил перед Трубецким письмо.

        – Это письмо Пётр Алексеевич сумел передать из заточения нашему королю. Это просьба о помощи.

       Трубецкой с сомнением посмотрел на вельможу.

        – Не верите?

        – Почему обращение к вашему королю? Зачем ваш король будет помогать своему недругу?

        – Да потому что есть опасности, которые гораздо серьёзнее для Швеции, нежели те, что исходят от России. Мы понимаем, что от России одна опасность – Россия максимум, что захочет, так это вернуть земли, которые полагает своими. А вот если в России будет царь, управляемый тайными силами извне, вот этот царь, если понадобится тем силам, бросит всю мощь России на то, чтобы завоевать Швецию и сделать её послушным вассалом тех сил.

        Трубецкой ничего не мог ответить на эти заявления вельможи. Одно уяснил. Город на Неве строится. Для чего? Вельможа говорил, что в Европе есть силы, которым выгодно скрыть древнее величие русской нации. Шведам, мол, это величие не мешает, а вот есть страны странные, неведомо откуда явившиеся, хотят скрыть не просто многовековую, а многотысячелетнюю русскую историю!  

 

 

 



Повторение - мать учения !

...считаю нужным, чтобы читатель на основе здравого смысла  сам пришёл к выводу, что все утверждения о массовых репрессиях,  — ложь от первого и до последнего слова. ....

Вот уже двадцать пять лет прошло с момента катастрофы распада СССР. Уже давным давно опровергнуты все мифы и бредни, которые в начале потоком хлынули из всех щелей. Уже посрамлены все вруны той поры, уже прилюдно, прямо под камеру, им бьют их лживые морды за вранье...ан нет находятся , даже и на этом сайте персонажи, которые, как ни в чем не бывало продолжают нести ахинею  про  " миллионы невинных заживо репрессированных "  и о " кровавом тирране"..

                                       

Ну, что же и мы в стороне не останемся и повторимся.

Итак.

Числа миллионного масштаба были выбраны фальсификаторами и врунами не случайно. Они не только шокируют человека, вызывая сильные эмоции, но и отключают способность к критичности, жертва манипуляции не в состоянии поверить, что можно ТАК врать.

                     

Этим широко пользовалась ещё фашистская пропаганда. Другая причина, по которой это было возможно, основана на том, что для среднего человека всё, что превышает примерно сто тысяч, относится к категории «очень много» и если скажут, что погибло сто миллионов, то он вполне может в это поверить, потому что в повседневной жизни он не оперирует большими числами. 

В переводе на обычный «человеческий» язык это означает «подлая ложь и фальсификация». 



Очень хочется,чтобы читатель, после прочтения статьи, на основе здравого смысла  сам пришёл к выводу, что все утверждения о массовых репрессиях,  — ложь от первого и до последнего слова. 



Рассмотрим систему доказательств «ужасающих сталинских массовых репрессий» в так называемые "годы репрессий" .

Утверждения сторонников данной гипотезы были следующими: 

Фашисты уничтожали чужие народы, а коммунисты — свой 

20 миллионов убитых на войне с немцами, двадцать — на войне с собственным народом 

Было расстреляно 10 миллионов человек 

40 (50..., как вариант даже 60) миллионов прошедших лагеря 

Практически все арестованные были невиновны — их сажали на основании за то, что мать срывала голодным детям 5 колосков в поле или уносила катушку ниток с производства и получала за это 10 лет 

Всех арестованных согнали в лагеря на строительство каналов и лесоповал, где большинство из заключенных и умерли 

Все лучшие люди России были уничтожены в период репрессий, а потом в Войну и Россия не имеет никакого шанса на спасение \

Начнем разбор вранья.

Согласно версии « сталинских репрессий» все аресты проводились за достаточно небольшое даже по меркам одной человеческой жизни время — 10 -15 лет, они начались примерно в 1935-36 гг., достигли пика в знаменитом 37-м, потом пошли на спад,

Сталин умер в 1953 г., аресты закончились. Очевидно, что в Великую Отечественную «органам» было не до доносов про анекдотчиков, была очевидная и крайне серьёзная задача — война с одной из сильнейших спецслужб мира. Следовательно, все аресты которых были якобы десятки миллионов, выпали примерно на 10-15 лет, то есть арестовывалось примерно 2-3 миллиона в год (надо полагать, что в годы «пика» — 1936-37 — арестованных должно быть в несколько раз больше).

Отметим этот факт. 

«40 миллионов прошедших лагеря» (лжец и фальсификатор Солженицын называет число в 60 миллионов, но его всерьез даже рассматривать не стоит).

                                            

Для анализа вполне достаточно 40 или 20, можно взять даже 10 — доказательство станет несколько длиннее, но выводы от этого не изменятся ни в коей мере. 



Средний человек не видит образа того, что означают числа таких масштабов, поэтому стоит привести примеры из недавнего прошлого, ещё сохранившиеся в исторической памяти. Например, через армию во время Великой Отечественной прошло около 40 миллионов человек. Практически в каждой семье кто-то воевал. Почти в каждой семье кто-то погиб. Кто осмелится это оспаривать? 



 По пальцам можно было пересчитать дома, в которых седые старушки не хранили бы «похоронки» и выцветшие фотографии не пришедших с Войны отцов, сыновей, братьев, дочерей. Кстати говоря, боевые потери Советской Армии составили не более 8 миллионов человек, но мы посчитаем, что 20 и увидим даже при таких «приписках» оппоненту ничего не изменится, таковы масштабы лжи о «репрессиях». 

Приведу цитату:



   "Когда говорят о  миллионах репрессированных, я не верю лживым словам, я верю своим глазам. В пятиэтажном стоквартирном доме в областном центре России, где прошло мое детство, жили 23 ветерана войны, 5 из них — инвалиды, когда они выходили во двор в День Победы кто с несколькими солдатскими медалями, кто с грудью, покрытой орденами их не мог не заметить даже слепой. Когда мы, школьники обходили квартиры микрорайона, чтобы разносить поздравления ветеранам, то такая картина была в любом доме. И это спустя 30 лет после Войны. И опять же не было семьи, где бы кто-то не воевал, почти ни одной, где бы кто-то не погиб."

Вот что такое  20 миллионов человек!

Это неудивительно — количество прямых родственников в семье составляет минимум 9-10 человек (двое родителей, братья-сестры, дети). Население страны тогда составляло 190 миллионов. Вероятность того, что в любой семье будет кто-то уничтожен в результате «репрессий» одинакова с вероятностью гибели на войне, вероятность быть «посаженным» — с вероятностью службы в армии. Следовательно, если бы было не то что убито, а просто «посажено» 20 миллионов (о 40 миллионах я уже и не говорю), то практически в каждой семье должен находиться минимум один «безвинный узник». Сейчас стало модно быть «жертвой репрессий» и факт заключения уже не имеет смысла скрывать, как и дворянское происхождение, этим даже гордятся. Посмотрите вокруг, спросите друзей и родственников: сколько из их семей было «брошено в тюрьмы», сколько «исчезло»? В каждой семье. 

 Опять цитата :



....в том  селе, где живут мои родственники, во времена «кровавой чистки» в лагере оказалось 4 человека. Один из них «сел за уголовщину», одного «подставила» жена (он погиб потом в штрафбате) и один за то, что украл что-то из колхоза, но пошёл по статье как за антисоветское преступление. На этом очень интересном моменте мы остановимся чуть позднее. Один человек из села был арестован и умер в тюрьме (он воевал в Белой Армии) потому, что вскрылось его участие в каких-то преступлениях в Гражданскую. Не расстрелян был никто. 

           



В том же доме, где я жил, репрессирован была 1 (одна!) женщина — она получила 5 лет. Не расстрелян был никто, никто не «исчез».



Когда спрашивают, почему народ не восстал, когда его истребляли, то фальсификаторы отвечают «Народ этого не знал». Факт того, что они не подозревали ни о каких «массовых репрессиях» подтверждают не только практически все люди, жившие в то время, но и многочисленные письменные воспоминания современников и зарубежных путешественников. 



Когда началось «разоблачение культа личности», то народу рассказывали и объясняли о том, что «массовые репрессии имели место». Это примерно то же самое что людям, прошедшим войну или их родственникам, рассказывать о том, что она, война, оказывается была.

Понятное дело, что такого оратора приняли бы за сумасшедшего. В случае же «массовых репрессий» потребовались серьёзные усилия. Не говоря о геббельсовской вакханалии, развёрнутой в «перестройку», во времена хрущёвского «разоблачения культа личности» кроме массового выпуска книг Дьякова и Солженицина в обязанность особо доверенных членов партии входило «разъяснение народу политики партии». Если бы массовые репрессии действительно «имели место», то это по меньшей мере странно. Вероятность того, что при 40 миллионах и даже 20 миллионах репрессированных (на самом деле согласно статистике народ «узнал» бы о репрессиях примерно начиная с 3-4 миллионов жертв) никто бы из окружающих «ничего не знал» равна вероятности того, что абсолютное большинство живущих в 41-45 гг. не знали бы о Великой Отечественной — нулю. 



Имеет смысл кратко отметить несколько важных вопросов, на которых нет не только вразумительных, вообще никаких ответов по той причине, что этих ответов вообще не может быть — сразу становится очевидной абсурдность самой темы. 



Откуда взялось такое невероятное количество заключённых? Ведь 40 миллионов заключённых — это население тогдашних Украины и Белоруссии вместе взятых или всё население Франции, или всё городское население СССР тех лет. При арестах такого масштаба должны были опустеть целые области и даже республики. Для ареста 600 тысяч чеченов и ингушей было задействовано несколько десятков тысяч солдат. Факт их ареста и транспортировки был отмечен современниками как, шокирующее событие, что вполне понятно. Почему же арест и транспортировка в 50 раз большего количества людей не было отмечено очевидцами? Во время знаменитой «эвакуации на восток» в 41-42 гг. было перевезено в глубокий тыл 10 миллионов человек. Эвакуированные жили в школах, семьях, времянках, где угодно. Этот факт помнит всё старшее поколение. Это было 10 миллионов, как же насчёт 40? 



Почти все очевидцы тех лет отмечают массовое перемещение и работу на стройках пленных немцев, которых нельзя было не заметить, народ до сих пор помнит, что например, «эту дорогу строили пленные немцы». Это вполне понятно — пленных на территории СССР было около 3 миллионов, это много и факта деятельности такого большого количества людей не заметить было никак нельзя. Что же сказать про количество «зэков» в примерно в 10 раз большее? Только то, что сам факт перемещения и работы на объектах строительства такого невероятного количества арестантов должен просто потрясти население СССР, этот факт передавался бы из уст в уста даже спустя много десятков лет. Было ли это? Нет. 



Если же эти десятки миллионов были перемещены в отдалённые районы, где их якобы не могли видеть, то без ответа остаётся множество вопросов типа: почему не был отмечен факт транспортировки? Как транспортировать в отдалённые районы по бездорожью такое огромное количество людей и какой вид транспорта, доступный в те годы при этом использовался? Массовое строительство дорог в Сибири и на Севере началось существенно позже. Перемещение больших масс людей по тайге без дорог вообще нереально — нет никакой возможности их снабжать во время многодневного пути. По этой причине большие армии по тайге не ходят, горы они могут перейти, а вот тайгу — нет. 



Где размещались заключённые? Предполагается, что в бараках, вряд ли кто будет строить в тайге небоскрёбы для зэков. Однако вместимость одного барака невелика и даже большой барак не может вместить людей больше, чем обычная пятиэтажка, поэтому многоэтажные дома и строят. 40 миллионов — это 10 городов размером с тогдашнюю Москву. Неизбежно должны были остаться следы таких гигантских поселений. Где они? Нигде. Если же разбросать такое количество заключённых по огромному количеству маленьких лагерей, расположенных в труднодоступных малонаселённых районах то их невозможно будет снабжать и транспортные издержки с учётом бездорожья станут невообразимыми. Если их разместить близко к дорогам и крупным населённым пунктам, то всё население страны немедленно узнает об огромном количестве заключённых и вокруг городов должно быть большое количество очень специфических сооружений, которые не заметить или спутать с чем-либо другим невозможно. Лагерь — достаточно дорогое «удовольствие» для государства, это содержание охраны, систем безопасности и специфических систем поддержания функционирования — «колючки», «запреток», штрафных изоляторов и т.д, без которых лагерь выполнять свои функции не сможет и спрятать эти функции никак нельзя. Вывод будет тот же самый, что и ранее: существование такого количества заключённых — ложь. 



Чем занималось такое количество арестованных? Арестант в своей массе не может выполнять квалифицированный труд рабочего, из среднего интеллигента или крестьянина не выйдет нормальный токарь или фрезеровщик (либо надо создавать структуры массового обучения типа ПТУ «на зонах»), то есть на заводах они работать не могли, вести квалифицированное строительство — тоже, профессионал-строитель сделает это намного лучше и быстрее. Копать котлованы и месить бетон — да, но не более того. Даже в нацистской Германии заключённые использовались только на простых работах и даже там весьма значительная часть заключённых не работала вовсе — необходимость в неквалифицированном труде ограничена. А что ещё могут делать такие массы неквалифицированных в производственном смысле людей? Валить лес? Но огромное количество лесорубов мигом бы превратило Сибирь в пустыню и такое количество леса невозможно было бы вывезти, негде и некому употребить. 



Знаменитый Беломорканал строили  150 тысяч заключённых, Кировский гидроузел — 90000.

Про то, что эти объекты строили зэки, знала вся страна. Десятки миллионов заключённых должны были оставить после себя воистину циклопические постройки, по сравнению с которыми Беломорканал — среднеазиатский арык по сравнению с Волгой. Где эти сооружения и как они называются? 



Вопросы, на которые не будет ответов, можно продолжить. 



Как снабжались такие огромные массы народа в отдалённых труднопроходимых районах? Если даже предположить, что кормили узников по нормам блокадного Ленинграда (250 г хлеба на работающего, а зачем в лагере неработающий? На самом деле норма была в 3 раза выше), то это означает, что для снабжения только заключенных нужно минимум 5 миллионов килограммов хлеба в день — 5000 тонн. И это если предположить, что охрана ничего не ест, не пьет и вообще не нуждается в вооружении и обмундировании. 



Наверное, все видели фотографии знаменитой «Дороги Жизни» — нескончаемой линией один за другим идут полутора- и трёхтонные грузовики — практически единственное транспортное средство тех лет вне железных дорог (лошадей считать транспортным средством при таких перевозках не имеет смысла). Среднее население блокадного Ленинграда составляло около 2 миллионов человек (на самом деле меньше). Дорога через Ладожское Озеро — около 60 километров, но она была одна (для снабжения даже 2 миллионов человек нужно несколько десятков дорог) и сразу же доставка грузов даже на такое небольшое расстояние стало серьёзнейшей проблемой. Проблема здесь не в немецких бомбёжках — немцам не удалось прервать снабжение ни на день. Проблема в том, что дорога была всего одна, а реальная пропускная способность проселочной дороги (каковой по сути была Дорога Жизни) — мала. Как сторонники гипотезы «массовых репрессий» представляют себе снабжение 10-20 городов размером с Ленинград, расположенных в сотнях и тысячах километрах от ближайших дорог? 



Каким образом вывозились продукты труда такого количества заключённых и какой вид транспорта, доступный в то время, для этого использовался? Если доставлять грузы по рекам, то в условиях северной навигации это возможно только в течение полугода. Например, строительство Комсомольска-на-Амуре вели несколько десятков тысяч энтузиастов, но их транспортировка, размещение и снабжение представляли серьёзную организационно-техническую проблему, что отмечают документы и свидетельства очевидцев тех лет. При всём при этом комсомольцы в охране и надсмотрщиках не нуждались. 



Можно не ждать ответов — их не будет. 



Каким образом было возможно арестовать и этапировать такое количество людей? Это только в воображении столичного интеллигента, личности почти лишённой реального жизненного опыта, человек после доноса соседа сразу оказывался в ГУЛАГе на расстоянии в несколько тысяч километров. Процесс работы «органов» всех стран, времён и народов одинаков. После получения информации (например, доноса, сообщения агента или иных признаков совершения преступления) оперативный работник должен понять, что имело место нарушение закона, напечатать документы и подать их в прокуратуру (в случае серьёзного преступления сразу же произвести временное задержание имеющимися силами), прокуратура рассматривает документы, открывает дело (предписывает следователям вести следственные действия в отношении подозреваемого и только его), если правонарушение требует взятия под стражу, то выдаёт документ разрешающий арест (ордер), то есть разрешение государства арестовать подозреваемого, а не того, кого придёт в голову оперативнику. 



Оперативник согласно нормативным документам о проведении ареста, получает разрешение использовать других сотрудников, при этом из сотрудников «органов» и при необходимости, приданных им военнослужащих (тоже получивших соответствующие приказы от командиров, иначе они не сдвинутся с места), формируется группа для проведения ареста, ей придаются необходимые средства (транспорт, оружие, право использовать опорные пункты и средства связи и т.д.), группа ареста поддерживает связь с сотрудниками, сообщающими о местонахождении объекта ведь «вслепую» на задержание не поедет никто. То есть арест — достаточно долгий и трудоёмкий процесс, в который вовлечено немалое количество людей. Какое количество сотрудников и какие затраты времени и ресурсов нужны для проведения всех этих мероприятий по задержанию 40 миллионов человек? После ареста производятся следственные действия, избежать их никак нельзя, особенно в условиях полухолодной-полугорячей войны, в которых существовало Советское Государство тех лет. Пусть дело кажется сфабрикованным, но вполне возможно, что задержанный и правда враг или знает что-то о настоящих врагах. Поэтому необходимы хотя бы допросы подозреваемых, которых надо где-то разместить. 



Где же размещались задержанные? Задержанные практически никогда не содержатся вместе с отбывающими наказание, для этой цели существуют специальные следственные изоляторы. Содержать арестованных в обычных зданиях нельзя — нужны специальные условия, следовательно должны были строиться в каждом городе в большом количестве следственные тюрьмы, рассчитанные на десятки тысяч арестантов каждая. Это должны были быть сооружения чудовищных размеров, перед которыми блекнет даже здание МГУ — в знаменитой Бутырке содержалось максимум 7000 заключённых. Кстати, здание МГУ по сути — огромное общежитие, в котором проживает около 5000 человек. Самый большой следственный изолятор КГБ — Матросская Тишина вмещает не более 3000 человек. Даже если предположить , что население СССР было поражено внезапной слепотой и не заметило строительства гиганских тюрем, то тюрьма такая вещь, которую не спрячешь и незаметно не переделаешь под другие сооружения, куда же они делись после Сталина? После пиночетовского переворота 30000 арестованных деть было решительно некуда и их временно разместили на стадионах, что было возможно в том климате. Кстати, сам факт этого был немедленно замечен всем миром. Что же сказать о миллионах? «Правозащитники» что-то невнятно говорят об использовании монастырей для содержания заключённых. Несколько монастырей действительно использовались для этой цели. Эта идея не нова и изолированные кельи монастырей неплохо подходят содержания арестантов, что позволяло использовать их по указанному назначению ещё во времена византийских бунтов. Но обычный монастырь — очень небольшое сооружение, рассчитанное на несколько десятков, максимум сотен монахов. Заключенных он вместит немного — надо где-то содержать склады и охрану. 

Интересный вопрос — куда делись дети арестованных? Страна должна была буквально покрыться детскими лагерями и среди окружающих нас сегодня людей должно быть огромное количество бывших узников детских лагерей. Так ли это? 

На вопрос «А где же братские могилы невинно убиенных в которых захоронены миллионы людей?» вы не услышите вообще никакого вразумительного ответа. После перестроечной пропаганды закономерно было бы открытие необычайно секретных мест массового захоронения миллионов жертв, на этих местах должны были быть установлены обелиски и памятники, но ничего этого нет и в помине. «Только» одно захоронение в Бабьем Яре известно всем и о факте массового истеребления фашистами советских людей было известно всей Украине. По разным оценкам, там было уничтожено от семидесети до двухсот тысяч человек. Понятно, что скрыть сам факт расстрела и захоронение такого масштаба не удалось, что же говорить о числах в 50-100 раз больших? 



В последние годы было придумано объяснение, вызывающее не у незашоренных людей ничего кроме хохота: «В 1930-60-ые годы кости десятков тысяч расстрелянных и умерших от тифа в Соловецких Лагерях были вырыты, перемолоты и выброшены в Белое Море». Никаких документов, ясное дело, не осталось, потому что сотрудники НКВД обладали дьявольским предвидением и всё уничтожили. 

Из подобных забавных фальсификаций можно привести только высказывания «невинных жертв» вроде Гинзбург, которые несколько раз повторяют удививший их факт, что в лагере они регулярно встречали своих следователей, а те в свою очередь — своих. Это приводилось как доказательство «слепого и безжалостного тоталитарного режима», однако это доказывает как раз обратное — если «в лагеря были брошены многие десятки миллионов людей», то какова вероятность того что один случайный человек встретит другого уже случайно встреченного, а тот в свою очередь третьего? Если это не ложь, то факты «внезапных встреч» могут объяснимы либо массовым вмешательством сверхъестественных сил, либо тем, что арестованных было очень небольшое в масштабах страны количество и лагерей было настолько мало, что встретить в них знакомца было вполне вероятно. 



Полагаю, что приведенных фактов и рассуждений более чем достаточно, их никому не удалось опровергнуть и сказать что-либо вразумительное по существу дела. Даже если какой-то из приведённых выше фактов и можно было бы объяснить каким-либо образом, притянув данные «за уши», их нельзя объяснить все в совокупности, одновременное выполнение не то что всех, а даже части условий, о которых мы говорили невозможно в принципе. Поэтому вывод однозначен: «многомиллионные массовые репрессии» — ложь. 

Но...продолжим.

Никакой ЭКОНОМИЧЕСКОЙ необходимости в «десятках миллионах рабов» у СССР для построения экономики не было. Эта ложь была придумана специально для дискредитации социалистической идеи и объяснения невероятных успехов СССР при проведении Индустриализации и послевоенного восстановления экономики. Рабы нужны там, где есть необходимость экономии на заработной плате, но в СССР до конца тридцатых годов она была столь низкой (продолжала сказываться разруха Гражданской войны), что её хватало только для поддержания простого воспроизводства рабочей силы. А если рабочему, грубо говоря, хватает только на хлеб, то зачем держать раба, которого надо кормить фактически также, если нужно получить отдачу? А во что встанет содержание охраны и отвлечение большого количества рабочих рук для обеспечения конвоирования? В СССР был найден другой и очень эффективный выход — комсомольцы-энтузиасты и стахановское движение. Производительность труда комсомольцев-фанатиков была столь высока, а их требовательность к комфорту столь низка, что только законченный идиот стал бы арестовывать прекрасного работника и отправлять его в лагерь для усиленной работы. Кроме того, раб всеми силами стремится избежать наказания, поскольку работает только под его страхом и делает работу плохо. Его нельзя разместить во многих местах — крупных городах по идеологическим причинам, вблизи границ из-за угрозы нападения врага и последующего перехода обиженного на государство человека на сторону противника и так далее. В то же время фанатичный комсомолец не только работает без охраны, стремясь сделать работу как можно лучше и эффективнее (что многократно усиливает эффективность его труда), но и в случае нападения врага будет защищать Родину и при необходимости пойдёт в партизаны, он же без колебаний выдаст агента врага, если тот попытается установить с ним контакт. То есть преимущество комсомольского и стахановского движений перед рабским трудом настолько очевидны, что об этом не стоит более говорить. Очевидно, что в руководстве СССР идиотов не было, напротив, были исключительно умные люди. Интересно отметить, что принцип оплаты по труду в 30-е годы соблюдался строго и стахановцы зарабатывали огромные по тем временам деньги, которые нередко в три раза превышали зарплату наркома, но также нередким было и то, что, оставляя себе средства необходимые для жизни, энтузиасты добровольно отдавали свои заработки школам, детским домам, библиотекам. Зачем тут нужны лагеря? 



После разгрома утверждений о «многомиллионных репрессиях» нам нужна отправная точка для дальнейших рассуждений, чтобы мы смогли восстановить связанную картину мира. 



Так, согласно справке, предоставленной Генеральным прокурором СССР Руденко число осужденных за контрреволюционные преступления за период с 1921 г. по 1 февраля 1954 г. Коллегией ОГПУ, «тройками» НКВД, Особым совещанием, Военной Коллегией, судами и военными трибуналами 3 777 380 человек, в том числе к высшей мере наказания — 642 980. 



Земсков приводит несколько отличающиеся числа, но они принципиально не меняют картины: «Всего в лагерях, колониях и тюрьмах к 1940 г. находилось 1 850 258 заключенных... Расстрельных приговоров за всё время было около 667 тысяч». 



Как отправную точку он, видимо, взял справку Берии, предоставленную Сталину, поэтому число приведено с точностью до одного человека, а «около 667000» — число, округлённое с непонятной точностью. По всей видимости, это просто округлённые данные Руденко, которые относятся ко всему периоду 1921-54 гг., либо включают данные по преступникам, которые учтены как уголовные. 



 Думаю,ближе к реальности числа Руденко, а данные Земскова завышены примерно на 30-40%, особенно в количестве расстрелянных, но повторюсь, сути дела это нисколько не меняет. 



Значительное расхождение в данных Земскова и генерального прокурора СССР Руденко (примерно в 200-300 тысяч) в количестве арестованных происходит, по всей видимости потому, что значительное количество дел подверглось пересмотру после назначения на пост наркома Лаврентия Берии. Было освобождено из мест заключения и временного содержания до 300 тысяч человек (точное число пока неизвестно). Просто Земсков их считает жертвами репрессий, а Руденко — нет, и на это у него есть основания, поскольку справедливость по отношения к ним уже восстановлена, а лица в этом виновные, наказаны. Более того, Земсков считает «репрессированными» всех, кто когда-либо арестовывался органами госбезопасности (включая ЧК после Революции), пусть он даже и был освобождён вскоре после этого, о чём сам Земсков прямо заявляет. Таким образом, в жертвы попадают несколько десятков тысяч царских офицеров, которых наивные романтики-большевики выпускали под «слово офицера» не воевать против Советской Власти, а потом «благородные господа» сразу же его нарушали, о чём не стеснялись заявлять во всеуслышание. Земсков не является беспристрастным исследователем и прямо говорит, что не любит «тоталитарный строй». 



Кстати именно «осужденных», а не «репрессированных», потому что слово «репрессированный» подразумевает человека безвинно наказанного. Были ли те, или подавляющее большинство тех, кто был осужден в 30-е, невиновными — это большой вопрос. Одна из причин выбора больших чисел — очевидность того, что 20, а тем более 40 миллионов человек не могут быть виновными. Отсюда сразу следует вывод о беззаконности и людоедской жестокости Советской власти.

А если принять официальную статистику НКВД или даже Земскова, то сразу встает вопрос — «Да, это много и это очень плохо, но были ли они невиновны? Вполне может быть, что, к сожалению, в стране за 33 года действительно нашлось такое количество людей, нарушивших закон». А как обстоят дела в других странах, может быть там картина принципиально другая? Нет, нисколько. Например, в тюрьмах Америки находится более 2 миллиона 200 тысяч человек. Это сейчас, в мирное время. Это много? Немало, но из этого никак не следует, что большинство из них невиновны. Население США составляет 260 миллионов человек, количество заключённых — 2 миллиона 200 тысяч, население СССР в 1940 г. — почти 200 миллионов, количество заключённых 1 миллион 850 тысяч, то есть в таком количестве нет ничего экстраординарного, и вот это действительно удивляет, если учесть, чем были для Советской Страны 1921-54 годы, особенно годы перед Войной. Условия, в которых находилась страна в середине 30-х годов нужно называть словами «военное положение».

Это было не изобретение «проклятых большевиков для борьбы с собственным народом», а суровая необходимость. Знаменитая Индустриализация фактически была актом холодной войны тех лет для экстренного создания современных вооружений в ответ на открытые военные приготовления соседей. Сейчас демонстративно игнорируется то, что Советская Россия считалась слабым противником и лакомым куском для агрессора. Планы раздела территории СССР открыто строила даже Финляндия, проводя соответствующие обсуждения в парламенте. Но это была далеко не только холодная война, Советская Россия практически все 30-е годы вела самую настоящую «горячую» оборонительную войну, реальная война началась задолго до 1941 г. Крупный японский историк И.Хата утверждает, что на советско-китайской границе только за 1933-34 гг. произошло 152 боестолкновения японских и советских войск, в 1935 г. — 136 и в 1936 г. — 2031. Нападающей стороной всегда были японцы. Если это не война то что? Дальневосточная граница была фактически линией фронта. Дважды (Хасан и Халхин-Гол) Япония устраивала серьёзные локальные войны с Советской Россией, в которых приняли участие сотни тысяч солдат. Любая война начинается с предварительной разведки. Японские спецслужбы проявляли крайне высокую активность и это понятно — война есть война, воистину было бы удивительно, если бы японской агентуры не было. 



В те годы, подобно Чечне в начале 90-х на теле страны была незаживающая рана, только во много раз большего размера — басмачи Средней Азии, борьба с которыми велась до середины 30-х, только в 1933 году был образован Туркестанский ВО, до этого он назывался «фронт», потому что вёл активные боевые действия против басмачей — прекрасно вооружённых и всячески поддерживаемых Англией боевиков, базировавшихся по большей части в Афганистане. Англия в ту пору была крупнейшей колониальной державой, войска которой стояли в Индии, а британские спецслужбы считали регион своей вотчиной. Активность английской агентуры в Средней Азии (да и не только в ней) была исключительно высокой. Термин «английский шпион» — не просто расхожий штамп тех лет, а жестокая реальность.

Найти агентуру среди «бывших» не составляло труда — они люто ненавидели Советскую власть и легко шли на контакт даже с фашистскими спецслужбами. Интересно, что ещё надо было делать с этими людьми, кроме того, как отлавливать и предавать суду или трибуналу? СССР был главным и практически единственным врагом Финляндии, Польши, Венгрии, Румынии, Норвегии, Турции. Практически вся их разведывательная и диверсионная деятельность была сосредоточена на разрушение и захват территории Советской России. Например, в 1921 г. финско-русскую (СССР образовался чуть позднее) границу перешли прекрасно оснащенные и подготовленных отряды «карельских борцов за независимость» и финских «добровольцев», которые были на самом деле кадровыми сотрудниками спецподразделений финской армии и разведки. На «освобожденной территории» финнами и их агентурой была уничтожена местная власть, вырезаны коммунисты и их семьи, началось истребление русского населения. Общее руководство бандами осуществлял финский майор, сразу же было сформировано «временное правительство свободной Карелии», в состав которой включались: весь Кольский полуостров, русское Беломорье,

Петрозаводск, Олонецкий край. Фактически это было вторжение финских войск специального назначения, которые составляли «отдельную карельскую бригаду». В борьбе с Советской Россией начали участвовать западные транснациональные корпорации (они предоставляли средства и снаряжение), которым была обещана своя доля в собственности побеждённой России и право эксплуатации её народа. «Мятеж» был самой настоящей локальной войной, Красной Армии и отрядам ЧК удалось разгромить захватчиков, но диверсии и убийства продолжались ещё несколько лет. Теперь осуждённые за свои преступления предатели, перешедшие на сторону финнов (до 10 тыс. человек), считаются «репрессированными». Это лишь один из эпизодов трагической и героической истории тех лет, но были ещё и бои с многотысячными отрядами басмачей, отражение вторжений курдов на Кавказе, попытки английской и турецкой агентуры поднять восстание с целью отторжения Азербайджана, польские диверсанты, десятки тысяч японской агентуры (по японским данным) в среде белогвардейской диаспоры в Китае и многое другое. Когда анализируешь историю тех лет, удивляет не то, что осуждённых было много, а то, что в тех условиях их было так мало. Это примерно то же самое, как если бы хирург, оперирующий в землянке под бомбами на передовой, достиг тех же результатов в спасении больных, как и современный госпиталь, в мирном городе, где всего вдосталь. 



Следующая линия защиты «теоретиков репрессий» — «Пусть погибли не десятки миллионов, а сотни тысяч, но это всё равно преступление, ибо смерть даже одного человека есть убийство! А тут 600 тысяч!» Нередко упоминается знаменитая «слезинка ребёнка» из Достоевского. Однако реальный мир таков, что есть немало ситуаций, когда безболезненного выхода просто не существует, например, нельзя сделать операцию больному, не пролив ни капли его крови. Альтернативой будет только отказ от операции, когда больной умрёт в мучениях. Жестокость судьбы правителя в том, что ему более чем другим приходится выбирать не между хорошим и плохим, а между плохим и худшим. Увы, есть немало ситуаций, когда, если ребёнок не прольёт слезинки, то кровавыми слезами будет плакать весь народ. Так, например, непременно случилось бы, если бы не было своевременной индустриализации — аграрную Россию раскатали бы немецкие танки, а если бы не были разгромлены банды и шпионы 1920-30 гг., то даже фашистские танки бы не потребовались — России бы уже не было. 



Подавляющее большинство расстрелянных Советской Властью были самой настоящей нечистью — бандитами, фашистскими полицаями, басмачами, шпионами, предателями и так далее. 



Страдали ли в те лихие годы невиновные? Конечно, страдали, как страдают и сейчас — существует такая вещь как «ошибки правосудия». В благополучной Америке они составляют по официальным данным около 5% осуждённых. Так признаются сами американские судьи, правозащитники и ассоциации адвокатов называют число в 2-3 раза большее, но на то они и правозащитники. Это означает, что в тюрьмах США в настоящий момент безвинно сидит свыше ста тысяч человек, а сколько их будет за 30 лет? Значит ли это, что человечеству следует отказаться от правосудия? Увы, судебные ошибки — неизбежное пока в любом обществе зло, которого никак нельзя избежать. Из того, что при операции умирает определённый процент больных, не следует, что операции надо вовсе отменить. Точно также никому в голову не приходит отменить суды, несмотря на все их издержки и недостатки — если это сделать в обществе будет невозможно жить, единственное что можно сделать, это по возможности периодически возвращаться к пересмотру дел, что и происходит во всех странах. 



Интересно было бы оценить, каковы были ошибки в СССР. По сообщению Аристова, направленному 17 октября 1956 г. в ЦК КПСС, комиссиями по реабилитации были рассмотрены дела на 176 325 человек, из которых 100 139 были освобождены, а 42 016 были снижены сроки наказания. Из числа осуждённых за политические преступления на свободу вышли 50 944 человека. 



Следует отметить любопытный факт, что количество реабилитированных «политических» (50 944) практически равно количеству реабилитированных уголовников (100 139 — 50 944 = 49 195), то есть, нет никакого перекоса в несправедливом отношении в осуждении политических преступников. Интересный факт, не правда ли? И всё это несмотря на неприкрытое давление хрущевского руководства. Следует отметить и интересное выражение «снижены сроки наказания», то есть выпущены люди виновные, но, тем не менее, несправедливо (слишком сурово) наказанные, они, кстати, тоже учитываются как «несправедливо пострадавшие при репрессиях». 



В конце 80-х годов по распоряжению Горбачёва была создана «комиссия по реабилитации», которая в расширенном виде продолжила свою работу в «демократической России». За полтора десятка лет своей работы она реабилитировала 120 тыс. человек, работая до крайности пристрастно — реабилитировались даже явные преступники. О многом говорит попытка реабилитировать Власова, которая не удалась только из-за массового возмущения ветеранов. Позвольте, а где же «миллионы жертв»? Гора родила мышь. Эти числа с избытком вписываются в «ошибки правосудия». Это означает лишь то, что подавляющее большинство осуждённых были виновны совершенно явно. 



Рассматривавший дела осуждённых преступников генеральный прокурор России Казанник публично заявил, что «во времена Сталина законность не нарушалась». 



О чём ещё может быть речь? 



Теперь сугубо личные впечатления тех лет. Первой ласточкой о том что все это вранье про " миллиарды" невинных было вот что.Отлично помню сюжет по телеку про то как Кирилл Лавров ( осужден был в сталинские времена) угрюмо рассказывал о том что когда он сидел в камере в "Крестах" то там были невыносимые условия - в камере расчитанной на 4 , максимум на 6 сидело в двое больше...аж 12 человек ! Ужос!

Далее они все едут в "Кресты" и Лавров подходит к той камере где сидел....камеру открывают и Лавров спраживает...сколько вас тут ?Ответ...11 человек.

Помню я в душе усмехнулся...да и забыл. Теперь то понимаю - в те времена сидело ровно столько же сколько и сейчас и ровно в тех же условиях, что и сейчас, а все бредни про " репрессии" - вранье, за которое надо бить морду как набили лживую харю вруну Сванидзе !



 



А ведь волки пострашнее шведов...

 Ночью вызвездило небо. Уходила непогода, наступал мороз. Постепенно наступал, без резких перепадов пошла зима на холод.

Глава вторая

«…А ведь волки пострашнее шведов» (главы из романа

"Век золотой Екатерины")

 

– Будем решать, что дальше? – напомнил Бутурлин. – Сможем залив-то по льду одолеть? Там ведь ни перелеска, ни сарайчика не найти. Лёд, лёд, лёд… А ширина какова? – повернулся он к Трубецкому.

       – Не помню точно, но в самой узкой части – верст семьдесят.

       – Семьдесят вёрст? Это сколько ж идти то? И без отдыха, – сказал Вейде. – Сможем ли? На льду ж замёрзнем.

        – Да и заблудиться можно. Как направление определить? – спросил Бутурлин.

        Трубецкой проговорил задумчиво:

        – Если будет ночь ясной, попробую по звёздам. Научил меня один старец в детстве ещё.

       Помолчали.

       – Хочу заметить вот ещё что, – сказал, наконец, Трубецкой. – Если даже дойдём – а я верю, что дойдём, – поспешил он добавить, – окажемся мы не в России, не на своей территории. Окажемся в герцогстве Финляндском, а значит во власти всё тех же шведов. Один неосторожный шаг и всё наши испытания – напрасны. Ну а из герцогства до России тоже путь не близок и не менее опасен.

        – Ну а какие ещё варианты? – спросил Вейде.

        Трубецкой пояснил:

        – Идти на юго-запад, вдоль берега залива, чтобы попытаться переправиться в узкой горловине Балтийского моря.

       – Море там замерзает? – поинтересовался Бутурлин.

       – Чего не знаю, того не знаю, – покачал головой Трубецкой.

       Да и откуда знать? Географию в ту пору не преподавали. В общих чертах, конечно, что-то наиболее образованные люди знали, но так ведь и теперь спросил у человека с высшим образованием, какая часть Балтики и какие Балтийские заливы замерзающие, а какие нет? Многие ли ответят? Читатели могут легко проверить себя. А в ту пору?

       Единственно, что мог предположить Трубецкой, так это то, что чем дальше на юго-запад, тем больше плотность населения, тем гуще сеть дорог, тем меньше укрытий для беглецов. Да и как осуществляется переправа со Скандинавского полуострова на европейский берег, никто толком не знал.

        – Больше вариантов нет? – спросил Вейде.

        – Отчего ж нет? Есть, – ответил Трубецкой. – Самый долгий, но самый надёжный… Идти на северо-восток, чтобы обойти залив. Это очень далеко и долго – ясно, что не дойдём. А потому нужно будет добраться до мест, малозаселённых. Думаю, что чем дальше на северо-восток, тем больше таких. И вот там найти хуторок, где можно отсидеться. То есть, путь займёт месяцы, может, и год. Нужно добраться до тех мест, где нас не будут искать, поскольку никто не поверит, что можно преодолеть такие расстояния зимой, без пищи, по морозу. Верный способ стать добычей волчьих стай.

         – И здесь волки! – воскликнул Вейде.

         – Не то слово, – заметил Трубецкой. – Небось, позлее наших. Край-то суровый, северный. Голодные звери.           

         – Бог мой, как мы ещё не встретились с ними?! – с тревогой сказал Вейде.

          – Бог хранит! – Трубецкой перекрестился и продолжил: – Ну так вот, если идти на север, выбрать хуторок небольшой и отсидеться, то можно потом, уже весной продолжить путь. Тогда уж точно про нас забудут.

          – Думаешь, князь Иван Юрьевич, что нас до сих пор ищут? – спросил Бутурлин.

         – Убеждён!..

 

         И всё же переждать резкую смену погоды решили в сарае, где удалось приготовить какое-никакое питание, где можно было, по крайней мере, укрыться от пронизывающего ветра, где хоть и в неотапливаемом помещении, но сухом можно было спастись от сильного снегопада, обрушившегося на землю.

         Кому принадлежало это строение, кто хранил здесь корм скоту, неведомо. Была надежда, что сено тут собрано на долгую зиму, про запас, и в ближайшее время не понадобится. Близость залива, видимо, всё-таки предопределяло главное занятие – рыболовство. Но не могли же сельские жители, ну и или жители рыбачьих посёлков, полагаться только на рыбное дело. Ясно, что держали они и скот.

         Беглецы не знали, что там за посёлок, иногда заявлявший о себе, если ветер дул с его стороны. Мычали коровы, блеяли овцы, лаяли собаки. В ясные дни виднелся дымок из труб. Но в снегопад всё замирало. Тут и беглеце решались развести костёр особенно днём – ни огонька, ни дымка видно не будет.

         Трубецкой поглядывал на своих спутников изучающе. Хотелось понять, не жалеют ли они о том, что втянул он их в такое предприятие. Он не хотел даже для себя назвать его безнадёжным, но где-то в глубине души, снова и снова оценивая возможности добраться в Россию любым из путей, понимал, что все они, один тяжелее, ежели не безнадёжнее другого. Если бы хоть деньги, хоть ценности какие были. А то ведь всё вычистили у них при пленении.

        Шведы не очень различали пленников своих по чинам их. Что ж, если рассуждать здраво – и солдат есть солдат, и офицер – солдат, и генерал – тоже солдат. Вот его вроде бы и выделили и виды на него имели какие-то, но положения в плену не сделали особым. Может, хотели, чтобы пораньше пришел к необходимости сотрудничать?

       Ну а Бутурлин и Вейде как будто бы никого из шведских чинов не интересовали. Трубецкой понимал, что и он нужен, как орудие в далеко идущих планах, в перспективной игре, которая будет иметь смысл только в том случае, если его убедят принять в ней участие. Заставить сложно, слишком высока цена ошибки. Ведь Трубецкой мог бы на всё согласиться, а едва вырвавшись в Россию, отказаться от обещаний.

      Ему было неведомо, как собираются решать с ним эти вопросы. Ломал голову, думал, гадал. Разное можно было предположить, да что толку в предположениях.

      

       Снег шёл целый день. Навалило сугробы – будь здоров. Вышли по утру из сарая, едва-едва дверь отворив, а вокруг насколько глаз хватало – снежная целина. Как по такой идти? Куда идти?

       – Ну что будем делать? – спросил Вейде, с ужасом обозревая снежную равнину.

       Он попытался сделать несколько шагов – ноги утопали почти по колено.

       – По целине далеко не пройти, – заметил Бутурлин. – А дороги, небось, ещё не пробиты. Да и пробьют-то как… Разве что санный след будет.

       – Думаю, что у них порядок с дорогами, – возразил Вейде. – Выгонят народ, расчистят, если конечно, нужны дороги к посёлку.

      – Будем ждать, когда прекратится снегопад, – решил Трубецкой.

      – Хлеб кончился, соль на исходе. Серники заканчиваются, – перечислил Вейде. – На одной запечённой на костре кабанятине не проживём. Правда, серники экономить можно, если костёр не гасить до конца.

       Трубецкой пока не ощутил упрёка в голосе Вейде, но тот мог из деликатности тщательно скрыть его. В конце концов, никто силком в побег не тянул. Дело добровольное.

        Но он понимал и другое – человек остаётся человеком, настойчивым, деятельным, упорным в действии. Шли по раскисшей земле, прятались в промокших оврагах, где только чудом можно было найти местечко, в котором обогреться и тайком костёр развести. Ощущали постоянную опасность. Ну и держались, с надеждой глядя вперёд. Казалось, что вот ещё немного, ещё рывок, и полегчает. В первый день отдыха, когда нашли это строение, решили, что действительно полегчало. Но постепенно приходило понимание, что это – просто ловушка.

         – Надо идти к людям, – сказал Вейде. – Назовёмся странниками, ищущими работу.

         – Да уж, – усмехнулся Трубецкой. – хороши странники в форме военной?

         – Надо подумать, как здесь вывернуться, – не сдавался Вейде. – Есть же какой-то выход.

         – Погорячились с побегом, – тяжело вздохнув сказал Бутурлин. – Погорячились…

         – Не спишите с выводами, – более резко, чем обычно, возразил Трубецкой. – Подумайте, что нас там ожидало? Помещение – ничем не лучше, чем это. Полная неясность, что впереди… Да и мяса там вообще не давали. На хлебе с водой долго бы не протянули.

        Бутурлин не согласился:

        – Мясо уж в глотку не лезет. И никакой еды не достать.

        – Говорю же, надо к людям – повторил Вейде. – Иначе погибнем.

        – А там, по крайней мере, не погибли бы, – снова заговорил Бутурлин. – Если б хотели нас убить, давно бы убили.

        – Ну что ж, – как бы подвёл итог Трубецкой, – сдаться никогда не поздно. Сдаться и покаяться. Мол, простите неразумных… Кто хочет, пожалуйста. В посёлок можно пойти, ну и там кто-то же есть – староста какой, или кто из власти. Сообщит. Заберут, – он сделал паузу и заключил: – Я не пойду… Только просьба сказать… Ну тому, кто пойдёт сказать, что один уцелел, остальные сгинули, всё… На небеса отправились… Может тогда поиск прекратят.

         Вейде махнул рукой:

         – Да уж, уверяю, князь, уверяю, – давно никто не ищет. – Считают, что мы сгинули. Может замёрзли, может, волки растерзали. Это нам повезло ещё, что не стали мы добычей волчьей стаи. Просто, что б учуяли они нас, нужно след какой оставить? А уж учуют, тогда и сдаться не успеем. Возвращение в плен – раем покажется.

         – Везло до сих пор, – заметил Бутурлин. – То дожди всё вымывали, теперь снегом засыпало. Ни зверью, ни шведским стражникам нас не выследить. Но надолго ли? Согласен с Вейде – к людям надо идти. Нет. Не сдаваться. Просто попытать счастья, а там будь что будет.

         Трубецкой подошёл к двери глянул в поле. Снег, снег, снег… Действительно не найти здесь. Уговаривая бежать, просто не подумал о стаях голодного зверья, которое бродит же где-то по лесам в поисках добычи.

          Друзья по побегу – друзья по несчастью – ждали, что он скажет. Они ещё надеялись на него, совсем ещё недавно строгого, требовательного, деятельного командира дивизии. Когда положение кажется безвыходным, многим хочется полностью положиться на кого-то знающего, грамотного, властного, начальственного. Трубецкой это понимал, но понимал он и другое – командовать дивизией и группой из трёх человек, оказавшихся в безвыходном положении – далеко не одно и тоже.

           Там, под Нарвой, он действовал грамотно, мужественно, и не его вина, что вот этак всё кончилось, что соседи справа и слева дрогнули, да и разбежались в панике. А ведь можно, можно было всё обратить в победу при столько огромном численном преимуществе. Ещё как можно было…

          От офицеров, вместе с которыми шли в первые дни плена, он услышал удивительную вещь. Будто бы шведский король, когда рухнул мост через реку Нарву (Норову), и русским войскам было некуда деваться, приказал срочно поправить мост. Видимо, он опасался, что найдётся среди русских кто-то из офицеров и генералов, кто соберёт бесформенные толпы и они, увидев, что оказались в безвыходном положении, ополчатся на шведов. Давно известно, что нельзя загонять противника в угол – себе дороже.

           Да, если бы не контузия, он, Трубецкой, вполне мог оказаться таким генералом, который обратил бы чашу весов в русскую сторону. У шведского короля – шесть или восемь тысяч, а у русских аж тридцать шесть…

           Но ведь стадо баранов, предводимых львом, сильнее стада львов, предводимых бараном.

           А шведские воины, приведённые королём под Нарву, были далеко не бараны. Что же касается русских – так ведь и они не были слабенькими. Хоть и плохо подготовили полки и дивизии иноземные генералы, но это были русские полки и дивизии. Ну а у русских в крови победы военные. Русские – все герои на генетическом уровне. Сколько Россия вынесла нашествий и вторжений, в скольких битвах бились Русичи, защищая родную землю!            

 

          Смеркалось. Затушили костёр – не совсем затушили, оставили тлеющие головешки, чтобы поддерживать это тление до утра. Беречь надо было серники. Осталось всего ничего.

          Лежбища свои оборудовали на чердаке. Сделали норы из сена. Не теплые, вовсе не тёплые получились постели, но и их не сравнить с теми что были в первые дни после побега.

         А снег всё сыпался и сыпался с неба. Можно было бы и не притушивать костёр. Всё теплее.

         Вейде вообще предлагал развести костёр внутри строения – пол земляной, не страшно. Главное, подальше от склада сена. Но Трубецкой сразу сказал:

         – Печки нет, стало быть, дымохода нет. Угорим.

        Все знали, что угореть недолго. И не заметишь.

        Да, испытания выпали трудно переносимые. Ещё если бы простые деревенские мужики в таком положении оказались, куда ни шло – они привычны, они приспособлены для выживания. Сколько русских мужиков, если удастся вырваться на заработки, странствовали по любой погоде. Правда они могли погреться да перекусить на постоялом дворе. Или просто на ночлег попроситься. А тут… Тут ведь генералы, которые не приспособлены к этаким испытаниям.

       Ближе к полуночи раздался далёкий непонятный звук. Он леденил душу. Трубецкой прислушался… Понял: волчий вой.

        Ему приходилось видеть волков в своих родных краях, но в основном, либо пойманных, либо очень издалека. Помнил рассказы об их повадках, помнил и то, чем севернее край, чем суровее природа, тем больше в размерах хищники. А уж тут куда севернее, чем средняя полоса.

       Проснулись Бутурлин и Вейде. Вой хоть и далёкий, но силу имеет магическую, всё внутри переворачивает даже у человека не робкого десятка. Порою, тот, кто смело идёт под пули и ядра врага, может дрогнуть перед этим воем.

       – Что это? – с тревогой спросил Вейде.

       – Боже, неужто волки, – вторил ему Бутурлин. – Вот ведь… Легки на помине.

       – Волки, но очень далеко, – поспешил успокоить Трубецкой.

       – Пока далеко, – сказал Вейде.

       – Где-то выследили добычу. А нас в такой снегопад не учуют и не найдут, – уверенно заявил Трубецкой, чтобы успокоить своих спутников, хотя на самом деле этой самой уверенности у него не было, тем не менее, продолжил: – Говорю же, далеко. Они если и учуют добычу, то не более чем за полторы – две версты. Ну а след могут учуять не более чем за двое суток. Это мне в деревне рассказывали, когда ещё мальцом был. Так что следы наши давно уж не найти, тем паче под снегом.

        Тем не менее, на ночь беглецы забрались на чердак, распределили между собой дежурства, и ночь провели в тревоге. Огонь поддерживали в вырытой ложбинке близ входа. Задача эта возлагалась на дежурного.

        Трубецкой взял себе самые тяжёлые, предутренние часы. Спускался с чердака с ружьём. Осматривался, прислушивался. Леденящий душу вой периодические возникал, но по-прежнему где-то вдалеке.

       «Ну и ладно, – подумал он. – Нет худа без добра. Глядишь, поселковые не сунутся к нам. Но с другой стороны… Если будет необходимо, так целой группой пойдут, да с оружием?! Хорошо, что снега намело. Быстро не подъедут, заранее увидим».

       Но он понимал, что увидеть мало, нужно ещё успеть скрыться. А это уже сложнее, ведь уходить придётся по глубокому снегу, оставляя достаточно ясные следы.

       Вполне понятно, что, увидев явные следы пребывания в хранилище сена посторонних людей, посельчане попробуют их догнать.

       Зимой светает поздно. Да и как определишь время? Часы-то естественно, при пленении отобрали. Собственно, и не нужно было время. Придумали только как дни считать. Взяли длинную верёвку, случайно под рукой оказавшеюся, и каждое утро завязывали на ней новый узелок. Вот уж с десяток узелков завязано, а ясности, что ждёт дальше – никакой.

       Из еды у беглецов только мясо кабана, да травяной чай, благо было откуда выбрать пахучих трав – целый сеновал. Это, конечно, не питание.

       Трубецкой всё более и более ощущал свою ответственность за беглецов, которых подговорил на такое трудное, да и, как теперь, понимал, почти что бесполезное дело.

 

       В то утро светало медленно. Снег, на удачу или на беду, не прекращался. На удачу, потому что и волкам издалека не учуять, и поселковым жителям до сеновала не дойти. Он ещё раз осмотрел это довольно объёмное хранилище кормов для скота, пытаясь понять – так, от нечего делать – почему поставили его далеко от посёлка. То ли не успели перевезти, то ли возле домов и хранить негде. А возможно и спрятали. Что б не очень в глаза бросалось изобилие кормов. А вокруг посёлка кто высматривать будет?

         Проснулись Вейде и Бутурлин. Спустились с чердака.

         – Ну что? Тихо? – спросил Бутурлин, просто так, чтоб заговорить.

         – Тихо. И волки замолчали, – ответил Трубецкой. – Собственно, день они проводят в норах, каждая пара в своей. Ну а в сумерках выходят на охоту. Ну а вой, который мы слышали, это как раз и сигнал сбора. Помню, мне рассказывали в детстве знатоки-охотники, что просто так волки редко воют.

        – Как бы для души?! – усмехнулся Бубурлин.

       – Вот именно, для души… А когда душа пищи просит, вот тогда вой призывный, это как боевая сигнальная труба вожака, собирающего стаю на охоту. Ну а в ответ воют те, кто принял сигнал. Вот и получается разноголосый вой. Кстати, слушать вой волки очень любят. У нас охотники даже рожки научились изготавливать, чтобы волков приманивать. Иногда получалось, хотя волки очень умны и обмануть их сложно.

        – Говорят, волки всеядны? – сказал Вейде.

        – Это вы к тому, что мы можем стать хорошей пищей, – отреагировал Бубурлин.

        – Человек – вовсе не основная пища, – возразил Трубецкой и прибавил, главным образом для того, чтобы успокоить своих спутников: – В этих краях, думаю, им хватает кабанов, лосей. Да и мелкие зверьки в ход идут – зайцы, суслики, сурки, даже мыши-полёвки. Бывает, что и рыбку едят, конечно если поймать смогут. Кстати, они и травоядны. Снег глубокий для них – не такая уж и преграда. Лапы – шире, чем у собак, а потому, если пускали собак против волка, догнать его по снегу собаки не могли, вязли.

        – Не успокаивайте нас, дорогой князь, – наконец, сказал Вейде. – Положение наше со всех сторон никуда… Если даже волки не нападут, так мороз заморозит, да голод сгложет. Давайте-ка, друзья мои, ещё раз прикинем, что делать.

       – Но прежде подкрепиться надо.

       Снова растапливали снег на костре, снова заваривали травы, снова поджаривали куски кабанятины. То, что оттепель прекратилась, было на руку. Мясо хранилось долго.

       – Эх, кусочек бы хлеба, – сказал Бутурлин, с трудом пережёвывая мясо.

       Между тем, Вейде ещё раз обошёл весь сеновал, обследовал углы и нашёл какой-то чугунок.

       – Вот, – порадовал он. – Можно и суп сварить.

       – Щи, – засмеялся Трубецкой, – А вместо капусты – травы. Там же и лопухи, и крапива.

       После завтрака Трубецкой объявил, что прежде чем говорить о планах, хочет выспаться, и полез на сеновал. Он оттягивал размышления о грядущем. Ничего путного не лезло в голову.

       Проснулся. Спутники его о чём-то мирно беседовали у костра. Уже начали густеть сумерки, и ружьё они поставили поблизости. Напугал он их разговорами о волках.

       Жечь костёр по-прежнему было безопасно – стояла между ними и посёлком плотная стена снега. Снег лёг плотным покрывалом на крышу сеновала, и внутри стало теплее – ветер не задувал.

      – Не знаю уж, что вам желать князь, – сказал, приметивший Трубецкого Бутурлин: – Доброго утра или доброго вечера.

       – Главное, чтобы доброго, а утра или вечера, всё ли там равно.

       Едва стемнело, снова, как и накануне, донёсся вой.

       Вейде и Бутурлин замерли. Вот так – отважные воины, храбрые генералы, не пасующие в бою, где смерть витала вокруг, замерли в оцепенении, услышав этот вой.

        – Ближе сегодня воют, – сказал Вейде.

        – Так кажется, – возразил Трубецкой. – Но оружие надо приготовить. Зарядить. Стрелять будем в крайнем случае. Выстрелы могут услышать в посёлке.

        Как и прежде распределили ночные дежурства, но спать никто не хотел.

        – Днём выспимся, – сказал Бутурлин. – Костёр надо посильнее сделать. Думаю, из посёлка в снегопад не заметят. В такую ночь вряд ли кто там по улице бродит.

         Трубецкой успокаивал своих спутников, но прекрасно понимал, что если в этакую снежную круговерть столь отчётливо вой слышен, значит стая волков гораздо ближе, чем накануне. Оставалась надежда на то, что снег помешает волкам учуять беглецов.

          Он с детства слышал немало рассказов о волках, которые представляли серьёзную опасность для запоздалых путников. Представьте себе бескрайние просторы, заметённые дороги настолько, что верстовых столбов не видать. И лошадь с путником в санях… Какая уж там защита? Лошади заранее чуют волков, боятся их. Но в глубоком снегу они бессильны. Не оторваться от преследования, когда и ноги вязнут, и сани становятся неподъёмными.

          В детстве Трубецкой много времени проводил в подмосковном имении, бывал в тульских краях, гостил и в Рязанской губернии у родственников.

          Всё в прошлом, правда не в таком уж и далёком. Генералу Трубецкому всего-то тридцать пятый год шёл. Какая карьера впереди! Уже дивизией командовал. И успешно командовал, правда, успешно в мирно время. А в самом начале войны – плен.

         Постоянно думал Трубецкой о том, что он мог сделать в том жестоком бою под Нарвой? Дивизия-то была полнокровной, вполне боеспособной. Так почему же неудача? Как же подействовала паника, как оголила фланги!

          Да и контузия. Если б не контузия!? Если б сознание не потерял?! Что теперь скажешь? После драки кулаками не машут. Хотя задуматься следует.

          Этими мыслями он гнал от себя другие мысли, которые давно уже становились не просто страшными – жуткими. Он держался стойко, виду не показывал. И так завёл своих спутников в ловушку.

          Думал свою думу?

          «Некуда деваться. Стоит покинуть своё убежище, и верная смерть в открытом поле или в лесу от холода, голода или от волков. Остаться? Так рано или поздно найдут те, кто приедет за сеном. Наверняка ведь на подводе приедут. А если отобрать подводу? Что изменит?».

         Нет… Лучше уж анализировать военную неудачу, словно когда-то ещё придётся командовать дивизией в бою.

         – Волки! – вскричал Бутурлин. – Вижу волков… Вон один, второй…

         – А ведь волки пострашнее шведов, – сказал Вейде. – Не замёрзнем в снегах, так волки съедят.

         Трубецкой возразил:

         – Это ещё посмотрим.

         Он подошёл к приоткрытой двери, перед которой горел костёр. В хранилище не разведёшь – сено может вспыхнуть, да и угореть легко.

          Тёмные тени животных показывались из пелены снега и исчезали. Горели в темноте глаза, слышалось рычание. Злились волки – не любят они огня, вот и злятся.

          – Ружьё! – спокойно сказал Трубецкой и взял из рук Вейде единственное их спасение в этой критической обстановке.

         Но стрелять Трубецкой не спешил. Думал… Был ещё выход. Метнуть в волков головешку. Недаром велел поддерживать огонь, пригодилось. Сказал Бутурлину:

         – Буду держать подходы к костру под прицелом… Нужно попробовать угостить их головешкой…

         – Понял…

         Бутурлин осторожно приблизился к костру, взялся за длинный конец ветви. Специально так костёр сложили. Часть горевших ветвей и сучьев деревьев сделали как бы метательными орудиями.

         Тёмные тени мелькали за пеленой снегопада. Разрезал тишину вой, от которого мороз по коже.

        «Собирает стаю на охоту! – понял Трубецкой, – Значит, здесь не вся стая. Ну и что? Хоть и не вся, так скоро вся будет. Прорываться то некуда».

        Он держал ружьё наизготовку. Стрелял хорошо. Был уверен, что не промахнётся. Пытался вспомнить как реагируют волки на потери в своих рядах. Уходят или злее становятся?

        Оскаленная пасть вырвалась из снежной круговерти. Именно пасть бросилась в глаза, не весь хищник, а его пасть. Бутурлин сработал сноровисто. Сунул вперёд горящую слегу. Попал. Волк взвыл и скрылся в пелене снегопада.

         Слышно было как скулит от боли. Рычание, вой…

         «Вот сейчас бы подстрелить парочку! – подумал Трубецкой. – Ошеломить, обратить в бегство!»

         Зверь скулил где-то неподалёку. Остальные не появлялись. Какова же реакция волков на стрельбу?

         Впрочем, конечно, и костра достаточно. Волки боятся огня. Но ведь волк – умнейшее животное. И поведение непредсказуемо. Вполне могут и подождать. Рано или поздно костёр погаснет. Как на виду у волков сходить за дровами? Хорошо ещё, что приготовили заранее. До утра хватит.

        Видно было, что хищники пытались подобраться к сараю с разных сторон. Но вход был там, где горел костёр. И они стояли на некотором расстоянии, пока один не приблизился слишком, ну и получил ожог.

        А между тем, рычания слышались то с одной, то с другой стороны.

        И вдруг Трубецкой вспомнил, что волги способны забираться и на крыши, чтобы оттуда проникнуть туда, где находятся домашние животные. Да, это непростое животное. Страшное. Весь резон забраться, чтобы обойти огонь и… оглядел сарай, прислушался. Рык донёсся с тыльной стороны строения. Волки пытались прорыть лаз, чтобы пробраться к своей добыче, минуя огонь.

       Строение было сделано на скорую руку, с расщелинами в стенах. Ну и без фундамента, а потому у хищников были шансы пробраться внутрь.

       Трубецкой решительно взял ружьё, пошёл на шум, присмотрелся, и когда глаза привыкли к темноте, просунул в одну из расщелин ствол. Взять на мушку зверя было несложно. Там было несколько волков. Они не сразу заметили опасность, увлечённые желанием пробраться в сарай.

       Ну что ж, из двух зол надо было выбирать меньшее. Конечно, можно и здесь попробовать помахать головешкой, но как бы не запалить сеновал. Трубецкой перекрестился. Получше прицелился и выстрелил.

       Один из волков, а он выбрал того, что покрупнее, рассчитывая, что это, возможно, вожак, взвизгнул, подскочил и рухнул в снег, дёргаясь в конвульсиях. Через секунды он затих. Остальные волки отскочили от строения и скрылись в снежно-ночной пелене.

        Что ж, начало было положено. Нашумели. Трубецкой вернулся к двери, высмотрел волка, крадучись обходившего костёр, и свалил его метким выстрелом.

        Всё стихло…

        Ни слова не говорили и беглецы.

        – Ну что, пронесло. Ушли? – наконец, спросил Бутурлин, хотя понимал, что вряд ли кто-то может дать ответ на этот вопрос.

        – Волк – умнейший хищник, – сказал Трубецкой. – Старики говорили, что с волками надо держать ухо востро. Они очень хорошо оценивают обстановку. Очень хорошо. Если надежд на успех нет, уйдут. Но откуда мы можем знать, как они оценили. Говорят, очень терпеливые звери. Если загонят жертву в ловушку, в которой она, по их мнению, долго не выдержит, будут ждать. Ну, скажем, залезет человек в глухом лесу на дерево. Соображают ведь, что там долго не просидит. И будут ждать. Но здесь не дерево, да и ружьё… Ружей они не любят. Предпочитают ретироваться.

       – Ну, дай-то Бог, – сказал Бутурлин.

       – Тут другое важно нам понять. Слышны ли выстрелы в посёлке? – покачав головой, спросил у всех, а прежде всего у самого себя Трубецкой.

       – Да, сначала волчий вой… Его-то в посёлке наверняка слышали. Не услышат люди, так собаки залают, и скотина нервничать начнёт, – заметил Бутурлин. – А тут ещё два выстрела. Кто может стрелять в такую пору близ посёлка? Кого может занести в лес? А если нас ищут и сообщили всем в округе?

       Никто из беглецов не знал, насколько близок к истине Бутурлин, высказавший такое предположение.



Век Золотой Екатерины

Николай Шахмагонов. 

Век Золотой Екатерины

(главы из романа)

Пролог. Иван Бецкой - сын князя Трубецкого

Часть первая. Отец.

Глава первая. Нарвский позор

 

.

       Князь Иван Юрьевич Трубецкой приподнялся с брошенной на холодный пол еловой подстилки, и с трудном встал на ноги. В полумраке сарая, в котором разместили пленных, было видно, как его сотоварищи с тревогой наблюдали за происходящим. Окрик разбудил всех.

       В дверях стоял шведский офицер, рядом с ним два солдата с ружьями на изготовке. За их спинами прятался ещё кто-то в штатском. В помещение, где содержались русские пленные, шведы входили с опаской.

       Трубецкой сделал шаг к двери, сказал с вызовом, дерзко глядя на пришельцев:

       – Ну я, князь Трубецкой. С кем имею честь?

       Офицер, метнув на Трубецкого пристальный взгляд, что-то сказал по-своему. Тот, что выглядывал из-за спины офицера, перевёл:

       – Следуйте за мной!

       На улице было ветрено, косой дождь, временами сдабриваемый хлопьями снега, бил в лицо. Вот в такую же промозглую ночь поздней осени, когда всё скрыла темень, хоть глаз коли, когда снег с дождём не переставали ни на минуту, ударил по русским войскам, осаждавшим крепость Нарву, шведский отряд под командованием короля Карла XII.

       И отряд то невелик – всего тысяч 6 – да сколочен он был по-боевому, а многочисленное русское войско, приведённое в эти глухие края, к крепости, окружённой лесами, болотами, хоть и превосходило его многократно, но было изнурено долгой и бесполезной осадой, голодом, холодом, да к тому же дезорганизовано бегством предводителя.

       Предводителем же был сам царь Пётр, который, едва узнав о том, что шведский король Карл XII двигается на выручку осаждённым гарнизонам крепостей Нарва и Ивангород, бросил свои войска и поспешно удрал, пояснив своим подчинённым, что едет за подкреплениями.

      Даже военного совета не собрал. Что бы он мог сказать на военном совете русским генералам? Иноземным залётным генералам, которых было в войсках около сорока, да и командующему – герцогу де Кроа, и говорить ничего не надобно. Они своё дело крепко знали – все, во главе с герцогом, тут же бежали из-под крепости вслед за царём. Бежали, кто куда, но в основном, конечно, к шведам. И сразу возник хаос, сразу началась паника, ведь слухи, распускаемые лазутчиками шведского короля, достигли цели в создавшейся обстановке мгновенно.

       Вслед за иноземными генералами стали разбегаться целыми полками и солдаты. Но дивизия генерала Трубецкого, подобно очень немногим частям и соединениям, не оставила своих позиций. Трубецкой лишь развернул часть сил, чтобы прикрыть направление вероятного удара войск Карла XII. И грянул жестокий бой. Полки дивизии стояли твёрдо, несмотря на численное превосходство врага, действовавшего против них.  Но соседи бросили свои позиции, и враг зашёл во фланг и тыл.

        Не помогла и круговая оборона. Враг использовал артиллерию. Артиллерия русских была практически небоеспособна. Перед самой войной царь Пётр закупил у шведов, с которыми собирался воевать, орудия и боевые заряды. Абсурдность покупки выяснилась уже при первых бомбардировках осаждённой крепости. Ядра не долетали до стен Нарвы. И пушки оказались никудышными, и боевые заряды к ним негодными.

       Трубецкой управлял боем до последнего. Близкий разрыв опрокинул его на землю и погрузил в небытие. Очнулся он уже в плену. Его заставили встать и толкнули к уже выстроенным в шеренгу пленным офицерами и генералам. На некоторых белели повязки – на руках, на головах…

        Пленных погнали в сторону тракта, который вёл от крепости в глубь Швеции. И начался тяжёлый изнурительный марш в колонне пленников шведского короля.

        Трубецкой ощупал себя, насколько это можно было сделать в движении. Ран не было. Только контузия. Сразу возникла мысль – бежать. Но как бежать? В такую-то погоду? Как найти дорогу на незнакомой местности, в чужом краю, где ни у кого не спросишь подсказки.

        Он не оставил эту мысль полностью, просто решил осмотреться, оценить обстановку. На первых переходах пленных никто не трогал. Кормили сухарями с водой, запирали в каких-то амбарах или сараях, если таковые попадались на пути, а то и просто оставляли в открытом поле, окружая солдатами с угрожающе направленными на них ружьями.

       И вот вдруг, когда загнали офицеров и генералов в какой-то сарай, затребовали почему-то именно его, князя Трубецкого. Видно выясняли, кто он, узнали, что генерал, командир дивизии.

       Привели в небольшой, но довольно приличный дом. Велели остановиться в прихожей. Офицер скрылся за дверью, но тут же появился снова, указав жестом Трубецкому, чтобы вошёл.

        Трубецкой переступил порог. В просторной, освещённой свечами комнате было несколько шведских генералов. Один из них, видимо, старший, указал на стул возле обычного тесового стола. Явно здесь был не штаб и не пункт управления. Скорее дом зажиточного шведа на маршруте движения, в который и прибыл генерал с какой-то, пока непонятной Трубецкому целью.

        Генералы сидели на широкой лавке, вытянутой вдоль стены.

        – Вы Трубецкой? – спросил один из них.

        Переводчик, сопровождавший от сарая, перевёл вопрос.

        – Да, я генерал, князь Трубецкой, – ответил Иван Юрьевич, смело глядя в глаза спрашивавшему.

        – Его величество король поручил мне с вами разговор. Он знает, что с победоносными шведскими войсками сражалась только ваша дивизия…

        – Не одна моя дивизия, – возразил Трубецкой.

        – Ваша дивизия сражалась лучше других, оказавших нам сопротивление.

        – Я выполнял свой долг, – сказал Трубецкой, ещё пока не понимая, к чему клонит шведский генерал, который не посчитал нужным представиться, а просто заявил, что прибыл по поручению самого короля.

         Мелькнула даже мысль, что за это самое сопротивление его казнят. Но шведский генерал в следующую минуту буквально ошарашил князя своим заявлением:

         – Его величество король поручил мне предложить вам, генерал, поступить к нему на службу. Вы хороший командир, вы – настоящий командир. Если вы дадите согласие, мы немедленно выезжаем в ставку для встречи с его величеством. Король примет вас лично.

         Трубецкой с удивлением посмотрел на шведского генерала. Тот спрашивал серьёзно, но и русский князь, потомок Ольгердовичей, сражавшихся вместе с Дмитрием Донским на поле Куликовом, происходивший из славного рода воинов, мог ответить только отказом. Только ведь это слишком просто. Не лучше ли было поиграть с врагом и, Бог даст, использовать для побега пустую для князя, но обнадёживающую для шведов говорильню.

         Нельзя сразу давать надежды, но нельзя сразу и отказываться наотрез. Время, выиграть время. Пусть уговаривают.

          Одно удивляло, почему выбрали именно его? Какие дальние цели в этой игре? Князь ответил, что предложение слишком неожиданно. И не по адресу, ведь он – русский князь, род которого знаменит в России. Его род мог вполне оказаться на троне в 1613 году, поскольку предок его князь Дмитрий Трубецкой был кандидатом на выборах во время Московского Земско-Поместного Собора.

         Офицер что-то сказал переводчику и тот заговорил в более уважительном тоне, нежели прежде, причём, назвав Трубецкого князем, а не только генералом:

         – Его величеству королю Карлу двенадцатому известна родословная князя Ивана Юрьевича Трубецкого. Известно, что его пращур князь Дмитрий Трубецкой отличился при освобождении Москвы от поляков. – Он сделал паузу и сказал с нажимом: – От поляков, врагов России, с которыми Швеция ныне ведёт войну. Но известно и то, что на том же соборе среди кандидатов был и королевич Карл Филипп, сын шведского короля Карла девятого.

      – Да, я знаю о том, – кивнул Трубецкой. – Но это не меняет дело. Я присягал русскому царю!

      Князь Иван Юрьевич выбрал в своих ответах такой тон, который бы мог дать надежду шведскому генералу. Пусть думает, что он, князь, не совсем уверен, надо ли стойко стоять на своём. В каждую фразу – побольше сомнений. Главное – ничего не обещать твёрдо, не давать обязательств и ничего не подписывать.

       Постепенно он начинал догадываться, к чему клонит шведский генерал. Видимо, склонить в свою пользу того, чей предок мог стать царём в тринадцатом году, было для него важно. Не ради ли очередной смуты в России. А смута – залог успеха любой агрессии.

       – Скажите, князь, – неожиданно заговорил на довольно чистом русском языке один из шведских генералов: – Разве вы не догадываетесь, что на русском престоле находится не Пётр Алексеевич? Разве не удивили вас некоторые моменты? Разве не удивило поведение царя после возвращения из поездки в Европу?

        Трубецкой пристально посмотрел на говорившего. Кто он? Почему так хорошо знает русский язык? Войсковой генерал или дипломат? Вот так… Плен оборачивался изощрённой дипломатией. Князь не торопился с ответом. Поспешишь – проиграешь. Пока он ощущал некоторое своё превосходство в споре. Он не допускал и мысли о предательстве. Его противники допускали такую мысль, надеялись, что князь, попавший в безвыходное положение, дрогнет. Ну а для того чтобы он дрогнул, были припасены убийственные факты. Но и шведы не спешили выкладывать все факты сразу. Если бы князь тут же с радостью согласился перейти на службу шведскому королю, это было бы победой над ним, но победой весьма сомнительной. Можно было узреть какую-то хитрость, далеко идущие планы. Понятно, что разбежались четыре десятка петровских генералов, нанятых за рубежом. Их задача – денег заработать, и при этом остаться целыми и невредимыми. Для них Россия – источник доходов. Для русского князя Трубецкого она – родной дом, Отечество.

       Но ведь его Отечество в большой опасности, ибо управляет им правитель, кровавый и жестокий. Шведская разведка приносила известия о том, в какой ужас привёл Россию этот самый царь своей изуверской казнью стрельцов. Швеция – сосед России. Сосед неспокойный. Сколько войн уже было в истории. А сколько ещё будет – впрочем, о том, сколько их будет, никто не мог знал.

       Отношения России и Швеции вовсе не дело только русских и шведов. Сколько интересов европейских стран завязано на этих отношениях!

       Пауза затянулась, и шведский генерал, вступивший в разговор, сказал:

       – Вы не заметили, что царь ваш подрос во время поездки по Европе больше чем на два вершка?

       И поскольку Трубецкой продолжал молчать, генерал продолжил:

       – Вы, князь, не обратили внимание на то, что вместо планируемых нескольких недель царь пробыл в Европе более года, что ещё из Европы он отправил распоряжение постричь в монастырь свою супругу царицу Евдокию? А вас не удивило то, что из всего посольства остался при царе лишь один Меншиков. Неужели это вас не навело на мысли о том, кто вернулся из Европы? И отчего вдруг восстали против царя стрельцы? Почему не приняла его родная сестра Петра Алексеевича царевна Софья Алексеевна?

       Вслушиваясь в этот длинный монолог, Трубецкой поражался осведомлённости шведа о делах в России. У князя и без этого монолога возникали некоторые свои вопросы и раньше. Возникать возникали, да только он гнал их от себя, потому что не мог найти ответа, а искать этот ответ было опасно, очень опасно. Вон, стрельцы уже испытали на себе царский гнев, да какой? Нет, не русским, далеко не русским был тот страшный гнев. Этого Трубецкой не заметить на мог. Такой жестокости, которую продемонстрировал царь Пётр, Россия ещё не знала. Бывали казни, приходилось отправлять в мир иной приговорённых к смерти, но чтоб казнь доставляла наслаждение царю – такого не случалось прежде.

       В эти минуты Трубецкой думал не только о том, что слышал от шведского генерала, но и о том, какова должна быть его личная реакция на все эти слова. Нужно было переиграть. И он, всем видом показывая интерес к услышанному, воскликнул:

       – Я многое замечал. И мне многое до сих пор не ясно.

       Кажется, шведы клюнули на эти слова. Старший среди шведских генералов спросил через переводчика, готов ли Трубецкой послужить России под знамёнами шведского короля? Хитро задан вопрос – не предать Россию, а послужить её?!

        – Я поражён тем, что видел сам и тем, что услышал сегодня. Дайте мне подумать, – и повторил для пущей важности, разыграв некоторую растерянность: – Я ошеломлен, я поражён…

        Он, произнося эту фразу, не слишком играл – он действительно был ошеломлён, но не только тем, что услышал, поскольку говорили пока о том, что и сам он, действительно, не мог на замечать прежде. Единственной целью по-прежнему оставался побег, и князь мучительно думал, возможен ли он, и, если возможен, каким образом его осуществить.

        – Даю вам время подумать, – сказал через переводчика старший из шведов. – Время на размышления – дорога до Стокгольма. Завтра вас ждёт переход до Ревеля. Оттуда путь к Стокгольму. Там вас разместят на окраинах шведской столицы. Там я приду за ответом. И помните, его величество король ждёт вашего решения! Никаких иных способов возвращения в Россию у вас нет и не будет.

        «Разместят на окраинах Стокгольма, – мысленно повторил Трубецкой. –

 Что это даст? Усыпить бдительность и бежать? Но каким образом добраться до своих? Нет, это потом. Главное вырваться из плена, а там… Там уж как придётся».

       В эти минуты он даже не думал, сколь сложна для побега сама дорога из Швеции в Россию.

        На пути назад, в сарай, куда его вели шведские конвоиры, Трубецкой от возбуждения, не заметил промозглого ветра, снега с дождём. Их словно и не чувствовалось, хотя погода не изменилось нисколько. Он был сосредоточен на своих мыслях, всё постороннее отошло далеко на задний план.

         Конечно, он далеко не так наивен, каким сумел-таки, видимо, показаться шведам. Конечно, он прекрасно понимал, что всё сказанное ему, сказано врагами, с которыми вело войну Отечество Российское, именно Отечество, а не царь Пётр, хотя именно царь и был инициатором этой войны. Конечно, он понимал, что любой враг готов использовать всё возможное для достижения своих целей. Конечно, он понимал, что всему тому, о чём говорит враг – грош цена. Но он не мог не сознаться самому себе, что не так просто опровергнуть сказанное шведским генералом. Более того, ему самому были известны многочисленные факты, поражавшие тех, кто был близок к трону. Мало того, что царь вернулся подросшим на два с лишним вершка – это заметили многие, кроме тех, кто не хотел или не решался заметить, мало того, что приказал заточить свою супругу – царицу Евдокию в монастырь ещё до того, как прибыл в столицу, судя по всему, чтобы она не могла увидеть и разоблачить его, он не узнавал тех вельмож, которые провожали его в Европу, путался в дворцовых коридорах, блудил в Кремле.

       Трубецкой смотрел на царя и не узнавал его. Он относил это ко времени взросления, когда, порой, внешность человека меняется, но это было в общем-то нелепым объяснением. А ведь род Трубецких близок к трону, и сам князь Иван Юрьевич лично известен был Петру Алексеевичу, ещё в младые лета царя.

       Иван Юрьевич Трубецкой, сын боярина Ивана Трубецкого и Ирины Васильевны Голицыной – сестры знаменитого фаворита царевны Софьи Алексеевны, Василия Васильевича Голицына, часто бывал при дворе, поскольку состоял на службе царской.

        Князь Иван в младенчестве лишился матери – умерла урождённая княжна Голицына в 1679 году, когда ему исполнилось всего два годика.

       Род Трубецких знатен, известен на всю Россию. Породниться с ним –честь великая. Князь Иван Юрьевич женился рано, выбрав в жёны княжну Анастасию Степановну Татеву, из известного старинного и уважаемого русского рода, который на ней и обрывался. Женился рано – рано и овдовел. Умерла молодая жена в 1690 году.

       К числу любителей холостых забав князь Иван Юрьевич не относился, он мечтал о хорошей, доброй семье, а потому уже в следующем, 1691 году, венчался с новой избранницей – двадцатидвухлетней Ириной Григорьевной Нарышкиной, троюродной сестрой матери царя Петра, царицы Натальи Кирилловны. Тоже ведь брак, достаточно близкий к трону.

       Через год родилась в семье первая дочь Екатерина.

       Казалось бы, жить да жить. Что ещё нужно богатому и знатному молодому человеку?! По службе продвигался Иван Трубецкой быстро. Сказывалось родство с царской семьёй. Уже в 1693 году стал капитаном, а через год полковником Преображенского полка.

       Возвратившись из европейской своей поездки, царь, когда грянуло восстание стрельцов, лично поручил Трубецкому охрану царевны Софьи Алексеевны, заточённой в Московский Девичий монастырь. Задача была не из лёгких. У стрельцов – вся надежда на царевну Софью. Не знали, не ведали в ту пору русские люди, как можно управлять страной без самодержавного государя, не признавали странные европейские институты власти.

        Едва не погиб князь Иван Юрьевич при выполнении этого задания царя. Стрельцы решили освободить Софью, сделать её своим знаменем, посадить на престол российский, чтобы избавиться от странного царя – не царя, Петра – не Петра, а неведомого чудовища, явившегося на русскую землю из потерявшей всякий человеческий облик Европы.

        Князь Трубецкой подивился царю, выглядевшему весьма и весьма странно, да и говорившему не так, как говорил прежде. Но делать нечего, надо было принимать его таким как есть. Ну и стал стеречь Софью Алексеевну самым строжайшим образом. Приказ есть приказ.

        Но однажды ночью разбудил его невероятный шум в монастыре. Прибежал один из стражников и сообщил о том, что стрельцы ворвались в монастырь. Они уже освободили царевну Софью Алексеевну и теперь истребляют стражников, подчинённых князю.

        Князь заперся в келье, впрочем, не слишком надеясь на то, что удастся отсидеться. Думал гадал, ожидая расправы, каким таким образом удалось стрельцам в монастырь ворваться. Лишь потом стало известно, что они незаметно сделали подкоп, причём вывели его точно под помещение, в котором находились часовые. Проломив пол, они перебили часовых и, легко отыскав келью, где была заперта Софья Алексеевна, освободили её.

      И вот настала пора добраться и до него, начальника охраны.

      Спасло чудо. Среди стрельцов оказался один из бывших слуг князя Ивана Юрьевича, причём был этот слуга обласкан князем и вполне доволен прежней своей службой под крылом его. Он быстро смекнул, кого ищут его соратники и где скрывается прежний его хозяин.

       Стрельцы действительно искали князя Трубецкого, чтобы расправиться с ним. Уже были слышны их крики близ кельи. Князь приготовился к смерти. Что он мог сделать один против многих? И тут услышал знакомый голос, доносившийся из коридора. То был голос его бывшего слуги. Он что-то втолковывал соратникам своим.

        – Вот, туда, скорее за мной… Он бежал по коридору. Быстро за мной, догоним…

        Голоса стали удаляться. Трубецкой понял, что опасность, хоть и не миновала совсем, но всё же отодвинулась на время, которым надо воспользоваться немедля.

        Он быстро покинул келью и бесчисленными монастырскими лабиринтами, с которыми успел познакомиться в предыдущие дни, покинул монастырь.

        Царевну Софью Алексеевну вскоре снова схватили царские слуги. Восстание стрельцов захлебнулось. Немногим из восставших удалось скрыться. И начались жестокие, кровавые, по-европейски изуверские казни. Царь привлёк к ним оставшихся верных ему князей, бояр и дворян. Трубецкой оказался в их числе.

        Кровь лилась рекой у ног обезумевшего от садистских своих наслаждений царя. Глаза навыкате, дыхание тяжёлое, ноздри раздуты, голос дрожал. Не то что заговорить, взглянуть на него страшно. Царь заставлял бояр и дворян участвовать в кровавых оргиях наравне с палачами. Заставлял рубить головы, хотя многие бояре и дворяне, назначенные в палачи, приходили в ужас от этого, да и в неумелых руках топоры становились не только орудием казни, но и орудием неимоверных пыток. Трубецкому удалось отговориться, сославшись на то, что крепко ушиб руку при побеге из монастыря. Царь посмотрел на него бешеным взглядом, набрал воздуху, чтобы прокричать что-то, но махнул рукой, мол, согласен. История освобождения Софьи Алексеевны царю была известна. Трубецкому удалось оправдаться – слишком неравны оказались силы. Свидетельством тому гибель почти всех стражников.

       Царь позволил князю не участвовать в рубке голов стрельцов, приговорённых к казни, но заставил наблюдать за происходящим. Действо было особой жестокости.

       На глазах Трубецкого бояре, дрожащими руками, брались за топоры, подходили к плахе, примеривались и р-раз… Да мимо. Топор соскальзывал. Кровавые брызги разлетались, попадая на кафтаны, на лица палачей. Царь в азарте кричал:

       – Давай ещё… Давай… А-а, дай покажу.

       Он хватался за окровавленный топор, рубил сам, причём, рубил несколько удачнее, чем дрожавший всем телом боярин. Некоторые горе-палачи падали в обморок. Пётр приказывал окатить их водой и снова заставлял браться за топоры.

        Потом царь придумал новый способ. Велел укладывать штабелями брёвна, а между рядами – стрельцов, да так, чтобы одни только головы торчали из штабелей. Вот эти головы он заставлял отпиливать пилами.

       Трубецкой молча, едва скрывая ужас, наблюдал за происходящим. И вдруг он заметил того самого своего спасителя, который увёл стрельцов от его кельи и дал возможность бежать.

       Как тут быть? Не заметить, промолчать? Но князь был не робкого десятка, к тому же не мог он по натуре своей смотреть на то, как погибнет его спаситель.

        И он склонился перед царём в искренней и отчаянной челобитной. Рассказал о том, как спас его бывший его слуга, а раз спас того, кто выполнял волю царя, стало быть и не слишком уж против царя выступал – так, случайно оказался в рядах восставших.

       Те, кто слышал страстное обращение князя Ивана Юрьевича, замерли в ужасе, ожидая, что царь и его самого отправит на плаху. Но неожиданно царь, выслушав Трубецкого, махнул рукой, мол, забирая своего слугу, милую его.

       Тотчас Трубецкой забрал помилованного и отправил его в одну из своих деревень, пока царь не передумал. Велел сидеть там тихо. Тут же распорядился и о выделении земли, и об освобождении от оброка. 

        В те страшные дни стрелецких казней царь выглядел совершенно невменяемым. Трубецкому довелось бывать на буйных пирах, которые устраивал царь, заливая нервное перевозбуждение горячительными напитками, ещё более распалявшими его. На одном из пиров он разошёлся так, что стал рубить своих же подданных шпагой, нанося серьёзные раны. Успокоить его удалось лишь Меншикову. Меншиков всех удивлял. Один единственный вернулся с царём из европейской поездки. И имел какое-то странное, мистическое влияние на того, кто вроде бы был Петром Алексеевичем, а вроде бы им и не был.

       Но и Меншикову порой доставалось. Вышел однажды Алексашка, как прозвали его в ту пору, плясать, позабыв снять саблю. Тоже ведь пребывал в страшной и странной эйфории от участия в кровавых казнях. Возмутился царь, набросился на него и избил в кровь.

       Ну а Трубецкой, то ли благодаря своему облику благородному, то ли благодаря какой-то внутренней силе, ощущаемой окружающими, оказывался на особом положении. Царь ему доверял и продолжал поручать дела важные. Вскоре после стрелецкой казни пожаловал генерал-майорский чин и назначил губернатором Новгорода.

        Князь уезжал с тяжёлым чувством. Многих казнённых стрельцов он знал лично. Как тут осмыслить то, что произошло? Как понять действия царя, не просто приговорившего к казни своих подданных, но измывавшегося над ними. Не знала Русь до сей поры подобного садизма.

       Перед отъездом Трубецкой побывал у стен монастыря, где чуть было и сам не стал жертвой восстания. На виселицах ещё раскачивались на ветру тела повешенных. Их, как сказал князю стражник, охранявший повешенных, было 195. Охрана была выставлена, чтобы тела казнённых не смогли забрать родственники и предать земле по русской традиции.

      Посмотрел Трубецкой и на окна кельи, в которой бала заточена царевна Софья Алексеевна, посмотрел и ужаснулся. Трое стрельцов были повешены у самых окон царевны. В руки им были вставлены какие-то листы, как выяснил Трубецкой, челобитные с издевательским текстом.

         Князь поспешил из Москвы, из трупного смрада от разлагавшихся тел. Царь запретил убирать повешенных. Тела разлагались, и особенно тяжко было царевне Софье Алексеевне, у окон которых висели три стрельца на расстоянии вытянутой руки. Софья спешно была пострижена в монахини под именем Сусанны.

     Уже потом выяснилось, что по всей Москве тела казнённых не убирали почти полгода.

      В Новгороде князь Трубецкой несколько успокоился. В 1700 году у него в семье родилась вторая дочь Анастасия.

      После передряг, связанных со стрелецким восстанием, жизнь и карьера Ивана Юрьевича Трубецкого складывались более чем благополучно. В тридцать один год он стал генералом. К генеральским званиям тогда ещё только привыкали. Введены они была Алексеем Михайловичем, и первым русским генералом стал, как известно, отважный, дерзкий, талантливый военачальник Григорий Иванович Косагов.

       Но тут грянула Северная война, необыкновенно длинная и тяжёлая для страны. Генерал-майору Ивану Юрьевичу Трубецкому царь вручил в командование дивизию, которую вместе с другими соединениями повёл на Нарву.

       С этого похода и начались беды и злоключения молодого генерала.

 

 

 

       И вот плен. Было, что вспомнить, было и о чём подумать князю Ивану Юрьевичу. С той самой минуты, когда он очнулся после потери сознания, вызванного сильной контузией, и понял, что находится в плену, его не покидала мысль о побеге. Но пока он не представлял себе, как это сделать. Охрана была сильной, запирали же паленных, выбившихся из сил во время перехода, в добротных сараях или амбарах, из которых просто так, без каких-либо подручных средств не выбраться.

      Первое время его держали вместе со всеми пленными. Затем отделили генералов и офицеров от солдат, так что он оказался в одной группе вместе со своими подчинёнными. С ними легче было договориться о побеге, наметить план, выбрать удобное время.

       Когда охранники втолкнули князя Трубецкого в сарай после беседы со шведскими генералами, к нему подошли офицеры его дивизии. Они не спали, ждали своего командира.

       – Не чаяли в живых вас увидеть, – сказал полушёпотом полковник Теремрин.

       Этот офицер командовал одним из полков в дивизии Трубецкого. Полк принял на себя удар превосходящих сил и держался стойко, пока его не обошли с правого, незащищённого фланга. Фланг открыли бежавшие части, брошенные своими иноземными командирами. Полковник сам возглавил контратаку, но в рукопашной был оглушён ударом сзади, и также как Трубецкой, очнулся уже в плену. Повезло, что не было огнестрельных ранений. С огнестрелами выжили немногие. Никакого милосердия к пленным у шведов не было, никакой медицинской помощи. Хорошо ещё что не сразу не расстреляли. Видимо усматривали какие-то выгоды, иначе… Иначе все, кроме русских людей, за людей не считали.

       Трубецкой тихо сказал:

        – Как видите, жив. Предлагали перейти к ним на службу. Так что и вас это ожидает. Дивизия дралась насмерть. Это их и подкупило. Будьте готовы к подобным предложениям…

         – Чёрта им лысого, – сказал один из офицеров.

         – Только не спешите отказываться сразу. Тяните время, а пока продумаем, как бежать. Кто за побег?..

         За побег были все…

         Трубецкой не боялся говорить о планах. Те, кто попал с ним в плен, дрались мужественно, дерзко. На них можно было положиться. А вот от офицеров других соединений посоветовал пока планы свои скрывать. Кто знал, как всё обернётся? Не со всеми был знаком.

          В сарае было холодно. Собственно, та же промозглая погода, что и за стенами. Разве что от дождя со снегом крыша скрывала, да стены от ветра спасали. Но кое где с крыш стекала просочившаяся талая вода.

          Вот ведь как устроен мир. Европейцам, к примеру – большинству европейцев, всех, наверное, нельзя меркой одной мерить – совершенно, ну и или почти безразличною, кому служить. Тот, кто платит, тот и приятель. Скорее не приятель, а хозяин. Ведь и союзничество у них особое. Ведущие страны готовы приглашать в союзники страны слабые, но, если помощь понадобится странам слабым, стоп… Дружба дружбой, а табачок врозь.

        Иное дело Россия и русские. Тут уж очень и очень редкое исключение, когда кто-то предаст по слабости или полного отсутствия духа. Ведь известно, что душа и тело есть у многих живых сущностей на земле – практически у всех теплокровных. А вот что касается духа!? Дух и духовность категории исключительно русские. Тут надо напомнить, что под русскими надо понимать все народы и народности, объединённый священным словом Русь!

       Просто с времён петровских началось умышленное, намеренное, настойчивое разбавление русского народа подлыми выходцами с прогнившего уже к тому времени Запада. Вот там действительно очень и очень большой редкостью стали люди духовные, то есть те, у которых, кроме тела и души, был ещё и дух…

        Звериная, лютая жестокость, коварство, подлость, отсутствие всякой порядочности, забвение нравственности – вот неполный перечень характерных черт западного европейца. И конечно, поголовная трусость – когда их много, храбры, когда силы с неприятелем равны, осторожны, нерешительны, ну а уж если числом уступают, лживы, но на безопасном расстоянии.

       

       Долго не мог заснуть князь Трубецкой в ту ночь. А утром снова в путь. Едва хватило, чтобы выдержать ещё один дневной переход. Хлюпала вода под ногами, дороги были разбиты. Не все конечно, наверное, были и хорошие большаки, но пленных вели не по большакам, а по просёлкам, там, где всё размокло от дождей. Поздняя осень. Тут уж лучше даже, если бы морозец ударил небольшой. Но стояла все дни промозглая погода. Редели ряды. Утром оставались в сараях бездыханные тела. А выжившие продолжали свой путь в неволю.

        Трубецкой шёл, осматривая местность. Укрыться-то есть где – леса вдоль дороги. Да только далеко ли пройдёшь по лесу без еды, без возможности отдохнуть, просушить одежду.

       В Ревеле генералов отделили от офицеров, и пропали надежды Трубецкого на то, что удастся организовать побег вместе со своими надёжными и проверенными подчинёнными. Но видимо изменились планы и у шведского командования. Дали отдохнуть, а после короткого отдыха в столицу повезли на подводах. Подводы, открытые всем ветрам, ехали уже по более сносной дороге. Холодно также, но всё же это не месить грязь на дорогах. Как поступили с офицерами, было неизвестно.

       Трубецкой оказался на одной подводе с генералами Бутурлиным и Вейде.

       Сразу заговорить о побеге остерёгся. Как знать, о чём думают его товарищи по несчастью. Перебрасывались незначащими фразами. Вскоре Трубецкой понял, что и его попутчики изучают местность, что и у них мысли о возвращении в Россию. Ну а каким путём может быть это возвращение? Выкуп, обмен пленными? Пойдёт ли царь на выкуп? Зачем ему русские генералы. Ему только иноземцы любезны. Ну а с обменом не получается. Нет у царя Петра пленных шведов, тем более генералов, так что и менять не на кого.

        А между тем приближалось время давать ответ.

        «Почему вызывали только меня? – думал князь Трубецкой. – Почему не вызывали на беседу других генералов? Или, может, вызывали, да я не заметил? Нет. Не похоже… значит их привлекла не столько стойкость моей дивизии, сколько то, что род Трубецких – царский род… Мог быть царским родом, а раз мог в шестьсот тринадцатом году, то может и в будущем. Ну уж нет, ничего не выйдет у них. Бежать, только бежать. И не тянуть с этим. Тольку немного бдительность усыпить, и бежать. Но одному трудно. Одному невозможно. Как воспримут предложение бежать Бутурлин и Вейде?».

       Трубецкой посмотрел на своих попутчиков. Вид у них был удручённый. О чём думали? Наверное, тоже, как и он, о семьях, что остались в России, о жизни прошлой, которая какой бы там ни была, всё лучше, чем плен. А жизнь в России после возвращении царя из европейского путешествия, для всех стала тревожной – никто не знал, что ждёт завтра и какие ещё причуды ожидают по воле Петра – Питера.

       Долгими ночами плена Трубецкой задумывался о том, что произошло с ним. Да и днём было время подумать, особенно когда прекратился изнуряющий пеший марш, и повезли пленных генералов на повозках.

 

«И исшед вон, плакася горько».

 

       Помнил князь Иван Юрьевич сколько бравурных разговоров было о создании полков нового строя, фактически уже давно созданных царём Тишайшим. Запомнилась одна фраза, сказанная молодым царём перед отъездом за границу. Князь присутствовал при разговоре с царём во время одного из бесконечных учений, который тот проводил регулярно. Кто-то льстиво сказал о том, что царь, де, создаёт новую армию. А Пётр Алексеевич возразил:

       – Понеже всем известно, каким образом отец наш… начал регулярное войско употреблять, и устав воинский издан был.

      Ну и год назвал – 1647 год. Точнее, в ту пору, до возвращения из Европы,

год, который указал молодой царь, был 7155 годом. Это в 1700 году тот, кто явился из Европы изменил старое летоисчисление «от сотворения мира». Первое января 7208 года царь сделал первым января 1700 года. Разница в годах составила 5508 лет!

        Так вот реформа вооружённых сил, начатая царём Алексеем Михайловичем, названным в народе Тишайшим, привела к тому, что к вступлению на престол полки нового строя составили 70% численности вооружённых сил России, а к концу его царствования – 80%. То есть царь, именуемый Петром, вовсе не создавал армию нового типа. Её уже создал до него его отец. Правда, Тишайший предпочитал иноземцам русских офицеров и генералов. У царя Петра преобладали иноземцы. И вот с этими продажными залётными проходимцами он затеял войну со шведами.

        А между тем, Швеция к концу XVII века стала серьёзным противником. Она настолько расширила свои завоевания, что фактически превратила Балтийское море в «шведское внутреннее озеро». И этого захватчикам казалось мало. Шведский король Карл XII задумал захватить русские города Новгород, Псков, Олонец, Архангельск. Ему удалось создать сильную коалицию – «Союз морских стран» – в составе Швеции, Англии, Голландии и Франции. Союз оказался довольно прочным.

         Царь Пётр тоже стал собирать союзников, но малограмотность, отсутствие исторических знаний и понимания обстановки в Европе, сделали этот союз, как показали дальнейшие события, крайне ненадёжным.

       Кстати, свою малограмотность он также признавал. Императрица Елизавета Петровна вспоминала, что однажды царь-отец зашёл в комнату, когда она занималась по учебникам. Взял в руки учебник, посмотрел и сказал со вздохом: «Эх, если бы меня так учили!»

       Но факт остаётся фактом. Образования он не получил. Николай Костомаров отметил, что «учась на шестнадцатом году четырём правилам математики, Пётр не умел правильно написать ни одной строки, и даже не знал, как отделить одно слово от другого, а писал три-четыре слова вместе с беспрестанными описками и недописками».

        Так что в части образования самозванец и не превосходил того, кого сменил на престоле.

       Ну а как можно управлять государством, не имея ни малейшего представления об управлении, ничего не понимая в политике, в дипломатии, как можно воевать, понятия не имея ни о стратегии, ни об оперативном искусстве и даже о тактике действий.

      Вот и составляя коалицию, царь выбрал в союзники и уговорил выступить на стороне России Польшу, точнее даже не всю страну, а лишь короля Августа II, едва державшегося на троне. Зазвал Пётр в свою коалицию и Данию. Но она могла стать, скорее, обузой для России, нежели её помощницей. Датская армия была настолько слаба, что не способна была отстоять даже свою столицу и разбежалась при появлении 15-тысячного отряда шведов.

       Тем не менее, царь Пётр спешил вступить в войну и обещал открыть боевые действия сразу после заключения мира с Турцией. Слава Богу, его убедили, сколь опасной и бесперспективной могла быть война на два фронта.

       И вот 18 августа 1700 года мир с Турцией был заключён, и уже на следующий день 19 августа Пётр объявил войну Швеции.

        Вернувшийся из европейской поездки царь показал себя крайне неуравновешенным. Он любил повторять, что может управлять другими, но не умеет управлять собой.   

       Трубецкой помнил, как вовремя посольского приёма Пётр бросился на генералиссимуса Шеина, грозя ему: «Я изрублю в котлеты весь твой полк, а с тебя самого сдеру кожу, начиная с ушей».

       Не сумел оценить царь боевую мощь своего противника, а о полководческих способностях шведского короля Карла XII вообще понятия не имел.

       Историк Николай Костомаров дал Карлу весьма лестную оценку:

       «Достойно замечания, что этот молодой король, подавший своими шалостями врагам большие надежды на успех, получив известия о посягательстве врагов на его владения, вдруг как бы преобразился, и сделался на всю жизнь необыкновенно деятельным и неутомимым; с тех пор его образ жизни представлял совершенную противоположность с образом жизни его врагов, датского и польского королей. Последние страстно предавались неге, забавам, пирам, фавориткам и придворной суетности; Карл всю жизнь свою не пил вина; не будучи женат, не держал любовниц, не терпел никакой роскошной обстановки, вёл самый простой образ жизни и притом был чужд всякого коварства, действовал прямо, решительной…»

       Ну а Пётр I, подобно своим союзникам, немало времени проводил в забавах и кутежах. Пьянство в любезном ему Кокуе стало нормой жизни, по душе пришёлся и ничем не прикрытый разврат.

       Вся Москва возмущалась его связью с дочерью винного откупщика-чужестранца Анной Монс. Красавице жене Евдокии, урождённой Лопухиной, сочувствовали, но никто и предположить не мог, какую судьбу уготовил ей распоясавшийся царь в будущем.

      Не случайно Николай Костомаров сделал вывод, что Карл XII превосходил Петра I «честностью и безукоризненной нравственностью».

      В сентябре 1700 года русские войска осадили шведскую крепость Нарву. Под началом Петра было 35 тысяч человек (по другим данным даже 42 тысячи). Гарнизон Нарвы насчитывал 1 тысячу 900 человек. Превосходство у Петра было неслыханным.

       Но каковы его действия? Он пришёл под Нарву и встал перед ней, не зная, что делать далее. Русским генералам он не доверял. На себя брать ответственность боялся. Он избрал в жизни удобную позицию. Находясь при войсках или силах флота, в случае победы, присваивал себе все плоды и лавры, а в случае неудачи оставался в тени. Неудачи его, даже самые ужасные, именовались уроками. Мол, молодой правитель молодой страны учился!

      Под Нарвой Пётр I отдал армию во власть иноземца герцога фон Круе, полководца бездарного, продажного и трусливого. Частными начальниками над полками и дивизиями были 40 иноземных генералов. Русских средь них было раз, два и обчёлся. Да и оставались в строю из природных русских в основном приближённые к Петру генералы.

       Когда Князь Иван Трубецкой привёл свою дивизию под Нарву, где впервые предстояло серьёзное дело, лишь тогда задумался, а как воевать? Как вести осаду крепости, как готовить войска к штурму, как вести их на штурм?!

       Осадными работами Пётр поручил руководить саксонскому инженеру Галларту, который и вовсе не собирался служить России – он только материальное вознаграждение за эту видимость службы собирался загребать. А потому умышленно затягивал дело, пока не понял, что вот-вот придёт пора ответить за свои достижения, и перебежал к шведам в крепость. То есть вёл дело так, что был уверен – русским крепости не взять.

        Нерешительные, а то и просто предательские действия командования привели к тому, что более месяца сухой погоды было потеряно напрасно. Когда же зарядили дожди, началась, наконец, бомбардировка крепости, но бесполезная из-за негодных орудий. Встал вопрос с продовольствием. Подвозить его было невозможно из-за сильной распутицы и почти полного отсутствия дорог. В войсках начался голод.

      Деморализованное иноземными генералами, униженное равнодушным к нему царём русское войско уже не представляло реальной силы. Солдаты же видели, что творится вокруг. Они видели и то, что ядра шлёпаются в грязь, едва вылетев из стволов пушек, они видели отсыревшие заряды для ружей, они видели пустые, потухшие котлы полевых кухонь.

       Русский солдат – самый выносливый и неприхотливый солдат в мире. Как, собственно и весь русский народ – самый стойкий народ в мире. Это доказано историей, это отмечено во многих трудах. Но для стойкости беспримерной нужно совсем немного – нужно, чтобы командиры и начальники дурными не были, нужно, чтобы авторитетом пользовались. Недаром даже криминальный мир выкрал это положением. Авторитет – и всё сказано. И лишних слов не надо.

        Основу осаждающих Нарву войск составляли именно те полки, которые создавал лично Пётр после зверского уничтожения настоящих, хорошо подготовленных и отважных воинов – стрельцов. Вот эти новые полки и показывали себя во всей красе…

      17 ноября царь получил сообщение о том, что Карл XII идёт на выручку осаждённого гарнизона с мобильным отрядом всего в 8 тысяч человек. А у Петра 36 тысяч, если не более того. Что уж тут переживать? Да с таким-то превосходством гениальному полководцу и делать особо нечего.

        Но венценосный предводитель, видимо, хорошо осознавал свои гениальные способности. Что же делать? Оставаться со своим войском? Но ведь так можно в плен угодить, а то и того хуже – жизни своей драгоценной лишиться. Жестокие люди никогда не отличаются личным мужеством. Ну а жестокость царь доказал, лично рубя головы стрельцам и заставляя делать то же самое бояр, руки у которых дрожали, что добавляло мучений приговорённым к казни.

        Какие уж там картинки всплывали перед венценосным взором, неведомо, только выход он нашёл, как ему, видимо, показалось, блестящий. Едва сообщение о движении шведского королевского отряда пришло, сразу вспомнил царь о необходимости срочно доставить в лагерь русской армии продовольствие, дабы солдат голодных накормить. А кто это лучше всех сделать может? Только он. Ну и подкрепления ведь нужны. Как же это можно с 36 тысячами против 8 тысяч выходить?

       И объявил царь, что срочно выезжает «резервные полки побудить к скорейшему приходу к Нарве, а особливо, чтобы иметь свидание с польским королём».

       Всё это непременно надо было сделать именно перед сражением с королём шведским. Конечно, беседа с польским королём оказалась очень и очень необходимой. Выбрал Пётр в спасители России польского короля, которого самого-то того и гляди с трона могли сбросить.

       Бегство Петра I вылилось в трагедию для русской армии. Трубецкой помнил и об одном в первый момент непонятном эпизоде. Когда началась паника, вылившаяся в повальное бегство, рухнул единственный мост через Нарву. Казалось бы, частям и соединениям надо было ощетиниться против шведов, но не тут-то было. Паника не прекращалась.

       Генерал-майор Иван Трубецкой продолжал командовать так, как умел, и его полки встретили врага стойко, насколько стойко можно было встретить в первой неразберихи, не имея прикрытия с флангов, подвергаясь ударам хорошо подготовленных шведских частей. Дивизия стойко держалась около четырёх часов, но враг проявил упорство, захватил десять орудий главной батареи и фактические окружил дивизию.

       Сколько попало в плен солдат, не счесть. Одних офицеров шведы взяли около 780, да генералов, кроме князя Трубецкого, ещё четырёх – Ивана Ивановича Бутурлина, князя Якова Долгорукова, Артамона Михайловича Головина, Имеретинского царевича Александра.

       Войска, брошенные сбежавшими генералами, оказались в таком положении, что сопротивляться было невозможно.

       Но шведский король понимал, что всё это может измениться, стоит только найтись хотя бы одному мужественному и распорядительному командиру. Он знал простую истину – нельзя загонять в угол противника, надо дать возможность отойти русским войскам, иначе ведь они могут и повернуть сами, без своего сбежавшего царя, и тогда всё непредсказуемо. И король отдал уникальное распоряжение. Он приказал своим солдатам немедленно починить мост, чтобы разрозненные русские подразделения смогли отойти за Нарву.

      Карл XII, в отличие от Петра I, был образован, он знал историю, знал, что прежде, до Петра, русские были непобедимы.

       Увы, такого командира, который бы мог спасти положение, не нашлось. Грамотные, волевые, закалённые в боях и походах русские воины, имевшие за плечами опыт побед, были колесованы, обезглавлены и удушены в «утро стрелецкой казни», которое, по образному выражению историка, обернулось для России долгой непроглядной ночью.

       Всё было потеряно: артиллерия, стрелковое и холодное оружие, военное имущество. Тысячи погибли под Нарвой, многие тысячи замёрзли и умерли от истощения, голода по пути к Новгороду, страшному пути по бездорожью, слякоти, топям и болотам. Тысячи были замучены и уморены голодом в плену.

                   Попытка побега

 

       О самом царе пленники говорили с осторожностью. Даже здесь, вдали от России, оторопь брала при воспоминании о стрелецкой казни. А разве не казнь учинил царь под стенами Нарвы? Сколько погибло! Сколько в плену! А сколько умерло от ран на поле боя, где некому было оказать помощь – всё рухнуло, разбежалось и разлетелось.

       В разговорах пленники не искали виноватых, хотя каждый для себя виноватого нашёл. Ведь память каждого из них хранила картинки случившегося, одну невероятнее другой. Вот ясным сентябрьским днём русская армия подходит к Нарве. Останавливается перед крепостью. Армия огромная, конца и края не видно бивуакам её, заполнившим всё пространство вокруг.

      36 тысяч было у русского царя – одна тысяча девятьсот человек в гарнизоне крепости. Казалось, только дай команду, и всё сметут эти массы войск.

      Как водится, русский царь направил предложение о сдаче. Комендант крепости отклонил его.

      Что делать? Осада! Ну как же, если крепость не сдаётся, её надо осадить. Долго возились с размещением войск, долго брали в кольцо крепость. Наконец, и это дело было завершено.

      Что дальше? Были выставлены на позиции пушки, купленный русским царём в канун войны у шведов.

      Настала пора применить их. Царь торжественно занял свой наблюдательный пункт. Прозвучала команда. Грохнуло по всему фронту осады, с шипением вылетели из пушечных жерл ядра и… пролетев несколько десятков метров, зарылись в землю далеко от крепостной стены. Последовал ещё один залп – тот же результат, третий – не лучше.

       Царь вскочил с походного трона, забегал перед шатром. Лицо красное, глаза на выкате. Сбил шапку с одного из приближённых, оттаскал за волосы. Тот и вякнуть не смел, ведь то, что он мог сказать, стоило бы жизни. А сказать то можно было лишь одно: «По что батюшка-царь гневаешься. Сам такие пушки и заряды к ним у шведов купил. Сам…»

       Поскакали гонцы на артиллерийские батареи. Царь требовал продолжения стрельбы. Требовал, чтобы насыпали пороху больше. А разве ж это можно? Ствол пушки не труба водосточная. Снова приготовились. Снова команда. Грохнули орудия, да как грохнули, разлетелось вдребезги несколько стволов, сокрушая всё на позициях, разбрызгивая кровь пушкарей из пушечных расчётов.

      Снова безудержный гнев царя, снова полетели шапки с голов тех, кому царь и головы готов был отсечь за свои то промахи.

       Едва утихомирил его вездесущий «Алексашка» – чудодейственно уцелевший во время заграничного похода Александр Меншиков. Только он один мог утихомирить царя, да и то далеко не всегда.

      Ну а что генералы русские – именно русские, а не инородцы, нанятые царём?

      С горечью смотрели на эту артподготовку штурма Трубецкой, Бутурлин…

      Теперь они не могли не вспомнить всё это, да говорить о том не решались. Всё же царь! Как его обсуждать, а тем паче осуждать. Но думать-то, думать разве запретишь? Вот и думали горькую свою думу.

       Трубецкой не знал, ему ли одному или и другим генералам шведы предлагали перейти к ним на службу. Но видел одно, самое важное для него – Бутурлин и Вейде рвутся домой, в Россию. И он откровенно заговорил с ними:

       – Если бежать, то сейчас? Потом поздно будет. Пока они держат нас не за семью замками, можно вырваться.

       Бутурлин и Вейде молчали. Бутурлин с тревогой посмотрел на Трубецкого, переспросил:

       – Бежать? Да как же это возможно?! Если и убежим, как дорогу найдём?

       – И ведь ни у кого не спросишь, – прибавил Вейде.

       – Когда нас вели, а потом везли сюда, я постарался запомнить наиболее важные местные предметы, дома, развилки, рощи – сказал Трубецкой, порадовавшись тому, что его сотоварищи, судя по их реакции, тоже давным-давно уже думали о побеге.

        – Ну и что? – снова заговорил Бутурлин. – Во-первых, не убежать. Часовые бдительны. Да если и убежим, тут же словят. Всё здесь чужое и все здесь чужие.

        – Ну, а иначе сгноят нас здесь, – сказал Трубецкой.

        – Может, поменяют, – предположил Вейде.

        – Чтобы менять, нужно чтоб было на кого менять, – заметил Трубецкой. – А у них, думаю, никто к нашим в плен не попал. Никто. Не только что б генералов – солдата ни одного не захватили. Так что, либо сами о себе позаботимся, либо здесь и сгинем. Неужто домой не хотите, неужто по женам, да детям не соскучились?

         – Не о том речь, – проговорил Бутурлин. – А ну-ка словят, да и.., – он провёл рукой по шее.

         – По мне так – лучше рискнуть и домой прорваться, чем здесь ждать своего часа последнего, – продолжал убеждать Трубецкой. – От голода и холода передохнем. Кормят-то как? Нешто это еда? Хозяин собак так не кормит. Я не о добром говорю, а о злом и жестоком хозяине.

         – Надёжи мало на то, что сложится дело наше, – наконец, сказал Бутурлин. – Ой мало, но, прав ты князь. Прав – что говорить? Не выжить нам в плену, не выжить. Так что решаться надобно, надобно решаться. Ну? – повернулся он к Вейде. – Твоё слово теперь?

         – Будь что будет, а только и мне тут не по душе торчать.

         – Тогда так… Подсоберём харчей немного. Ну хлеб хотя бы. Чтоб на первые дни. Здесь-то никуда не зайдёшь – сразу сдадут. А чуть дальше, глядишь, и придумаем что, – начал выкладывать свой план Трубецкой.

         – Летом бы, – покачал головой Бутурлин. – Летом сподручнее, да и в лесу с голоду летом не помрёшь.

         – Ясно, что летом лучше. Ясно, что сейчас и замёрзнуть можно, да только до лета много воды утечёт. Может статься ещё дальше увезут. Или в острог запрут, – заметил князь Трубецкой. – Нет уж. Говорят – куй железо пока горячо!

         – Да вот только не горячо вокруг-то, – отозвался Бутурлин. – Ну да ладно. Готовимся. А покуда готовимся, и ещё покумекаем.

         – Должен вам ещё кое-что сообщить, – осторожно начал Трубецкой. – Слушайте…

        И он в общих чертах поведал о тех предложениях, которые ему делали шведы. Ну и подытожил:

        – Так что и обмена ждать бесполезно. Не поменяют. Будут держать и добиваться согласия. Я согласия не дам, а потому конец для меня один. А потом и за вас возьмутся. Вы тоже на заметке. Недаром нас троих в столицу привезли.

        Что ж, бежать, так бежать. Решили сначала часовых изучить – кто как ведёт себя, кто повнимательнее, а кто рассеян.

        Трубецкой сразу предупредил, что часовых жизни не лишать – связать крепко, да и запереть туда, где сами сейчас сидят.

        – Отчего так? – спросил Вейде. – Нет, я не за кровь, а просто… Почему так?

        – Не надо себе лишних проблем создавать. А то ведь глядишь и поводом это будет, чтоб нас.., – и он повторил красноречивый жест, который сделал Вейде в начале разговора.

       Одна смена часовых показалась наиболее подходящей. Два немолодых уже шведа были как-то более равнодушны. Пленники с самого начала вели себя спокойно, ну а теперь и подавно старались показать, что ничего крамольного у них и в мыслях нет. Впрочем, часовым даже в голову не могло прийти, что пленники бежать вздумают. Куда же здесь убежишь? До России не дойти.

         Сарай стали слегка подтапливать, понимая, видно, что не выживут пленные в холоде, никак не выживут. Вот тут-то и сложился окончательно план побега. Во-первых, хлеба немного насушили. Во-вторых, подсушили солому и лапник. И вот в ненастный день, когда морозы, было наступившие, снова сменили снег с дождём, изобразил Трубецкой, что плохо ему, а видно часовых предупредили, которого из пленников не только стеречь, но и беречь надобно. На то и был расчёт. Прибежал один часовой. Руками развёл, напарника своего крикнул, и велел ему бежать куда-то и кому-то сообщить о том, что случилось. А через минуту оставшийся с пленниками швед уже лежал с кляпом во рту и связанными накрепко руками. Причём связан был его же собственными ремнями.

        Пленные бросили к лесу. Заранее определили, что лес, что начинался неподалёку, достаточно густой и дремучий. Вполне мог стать первоначальным убежищем. Погода же была такой, что следов не оставалось на земле. Важно только было выбрать какое-то неожиданное для преследователей направление, чтобы не догнали.

        Трубецкой понимал, что второй часовой наверняка уже сообщил о случившемся, да только ведь никто особенно не будет поспешать, чтобы взглянуть, что случилось с раненым. Подумаешь… отлежится, да оклемается.

        Так оно и было. Прибежал часовой, постучал в дверь, где располагалось ближайшее его начальство. Погода ненастная, вечер длинный. В доме все спали. Пока соображал проснувшийся офицер, что там случилось, пока неспеша одевался, пока собирался, времени прошло вполне достаточно, чтобы беглецы могли добраться до леса и углубиться в него.

        Когда скрыла их спасительная чаща, у Трубецкого мороз пробежал по коже – он вдруг понял, что лес для них столь же спасителен сколь губителен.

        – Ну вот, мы и убежали, – сказал Бутурлин, переводя дух. – Что дальше?.. Дальше-то что?

        – Дальше? – переспросил Трубецкой и тут же ответил: – Когда везли нас, запомнил я, что от развилки свернули вот сюда, в это предместье. Значит, нужно теперь идти, прижимаясь вправо, чтоб не заплутать. Идти вдоль дороги, но к ней не приближаться. Она выведет на большой тракт. Ну а оттуда я путь знаю. – и повторил: – Сейчас важно не заплутать… Ну а дальше? Дальше разберёмся.

         – Как бы нас возле этого самого тракта и не сцапали, – сказал Бутурлин. – Да и не пройдём мы долго по бездорожью.

         – Ничего, не сцапают, – возразил Трубецкой. – Днём подальше от тракта в чаще отсиживаться будем, а ночью можно и по дороге пойти. Чуть что – в лес. Одно плохо – искать они нас, конечно, будут к югу от того места, где содержали. Не пойдём же мы в северном направлении. Можно было бы, конечно, для отвода глаз, да ведь силы не безграничны. Не хватит сил-то.

        Чуть-чуть передохнув за разговором, беглецы поспешили в выбранном Трубецким направлении.

        – Эх, карту бы какую-никакую, – приговаривал он, пробираясь сквозь чащобу. – Ну да ладно, примерно помню. Тракт ведёт в нужном направлении.

       До тракта добрались благополучно. Была ночь, тёмная ненастная ночь. На тракте ни души. Вышли, Трубецкой некоторое время размышлял, потом сказал вполголоса: – Ну вот, видите впереди просвет? Это лес обрывается на берегу. Мост там. Может и вы помните.

       – Я помню, – сказал Вейде.

      – Да и мне что-то помнится, – отозвался Бутурлин.

      – Тут самое опасное место, – предупредил Трубецкой. – Если нас хватились, могут устроить засаду именно у моста. Ведь эта дорога, если и не в саму Россию, то в направлении русской земли. Реку перейти можем только по мосту.

       Пошли осторожно. Трубецкой предупредил:

       – Всё, молчим. Больше ни слова.

       Немного прошли по дороге. Совсем немного, всего метров сто. Потом всё же свернули в лес, углубились немного и двинулись дальше, стараясь не удаляться далеко от тракта.

       Скоро услышали шум реки. По реке шла шуга. Никак не могла встать река.

       Остановились. Прислушались. Долго тоже стоять было нельзя. Ведь преследователи, если ещё не вышли к мосту, могли выйти в любой момент. И тогда бы всё значительно усложнилось.

       – Ну, будь что будет, – шепнул наконец Трубецкой. – Идём молча, старайтесь ступать осторожно. Шуга нам на руку, скрепит, трещит, ломается нетвёрдый лёд.

       У самого моста постояли ещё немного, прячась за деревьями.

       – С Богом! Вперёд! – скомандовал шёпотом Трубецкой.

       Собрав последние силы, перебежали мост и тут же снова в лес, благо он и на противоположном берегу близко подходил к берегу.

       Трубецкой лишь на миг задержался у перил. Потом уже пояснил, что, когда ехали, запомнил эти перила. Мало ли в темноте то… Можно было и тракт перепутать – кто знает, может и ещё дороги поблизости есть, да и реку не ту перейти. Теперь успокоился – направление взято верное.

       Впрочем, верное-то верное, а сколько ещё идти? Кто ж это знал? По прямой-то не близко, а петляющими дорогами вёрст не счесть. И опять вопросы, вопросы… К самому себе: как реки преодолевать? Где обогреться, где обсушиться? Не то чтоб сомнения наваливались, а всё ж мороз пробегал по коже. И он снова и снова думал, верно ли поступил, что и себя, и товарищей своих подбил на этот побег. Чем может он обернуться? Не верной ли смертью от холода и голода?

        Не подумал о том, где можно обогреться, где просушить одежду. Вон уже почти совсем вымокли. Сколько так можно выдержать? Найти бы деревушку какую, попроситься обогреться, поесть, да вот только денег с собой нет. Кабы знать, что плен, можно было бы как-то спрятать, ну хотя бы в камзол зашить. Не слишком надёжная захоронка, а все лучше, чем случилось. Обыскали в первые же минуты плена. Обыскали и всё забрали. Очнувшись, Трубецкой сразу обнаружил, что карманы у него буквально вывернули. Тоже и у товарищей его… Да и не было особенных ценностей, точнее не держали их при себе. В обозе действительно что-то было на крайний случай, но обоз отобрали сразу.

       Когда затеплился тусклый осенний рассвет, Трубецкой тихо сказал:

       – Запоминаем место, до которого добрались. И теперь перпендикулярно в лес. Я сделаю едва заметные знаки на деревьях, чтоб дорогу не потерять. Уходим подальше. Может найдём, где костёр безопасно развести можно.

       Бутурлин сказал задумчиво:

      – А ведь ненастье и против нас, и за нас. В такую погоду вряд ли кто по лесу шастать будет. Да и если костёр развести, дым не пойдет столбом вверх, а расстелится по земле, смешиваясь с туманом. Обсушиться обязательно надо, не то ноги сотрём, да и простудиться можно.

      С первым дневным отдыхом очень повезло. Вышли к небольшому озерку. Собственно, озерко или затон, в густом тумане не понять. Осмотрелись. Чуть поодаль что-то темнело. Оказалось, что это какое-то заброшенное строение. Сказать избушка – слишком сильно для такой халупы. Но и не шалаш вовсе, а что-то посерьёзнее. Бутурлин определил:

        – Охотничий домик. В нём можно и дичь какую подкараулить.

        – А может рыбаки соорудили, – предположил Вейде: – Озерко-то, верно, рыбное.

        – Сколько мы от дороги отошли? – спросил Бутурлин у Трубецкого. – Видно будет, если костёр разложим?

        – Ночью мог огонёк сверкнуть, – далёко себя показать, – сказал Трубецкой: – А в такой туман не увидать его с дороги.

       Вряд ли бы что вышло из затеи, с костром связанной, если бы не нашли в домике, в уголке хворост и немного соломы для розжига. Конечно, влажным всё это было, но не мокрым. Ещё раз всё осмотрели. Кое какие остатки снастей обнаружили.

       – А что, если рыбу поймать? – спросил Бутурлин.

       – Ничего не выйдет, – возразил Трубецкой, – на озере лёд встал, так что забрасывать удочку некуда, а время зимней рыбалки ещё не пришло. Да и что за снасти… Нет. Вряд ли что получится. Отдыхать будем. Дежурство по очереди. Давайте, устраивайтесь у костра. Я первым покараулю наш бивуак.

       Шелестел мелкий, надоедливый дождь. Крыша старая, дырявая. Удалось правда выбрать место, где костёр развести, чтоб сверху огонь не залило.

       Господа генералы улеглись на постели не только что генеральские – а на такие, что и солдатам при самом плохом командире не сгодятся.

       Трубецкой удивлялся себе. Странное дело: ночь не спал, а спать не хотелось. Когда нашли халупу, в которой можно обогреться и одежду хоть чуточку просушить, он приободрился, укрепилась в нём надежда на то, что удастся добраться до дому. Он просто гнал от себя мысли о том, насколько это трудно, можно сказать, почти нереально.

      Разбудил Бутурлина уже в середине ночи, когда почувствовал, что сможет заснуть. Вейде он решил поставить дежурить уже под утро.

      Костёр скорее тлел, чем горел. Более или менее сухой хворост закончился, а мокрый, что собрали вокруг, сначала подсыхал и лишь потом слегка воспламенялся. Тем не менее, тепло давал. Домик без печи, без дымохода, но и угореть не было страшно – кругом одни дыры, так что угарный газ не скапливался в этакой развалине.

        Только заснул, а вот уж и ночь минула. Разбудил его Вейде. Костёр был затушен. Вейде, приложив к губам палец, жестом просил прислушаться.

        Издалека, с тракта, доносился шум. Что там такое? Не идти же, не проверять. Чай не разведка они, а беглецы. Главное определить, не их ли ищут, не облава ли? У страза глаза велики.

        Что стоит шведам лес прочесать? И всё. Куда уйдёшь? Да если и удастся уйти далеко вглубь лесе, не заплутать бы потом.

        Трубецкой шепнул:

        – Все последствия нашего здесь пребывания ликвидировать. Засыпаем костёр, да сверху мокрый валежник бросить… Они ж не знают, где мы, и сюда-то навряд ли дойдут, а вот если дойдут и следы костра увидят, тогда уже по серьёзному поиски начнут.

        Так и осталось загадкой для Трубецкого и его попутчиков, что за шум был на дороге. Может действительно их искали, а может, очередную партию пленных вели.

        Между тем густели сумерки. Пора было собираться в путь. К тракту шли осторожно. Трубецкой сверял маршрут. Наконец, он нашёл уже наощупь последнюю отметину на сломанном дереве и сказал:

        – Осталось шагов сто, не более. На дорогу пока выхолить не будем. Пойдём вдоль неё, пока ночь не опустится. Вечером ещё может кто-то проехать.

        Пошли веселее, чем накануне вечером. Дождь прекратился, и подсушенная обувь больше не промокала. Но это, конечно, на дороге не промокала, но дорогу пришлось покинуть, чтоб не нарваться на всадника

запоздалого или курьера. Любая встреча была смертельно опасна. Ведь их не могли не искать. Любого беглеца искали бы, а тут три генерала, причём один из них очень и очень нужный.

        Ближе к полуночи вышли-таки на дорогу и прибавили шагу. Трубецкой пытался подсчитать, сколько они шли, а затем ехали из-под Нарвы. Но лучше бы и не считать – страшно становилось.

        На тракте – ни души. До утра никто не встретился, и никто не догонял. Так что с дороги сходить необходимости не было.

        Шли молча. Разговаривать было нельзя, потому что и голос далеко разносится, да и говорить-то о чём? Переливать из пустого в порожнее? Ничего серьёзно просто не лезло в голову.

         На третий день пути снова прятались в лесу, подальше от тракта, хотя, казалось, что можно было бы идти спокойно. На дороге безлюдно: ни кареты, ни повозки, ни всадника, ни, тем более, пеших путников. Дождь со снегом, слякоть. Какие уж там путешествия?! Хотя, конечно, изредка кто-то и проезжал. Бережёного Бог бережёт.

        Отсиживались в балках, даже костры разводили, хотя с каждым разом делать это было всё сложнее, да и спички-серники заканчивались, потому что много приходилось тратить на разведение огня.

        Заканчивались сухари. Воды без костра, на котором снег растапливали, не получить. Разве что в водоёмах пока удавалось взять, но не вечно же будет плюсовая температура. Зима наступала неотвратимо.

       Конечно, лучше бы по весне было бежать – там и в лесу укрыться легче, зелёнка спасёт от посторонних глаз, и не замёрзнешь. А тут…

       Пошла четвёртая ночь пути. К утру стало заметно холодать, повалил снег крупными хлопьями. Поначалу он таял, достигнув земли, но скоро стал ложиться, устилая всё вокруг.

       Заволновались спутники Трубецкого.

       – Всё, зима, морозы… Конец нам, – сказал Бутурлин.

       – Тебе ль не знать, что снег окончательно ложится лишь на сухую, мёрзлую землю. А этот стает, – возразил Трубецкой.

       Так оно и случилось. К вечеру снова очистилась земля, снова всё потемнело вокруг. Оно и хуже, и лучше – когда снег, далеко видно. А тут хоть глаз коли. Если б не было необходимости в разведении огня, можно бы и в ста метрах от дороги отсидеться.

        – Может, заглянем в деревеньку какую? – не выдержал наконец Вайде. – Сил нет. Не выжить нам так. Не дойдём.

        Трубецкой не спешил с ответом. Он и сам уже понимал, сколь рискованное мероприятие задумал. Всё чаще мысли убегали вперёд, на юг, где за пеленой непогоды лежала Россия, где в стольном граде Москве ждала семья, ждала жена. Что-то она думает о нём, знает ли что в плену, надеется ли на то, что жив?

        Из всех беглецов он один был непреклонен и стоек. Но когда начинал сознавать, сколько вёрст ещё идти по бездорожью, сам приходил в ужас. Что там, впереди? Ну хорошо, дойдём до родных рубежей, хотя и это тяжело, очень тяжело. А что там? Есть ли хоть что-то вроде стражи? Есть ли вообще где остановиться? А может шведы всё истребили, и нет ни души на многие вёрсты.

       И всё же он не жалел. Лучше уж, если придётся, погибнуть на пути в Россию, чем бесславно сложить голову в плену.

        Ружьё, отобранное у часового, несли по очереди, заботясь о том, чтоб не отсырели заряды. Мало ли что встретится на пути. А если стая волков? Или другой какой зверь?

        На пятую дневку повезло. Нашли сарай с сеном. Что за сарай? Заброшенный ли? А может просто вдали от деревни поставленный? Деревни не видать. Темень, снегопад. Тишина.

        – Может всё же хуторок какой найдём?! – взмолился Вайде, вглядываясь в снежную пелену. – Ночь в тепле проведём, а поутру снова в лес? Хоть отогреемся, а потом, пока снег не лёг, укрыться успеем. Если даже и задумают донести, пока доберутся до постов каких, пока те доложат по команде, далеко успеем уйти.

        – Да, отдых не мешал бы, – поддержал Бутурлин. – Просушиться, в порядок себя привести, может, одежонкой какой разжиться…

        – Разжиться? – усмехнулся Трубецкой. – Так на что разживёшься? Нас ведь, когда в плен брали, выпотрошили. Знать бы, так зашили бы заранее что в одежду. Но кто ж мог знать?

       Действительно ведь в плен никто не собирался. И в голову не могло прийти, что вот так выйдет.

        Долго думал-гадал Трубецкой. Он прекрасно понимал, что нельзя никуда заходить, нельзя показываться. Если их не нашли до сих пор, значит не вышли на след, значит понятия не имеют, где искать. Может ещё несколько деньков – ну неделю – поищут, а потом решат, что сгинули беглецы, да и бросят поиски. Но силы действительно были на исходе. Нельзя показываться кому бы то ни было, нельзя заходить даже на самый заброшенный хуторок. И нельзя не заходить. Ну хорошо, обогреются, отдохнут, а потом. Не убивать же тех, кто приютил, чтобы сдать их не могли. Нет, на такое пойти Трубецкой по существу своему не мог. Тем более, заранее не предугадаешь. В доме могут быть и женщины, и дети… Нет, не годилось такое решение.

        Тем не менее, где-то надо было отсидеться в тепле до наступления холодов. Иначе и вовсе не дойти до России. Ведь надо обогнуть Ботнический залив? Это практически невозможно. Трубецкой обдумывал перед побегом два варианта – два пути. Один. Дождаться, когда замёрзнет Ботнический залив и перейти через него. Рискованно. Очень рискованно. Но на финской земле можно укрыться в каком-то населённом пункте. Другой вариант – идти на юг вдоль залива, а затем каким-то образом переправиться на европейский берег, в Данию. Это спасение. Дания – союзник России. Какой никакой, но союзник. Главное – выбраться из Швеции.

        Карту, конечно, негде было взять. Но у Трубецкого отличная память. Закроет глаза, и предстают перед ним основные начертания, которые запомнил ещё перед походом. Но одно дело вот этакое запоминание общего характера, другое – конкретика. Когда он рассматривал карту, его интересовало совсем другое – не мог же он предположить, что попадёт в плен и будет бежать из плена.

        Воспользовавшись тем, что в тот день была хоть какая-то крыша над головой, что удалось и костёр в сторонке, в низине развести – сена-то сухого много было – решили отдохнуть, выспаться, а потом совет держать. Настало время принимать решение, каким путём добираться до России. Чтобы добраться через залив, нужно было дождаться, когда лёд встанет.        

      Чувствовалось, что морозы не заставят себя ждать. Чувствовалось, что зима пробует силы. Что ж, до залива совсем недалеко. Найти бы рыбачий посёлок, а в нём домик на отшибе, ну и отсидеться, отдохнуть перед опасной и долгой дорогой, в конце которой тоже ведь ещё не Россия.

       Конечно, финны с шестнадцатого века под властью шведов, конечно, Финляндия не Швеция, а Великое герцогство Финляндское, но тоже ведь на кого нарвёшься. Может статься укроют, а может, и властям сдадут.

        Бутурлин, прежде чем устраиваться на отдых, сказал:

        – Кстати, в Швеции, как я слышал, принята осенняя глухариная охота. Показалось мне, когда шли сюда, будто глухарь пролетел вон туда, в сосновый бор.

        – Так охотится то надо, когда токует, – отозвался Трубецкой. – Сейчас и не подойдёшь. Да и собака нужна.

        – И без собак охотятся. Словом, пойду, поброжу.

        Никто и не возражал. Оголодали так, что и чувство опасности притупилось. Впрочем, ни Трубецкой, ни Вейде не верили в то, что Бутурлин отыщет глухаря. Да и не так просто свалить птицу из ружья того времени, особенно если она успеет взлететь.

        Долго ли коротко ли отсутствовал Бутурлин, только прогремел выстрел, а вскоре он и сам появился:

        – Ну повезло так повезло… правда, сам чуть не погиб. На стадо кабанов вышел. Ну и пальнул в кабанчика небольшого. Наповал. Оставил его метрах в пятистах. Идёмте, заберём.

       Кабанчик – не глухарь. Разделывать труднее, а уж готовить в спартанских условиях, тем паче. Но, голод не тётка.

        Пошарили в сарае, нашли топор, старый, с зазубринами, видно, оставленный хозяевами так, про запас.

       Долго возились с добычей, но всё же к вечеру сумели приготовить себе что-то типа шашлыка. Уже стемнело, когда повеселевшие, решили всё же заговорить о планах своих.

       Эту ночь решили провести в сарае. Отдых был нужен. Правда, побаивались, что хозяева явятся за сеном, но не ночью же. А днём можно и понаблюдать будет с чердака за подходами к сараю.

 



Битвы Израиля ведет Бог!

Чудеса с фактами имеют привычку расходиться.

Они плохо контачат между собой. Чудеса склонны забить на фактологию, а фактология склонна забить на чудеса.

 Чудеса и факты!

 

Победы и победы!

Победу в шестидневной войне и в войне Судного дня, а я считаю, что Израиль победил связаны не только с высоким воинским духом военнослужащих Цахала, не только с силой оружия, не только с дисциплиной и с выучкой солдат и офицеров, но и с тем, что те войны велись по обычным общепринятым правилам, воинские формирования выводились на местность, где не было мирного населения и можно было биться без оглядки на количество потерь врага ибо это был враг, который не прикрывался безоружным населением, не выставлял мирных людей, как живой щит перед собой, а шел на тебя, изрыгая огонь из стволов и получая ответные удары.

С тех пор арабы стали «умнее». Они склонны к тому, чтобы делать выводы из своих поражений. Они научились не только зарываться в землю и переносить под землю склады, заводы, штабы, командные пункты и т. д., но и использовать в целях поражения врага, а враг для них весь Израиль безотносительно к тому, армия это или города, поселки, кибуцы, строения, сооружения. Главное сделать больнее, укусить сильнее, ударить неожиданно и коварно, нанести максимальный ущерб. Они научились насильно сгонять свое население на убой, делать из людей живые мишени, использовать школы, больницы, жилой сектор, как плацдармы для нанесения ударов по Израилю, а жертвы среди мирного населения выставлять напоказ сердобольной мировой общественности, чтобы вызвать скоординированный вой левых по всему миру. Вой по невинно убиенным и агрессивной израильской военщине.

Еврейское руководство не хочет тратить средства на ведение информационной войны. Оно, якобы, выше этого. Оно выдумывает всякие штучки – дрючки типа стука по крыше, звонков на мобильники, разбрасывания листовок, после чего боевики перемещаются, а невоюющих граждан вынуждают оставаться на месте. Боевики безжалостны к своим также, как к чужим. А там, где нет жертв, они их все равно изобразят и предъявят, чтобы поразить однобокую гуманную мировую общественность в самое сердце. И чем дольше идут израильские военные операции, тем грознее звучит набат ООН, тем громче вопли всяких продажных прихвостней о нарушении принципа пропорционального применения силы, сдержанности и т. п. Дело дошло до того, что от Израиля на полном серьезе потребовали предоставить Хамасу системы противовоздушной обороны «Железный купол».

Тоннели Хамас

 

У Израиля отняли право на победу

Отняло свое собственное военно – политическое руководство, ставя перед армией сугубо локальные узкие задачи типа уничтожения тоннелей, ведущих на территорию Израиля и беспрерывно останавливая армию даже при выполнении этой задачи, давая врагу передохнуть, перегруппироваться и подготовиться к дальнейшему оказанию сопротивления.

Отняла всемирная левотня, которой вообще не по душе успехи Израиля, мощь его армии, способность крушить врага. Отняла в связи с неизбежностью жертв при таком способе ведения боевых действий, которые избрали террористические организации Хамас и Хезболла. Они меж тем накапливают огромные арсеналы наступательного вооружения, усиливают массированную мощь и расстояние, которое их ракеты способны преодолевать, чтобы в следующий раз обрушить на Израиль одномоментно такое количество ракет и снарядов, которое позволило бы подавить израильские средства ПВО и нанести еврейскому государству неисчислимые потери, самим находясь при этом под прикрытием мирного населения. Им очень хочется победить не на словах, а на деле, показать какие они доблестные и искусные вояки, отомстить еврейскому государству за все унизительные неудачи и поражения в течение почти 70 лет.

В этих условиях Израилю остается один выход: воевать по настоящему, а не бить по пустырям и играть в войнушку. Не уповать на возможности «Железного купола», а бить врага с предельной мощностью, где бы он не укрывался и кем бы он не прикрывался. Не стучать по крышам, а бить сразу и до конца. И за короткий период времени добиться не локального успеха, а полной победы. Половинчатость больше не прокатит. Половинчатость это смерть. Осознало ли военно – политическое руководство Израиля эти аспекты поведения, которые диктуются реальной обстановкой и динамикой изменений в соотношении сил? Для меня лично это самый больной вопрос. Продолжающее издевательство над Эльором Азарией, показное чистоплюйство, фиглярство и непонимание в чем состоит проблема, не позволяет ответить на него положительно.

 

Вторая сторона медали!

Вторая сторона медали состоит в том, что в Израиле пропагандируется совершенно ложный и крайне опасный тезис о том, что врагов можно победить молитвой. Тем самым оправдываются деяния ультраортодоксальных раввинов, которые призывают свою паству отказываться от службы армии и не ходить на призывные пункты, инициируют дебоши и бесчинства в городах на эту тему, перекрывают дороги, призывают к неповиновению власти.

Враг силен, безжалостен и полон ненависти к евреям, он верит в могущество своего Бога и военную силу, отнюдь не пренебрегая ею. Молитвой его не остановишь и не успокоишь. Время молиться и время воевать. Одно другому нисколько не мешает.

Я хотел бы спросить тех кто отстаивает концепцию непротивления злу насилием не только о Холокосте.

Я хотел бы спросить, где был еврейский Бог, когда римские легионы ворвались в Иерусалим, разрушили второй Храм и покорили евреев? Почему в этот момент одни евреи воевали с другими вместо того, чтобы объединиться и дать отпор врагу. Это Бог лишил их разума?

Где был еврейский Бог, когда шли погромы и гонения евреев по всей Европе в течение сотен лет?

Где был еврейский Бог во время Эвианской конференции 1938 года, когда ведущие мировые державы приняли решение не принимать евреев, в том числе и хваленые Черчилль с Рузвельтом?

Где был еврейский Бог во время Хрустальной ночи, Бабьего яра, уничтожения евреев в печах Освенцима и других концлагерей?

Где был еврейский Бог, когда польские, украинские, прибалтийские и прочие антисемиты убивали евреев, способствуя Гитлеру и его своре в окончательном решении еврейского вопроса?

Где был еврейский Бог, когда еврейские беженцы гибли на переполненных судах из – за того, что их суда не принимали ни в одном из портов мира?

Где был еврейский Бог, когда арабы громили и убивали евреев в Хевроне и других населенных пунктах находящихся на территории современного Израиля еще до создания еврейского государства?

Где был еврейский Бог во время расстрела Альталены?

Список нескончаем.

Говорят, что евреи наказаны Богом за грехи.

А что другие народы грешили меньше? Если мы уйдем в эту тему, то закопаемся в ней.

И если еврейский Бог наказывал евреев, то за что и в какой момент он перестал это делать?

Если он сменил гнев на милость, то почему мир так безумен, трепетен к исламистам и беспощаден к евреям, хотя и пытается маскировать подлинное к ним отношение.

Одной мерой меряет деяния всех стран и народов и другой деяния евреев?

Почему арабам и персам хочется только одного: уничтожить нас.

Если страны Персидского залива и перестали временно воинственно лязгать оружием против Израиля, то только потому, что боятся Ирана и хотят иметь Израиль союзником.

 

Ирак война

 

Размышления Л. Герштейн.

Мне очень близки мысли Ларисы Герштейн, высказанные ею на программе Виктора Топаллера о том, что в Израиле идет процесс растления армии, что Израиль стесняется собственных побед, что мы отучились ценить самих себя, что израильская армия стояла у ворот Каира, Дамаска, Бейрута но не вошла ни в одну из этих столиц, что израильские политики занимаются тактическими вопросами, не думая о стратегии и т. д.

Это горькие, но справедливые и честные высказывания человека, который был внутри израильской политики, но не остался в ней из - за той каши интриг с амбициями, которую наблюдал.

 

А теперь перейдем к чудесам, о которых рассказал в видеообращении раввин Замир Коэн:

 

Война в Персидском заливе.

В изложении Коэна: «39 скатов упало на Израиль. И только одна смерть. И то со слов рава Замира Коэна израильтянин умер от разрыва сердца.

На американцев упал только один скат. И более 300 убитых».

 

Данные из Википедии:

«В общей сложности 17-25 января 1991 года иракская армия успела выпустить по Израилю 39 ракет «Скад» советского производства (самые мощные обстрелы — 17, 19 и 22 января). В результате попадания ракеты 1 человек погиб. Еще 12 граждан Израиля умерли по различным причинам, связанным с этими обстрелами — неправильное пользование противогазом, сердечные приступы и т. д. За медицинской помощью обратились 230 граждан, в большинстве случаев речь шла о легких ранениях, контузиях и нервных срывах. 4.095 единиц жилья получили повреждения — в основном, сообщалось о разбившихся оконных стеклах».

 

 

Данные из «Лайфжорнал»

Советские Скады и американские Patriot, арабы и израильтяне

January 23rd, 2016

 

Как нас бомбили советскими ракетами

25 лет назад вождь иракского народа товарищ Саддам принялся обстреливать Израиль баллистическими ракетами Р-17 советского производства (по американской классификации — Scud). Сделал он это для того, чтобы спровоцировать Израиль на ответную бомбёжку, и тем развалить коалицию братьев-арабов, пришедших выкуривать его гвардейцев из Кувейта. Израиль на провокацию не повёлся, и коалиция довоевала в Кувейте до победного конца, закончив преследование остатков разгромленных саддамовских войск в 240 километрах от Багдада. Но до того, как «Буря в пустыне» закончилась, на Израиль успели упасть 38 баллистических советских ракет, выпущенных с территории Ирака. В общей сложности бомбардировка продлилась полтора месяца, нанесла некоторый ущерб израильскому жилому фонду (повреждения получили около 12.000 квартир), убила двух человек и ранила в общей сложности около 250. Больше всего народу умерло от ужаса, который трудно отнести к боевым потерям. Некоторые от него умирают, даже не успев распечатать конверт из налоговой.

 

При последующем разборе полётов выяснилось, что иракские «Скады» отличались низкой точностью наведения: многие из них до Израиля просто не долетели, другие упали на пустырях, или, перелетев Тель-Авив, утонули в Средиземном море. Из тех ракет, что достигли цели, у некоторых отсутствовал боевой заряд. Химического оружия, от которого гражданская оборона пыталась защитить население, заблаговременно раздав всем противогазы, не оказалось ни в одной боеголовке. В итоге от неумелого использования противогазов пострадало больше людей, чем от иракских ракет: некоторые задохнулись, у других случались сердечные приступы на почве паники и удушья...
Но нет худа без добра: явная неудача американской системы Patriot заставила израильскую оборонку разработать собственную систему ПРО, после развёртывания которой окна в тель-авивских офисах не бьются под обстрелами уже больше четверти века. 

 

Советский скад
 

 

Данные из портала «Современная армия»

Ранним утром 18 января Ирак атаковал израильские города Хайфа и Тель-Авив, произведя 7 (по другим источникам - 8) пусков ракет с мобильных ТПУ. Около 1500 зданий получили различные повреждения, 47 человек были ра­нены. Израильский премьер-ми­нистр И. Шамир потребовал у пре­зидента США Дж. Буша обеспечить безопасность израильских городов от возможных атак иракских ракет. Последний отдал приказ о немед­ленном развертывании ЗРК «Пэтриот» для прикрытия израильской столицы и других городов. Кроме того, в ночь с 18 на 19 января, а за­тем и на следующую ночь авиация МНС нанесла повторные удары по целям в Ираке, стремясь предот­вратить новые пуски иракских ОТР. При этом один из американ­ских F-15 во время выполнения за­дания был сбит. Но уже через пять дней после первой ракетной атаки Ирак снова произвел несколько пусков ОТР, в том числе и по пригороду Тель-Авива. В результате 96 человек бы­ли ранены, а трое скончались от сердечного приступа, вызванного ракетной атакой.

Источник: http://www.modernarmy.ru/article/319/iraq-specnaz-protiv-skadov © Портал "Современная армия"

 

 

Выводы:

Согласитесь в рассказе раввина Замира Коэна потери выглядят иначе чем в приведенных публикациях. По любому больше десяти погибших от ракет и психотравм и больше сотни раненых. И разрушения.

 

Операция «Кадеш». Суэцкий кризис.

В изложении Коэна: «1956 год. Операция «Кадеш» Сильная ближневосточная держава Египет и маленький Израиль. Военные действия продолжались 6 дней. Был захвачен Синай. В плену у израильтян оказалось более 5000 офицеров, солдат, летчиков… И пять израильских военнослужащих в плену египтян.

Разговор о этой войне в кафе с участником с египетской стороны. У нас была рота. Началась буря. Посыпалась пыль. Все упали замертво. Я один остался жив».

Данные из «Лайфжорнал» Алексей Железнов

«Суэцкий кризис: ход военных действий

После того как высадившиеся на Синае 400 израильских десантников не встретили практически никакого сопротивления египтян, они окопались и стали ждать подкрепления. Остальную часть их бригады вместе с полковником Шароном в срочном порядке перебросили с иорданской границы. Войдя на полуостров, последние устремились навстречу товарищам. Постоянное напряжение и долгие тренировки войск дали себя знать: пушки «начали стрелять сами», обманный маневр удался. Утром 30 октября египетская авиация атаковала захваченный перевал Митла, однако нанесла при этом израильтянам минимальный урон.

В тот же день в воздушном бою над перевалом израильские «Мистэры» сбили несколько египетских МиГ-15. Примерно в то же время десантники Шарона героически боролись… с собственной техникой. Грузовики, бронетранспортеры и танки бригады, недавно полученные от французов, оказались крайне плохо приспособленными к движению по камням и пескам Синая. Оставляя за собой шлейф из поломанных машин, «шароновцы» достигли позиций своих сослуживцев-парашютистов вечером 30-го. По пути десантники без больших усилий захватили египетские укрепленные пункты Эт-Тамада, Нахль и Эль-Кунтилла. У небольших египетских гарнизoнов не было никаких шансов противостоять прекрасно обученной бригаде. В ответ насеровское командование отправило навстречу израильтянам части II пехотной бригады. Несмотря на четкий приказ не предпринимать никаких наступательных действий, Шарон рвался в бой. Утром 31 октября под предлогом «разведки местности» две роты его десантников появились неподалеку от египетских позиций. Как и ожидалось, противник открыл огонь. Неожиданно для бравого израильского полковника бой оказался тяжелым и кровопролитным.

Только после 7 часов перестрелки евреи сумели сломить обороняющихся. В этом совершенно бессмысленном со стратегической точки зрения кровопролитии они потеряли 38 человек убитыми и 120 ранеными. Египетские потери составили 150—200 человек. Тем временем в Центральном секторе Синая 38-я дивизионная группа израильских войск получила приказ прорвать хорошо укрепленную линию обороны египтян и двигаться к Суэцкому каналу по одной из немногих шоссейных дорог полуострова. В ночь на 30 октября израильтянe пересекли границу и после недолгого боя заняли город Эль-Кусейма, однако, несмотря на первоначальный успех, они столкнулись с сильным и хорошо организованным египетским сопротивлением в Абу-Авейгиле и Ум-Катафе. После тяжелого штурма 31 октября Абу-Авейгила пала. Получив контроль над шоссе, израильские танки обошли Ум-Катаф и устремились к окончательной цели. На севере полуострова и в секторе Газа, при артиллерийской поддержке французского флота, израильские пехота и танки после трех дней боев выбили египтян из собственно Газы и Рафаха.

Танки, без боя вступившие в город Эль-Ариш, продолжили наступление и остановились всего в пятнадцати километрах от канала. На юге Синая составленная из резервистов 9-я пехотная бригада израильтян получила приказ захватить Шарм-эш-Шейх и снять египетскую блокаду Эйлатского залива. Как и десантники Шарона, она испытывала огромные трудности с техникой. Горы южного Синая оказались тяжелым препятствием — иногда солдаты даже тащили грузовики на руках. И все же 5 ноября они захватили пункт, через полвека ставший одним из известнейших курортов на Красном море. Вскоре туда подошли и десантники 202-й бригады, переброшенные с перевала Митла. Выполнив задание, резервисты демобилизовались — как раз, чтобы поспеть домой к сбору урожая… Итак, теперь израильская армия полностью контролировала Синайский полуостров и сектор Газа. В результате военных действий Израиль потерял 172 человека убитыми, Египет — 3 тысячи солдат и офицеров убитыми и ранеными, больше 5 тысяч попали в плен. Для еврейского государства война закончилась».

По поводу пленения египтян далее, в другой главе написано: Насер, несмотря на весь свой офицерский опыт, совершил фатальную ошибку: он предположил, что истинной целью израильской операции было заманить массы египетских войск на Синай и оставить Александрию и Каир без прикрытия. Главнокомандующий приказал своим генералам отступать. Вынужденные пробираться через пустыню, египтяне оставались без воды и целыми соединениями сдавались в плен».

 

Выводы:

Следовательно, дело не во вмешательстве еврейского Бога, а в ошибочном решении Насера, что и повлекло массовую сдачу египтян в плен. Цифры, приведенные раввином, точные, но объяснение более чем спорное.

Разговор в кафе не комментирую.

 

Шестидневная война 1967 года.

В изложении Коэна:

«1967 год. 6 июня. Восемь армий против одного Израиля. Добровольцы из Ливии, Марокко. Палестинские террористы. Мир равнодушно взирает, ожидая умопомрачительной кровавой развязки. Срублены рощи. По решению раввината готовят 50 000 могил для израильских военнослужащих. Давид против Голиафа. В Египте и в других арабских странах в предвкушении уничтожения Израиля и всех евреев рисуют карикатуры. Положение Израиля считают безнадежным. Он окружен со всех сторон, по всему периметру. Враг будет беспощаден. Мир должен ужаснуться от предстоящей резни. Холокост, версия 2.0. Израиль наносит превентивный удар по аэродромам. За два часа уничтожено 450 самолетов. Враг остался без авиации. Враг был разбит за 6 дней.

Когда одного генерала из Пентагона спросили, как такая победа в шестидневной войне могла случиться он ответил: «Это необычная война. Это чудо. А чудо противоречит всякой логике».

 

Данные из Википедии:

Операция «Мокед»

«5 июня. Начало войны. С согласия премьер-министра Эшколя министром обороны Израиля генералом Моше Даяном и начальником генерального штаба генерал-лейтенантом Ицхаком Рабином было принято решение нанести воздушный и наземный удары. Рано утром самолёты израильских ВВС, находясь над восточной частью Средиземного моря, повернули на юг и нанесли удары по всем аэродромам Египта, фактически уничтожив египетские ВВС. Позднее были разгромлены ВВС Иордании и Сирии, нанесён значительный ущерб иракским ВВС в районе Мосула.

Подготовка к внезапному израильскому авиаудару проводилась в полной секретности. В день начала войны, ранним утром агенты израильских спецслужб пробрались на крышу посольства США в Тель-Авиве и вывели из строя установленную там антенну слежения, чтобы не дать США возможности засечь вылет израильских самолётов. Сами израильские пилоты узнали о предстоящей операции лишь за 5 часов до авиаудара.

Первоначальный удар по Египту был нанесён в 7:45 утра. Нападению практически одновременно подверглись 11 египетских авиабаз. В операции участвовало 183 израильских самолёта, что составляло 95 % израильской боевой авиации. К 9 часам утра израильской авиацией было уничтожено 197 египетских самолётов, из них 189 на земле и 8 в ходе воздушных боёв. Было разрушено или повреждено 8 радарных станций. 6 египетских авиабаз в районе Синая и Суэцкого канала были приведены в полную негодность.

После возвращения израильских самолётов на свои базы для их дозаправки и перевооружения, в 10 часов утра по египетским авиабазам был нанесён повторный удар, в котором участвовало 164 самолёта. В ходе этого удара было атаковано 14 авиабаз и уничтожено ещё 107 египетских самолётов.

В ходе двух этих ударов Израиль потерял 9 самолётов, 6 других были серьёзно повреждены. 6 израильских лётчиков погибло, трое ранено и двое попало в плен. В общей сложности было уничтожено 304 из 419 египетских самолётов.

Несмотря на то, что египетские базы ВВС ожидали израильского удара, он оказался внезапным, так как был нанесён не на рассвете, когда обычно проводятся такие операции, а в более позднее время утра. Бдительность на египетских базах была несколько ослаблена, патрульные самолёты были сняты с дежурства, а большинство пилотов находилось в столовой. Первая волна ударов была нанесена по взлётным полосам, что делало практически невозможным взлёт самолётов, а также посадку самолётов, находящихся в небе. Израильские самолёты атаковали авиабазы на египетской территории, проникнув в Египет с запада и севера со стороны Средиземного моря, в то время как египетские радары в основном просматривали территорию к северо-востоку и востоку, предполагая, что израильские самолёты могут атаковать только со стороны израильской границы. Кроме того, израильские самолёты летели на предельно малой высоте, недоступной для египетских радаров, и соблюдали полное радиомолчание. То, что израильские самолёты атаковали с неожиданного северо-западного направления, позже дало президенту Насеру основание для обвинений ВВС западных стран в помощи Израилю в ходе войны, в частности он заявил, что в нападении участвовали ВВС шестого флота США.

Израильская атака была очень точно скоординирована. Израильские самолёты (разных типов и вылетевшие с разных баз) атаковали египетские аэродромы, находящиеся в различных частях Египта, практически одновременно.

В день израильского нападения египетские ПВО получили приказ не стрелять по пролетающим военным самолётам, поскольку существовало опасение, что может быть сбит самолёт с египетским военным командованием, отправившимся в это утро для инспекции позиций на Синае. Этот приказ усилил замешательство египтян во время израильской атаки.

Примерно в 11 часов дня Израиль стал подвергаться налётам со стороны ВВС Сирии и Иордании. В результате ответного израильского авиаудара по базам ВВС этих стран в 12:45 были уничтожены все ВВС Иордании (28 самолётов) и около половины ВВС Сирии (53 самолёта), а также 10 иракских самолётов.

Разгром ВВС противника в первый же день войны позволил израильским ВВС добиться почти полного господства в воздухе. Практически не встречающие сопротивления бомбардировки арабских колонн и позиций израильскими ВВС, в том числе с применением напалма, были важнейшим фактором деморализации и коллапса египетской, сирийской и иорданской армий.

Всего к концу войны израильтяне уничтожили около 450 самолётов противника, из них 70 в ходе воздушных боёв, а остальные на земле. Сам Израиль потерял 50 самолётов (среди них 6 учебных самолётов Fouga СМ.170 Magister, участвовавших в боях на иорданском».

 

Операция "Мокед"

 

О причинах победы написал Алекс Шульман в 2011 году в «Лайфжорнал»

«Шестидневная война не была случайным экспромтом, реализованным в силу сложившихся внешних угроз еврейскому государству. Подготовка и планирование грандиозной войсковой операции, реализованной в ходе Шестидневной войны, осуществлялось Генеральным штабом ЦАХАЛа на протяжении многих лет.
В предверии войны заместитель начальника Генштаба генерал Хаим Барлев с солдатской прямотой высказал свое мнение о ходе предстоящих военных действий: "Мы выебем их (арабов и русских) сильно, быстро и элегантно". Прогноз генерала подтвердился. полностью.

"Отцом" планирования Шестидневной войны был начальник оперативного управления Генштаба в 50-ые гг. полковник Юваль Нееман, человек, несомненно, гениальный - наряду с блестящей военной карьерой он является всемирно известным физиком-теоретиком, чьи исследовании в физике элементарных частиц принесли ему ряд самых престижных премий и чуть было не обеспечили ему Нобелевскую премию по физике. (физик Юваль Нееман открыл частицу омега-минус, однако Нобелевский комитет отклонил его кандидатуру, по-видимому, по причине его военных заслуг)

Главком израильских ВВС генерал Мордехай Ход сказал тогда: «Шестнадцать лет планирования нашли отражение в этих захватывающих восьмидесяти часах. Мы жили этим планом, мы ложились спать и ели, думая о нем. И наконец, мы сделали это».

Победа Израиля в Шестидневной войне на многие годы вперед предопределила развитие событий в мире и на Ближнем Востоке, окончательно разрушила надежды арабов и их русских союзников на уничтожение еврейского государства».

 

Выводы:

Это было не чудо еврейского Бога, а результат тщательной подготовки, профессионального планирования и блистательно проведенной операции с упреждающим ударом, значение которого невозможно переоценить.

Высказывание генерала из Пентагона не комментирую.

 

1973 год. Война Судного Дня.

В изложении Коэна: «Война ожидалась, но Голда Меир медлила. Ее тормозил старший брат из Вашингтона. Моше Даян тоже не проявил военное чутье. Ариэль Шарон занимался домашним хозяйством. Против Израиля стояло две армии: Египта и Сирии. Но какие! Подготовленные, обученные, перевооруженные, сделавшие выводы из шестидневной войны. А израильтяне расслабились. Почивали на лаврах. Развернулись танковые сражения. Сирийский фронт находился на грани полного прорыва. 150 танков стояло на линии Тилим у моста через реку Иордан. 150 против трех израильских танков. Но они не двигались и не вступали в бой. Позднее, на допросе сирийский командир пояснил следующее: «Против нас стояли ангелы в белых одеждах и белая рука с небес приказала остановиться».

 

Шестидневная война

Из данных «Военного обозрения» за 24 июля 2013 года.

«Боевые действия в "войне Судного дня" велись не долго, всего 18 дней и официально были прекращены 25 октября 1973г., в целом пятая арабо-израильская война окончилась также как четыре предыдущие, опять полным поражением арабских армий и только активное вмешательство СССР, спасло Египет и Сирию от полной катастрофы и дополнительных территориальных потерь.

По итогам этой довольно масштабной, но краткосрочной войны, военные специалисты отметили, что армии арабских государств действовали успешно и грамотно, только на начальном этапе операции, это когда они прорвали оборону израильтян на линии Барлева на Синае.

Действия израильтян являются примером грамотных активных оборонительных действий практически в ходе всей этой военной компании. Так на Синайском полуострове они продемонстрировали удар по центру позиции арабов, который к тому же оказался не занят противником (арабское командование не допускало возможности того, что израильтяне смогут переправиться через канал, хотя сами только что продемонстрировали такую переправу). Центром арабской позиции был, естественно, северный берег Большого Горького озера. Именно эта точка связывала обе египетские армии. С потерей ее всякое взаимодействие между армиями прекратилось - канал, который с таким трудом удалось форсировать, стал преградой в тылу египтян.

В Сирии было продемонстрировано, что один удар, сколь угодно сильный, можно локализовать. Был применен метод контрудара по основанию наступающей группировке с двух сторон. Геометрия наступления всегда такова, что глубина наступления больше ширины, поэтому двусторонний контрудар достигает цели раньше, чем наступающие войска противника».

 

Выводы:

И здесь есть конкретные причины победы: даты, имена военачальников, маневры, сражения, храбрость солдат, стойкость и выучка. И немного удачи, которая никогда не помешает.

Приказ Бога с небес протянувшего руку не комментирую.

 

Можно говорить о чудесах, можно говорить о везении, можно говорить о Боге.

Но ни в коем не забывать о главном: что безопасность Израиля зиждется на силе его Армии и поддержке народа Израиля своих Вооруженных Сил. В чем я не сомневаюсь

Еврейский Бог, оставайся на нашей стороне!

Культ жизни должен победить культ смерти!

Культ любви должен победить культ ненависти!

Культ добра должен победить культ зла!

Нам чужого не надо, своего не отдадим, как бы там не мельтешили всякие заумные политиканы.



К вопросу о сущности денег. III. Человек

По своей массе мозг человека занимает шестое – восьмое место среди всего живого на Земле, примерно то же самое по соотношению массы мозга к массе тела.

 

Показатели хорошие – всё-таки входим в первую десятку. Этот мозг анализирует небольшой диапазон видимого света, немного звука. Эти показатели в общем зачёте похуже, но тоже неплохо. По массе и развитию лобных долей мозга, то есть по социальной организации и коммуникации, мы (человечество) впереди планеты всей (по крайней мере будем так считать, пока не узнаем что-нибудь новое и кто-нибудь не потеснит человека на пьедестале).

Понятие «человек» расшифровывалось БСЭ (Большой Советской энциклопедией) как высшая ступень живых организмов на Земле, субъект общественно-исторической деятельности и культуры.

Просто по факту своего рождения человек собой гордится. Но, в отличие от прочей живности, он ещё и пишет, и всем рассказывает об этом.

В своё время М. Горький написал: «Человек – это звучит гордо». В СССР это было официально провозглашено. Как мне помнится, ещё в 60-х годах прошлого века было модным и выражение И. Мичурина: «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у неё — наша задача». И хотя Иван Владимирович Мичурин не имел в виду разрушение и беспощадную эксплуатацию ресурсов, а только селекцию, но кто же в то время хотел его понимать? По умолчанию тогда считалось, что природа – это одно, а мы, люди, совсем другое, мы вне и над всем.

Шла эра великих свершений, люди верили в великую судьбу человечества, а вместе с ним и отдельного человека. Наука обожествлялась. С верой в инженеров, в человеческий гений и всесилие науки люди целыми семьями, с детьми, садились в толком не испытанные машины и часто семьями и гибли. В 1935 году разбился огромный самолёт «Максим Горький». Всё ещё на слуху гибель «Титаника». Слышал я и о других подобных случаях и на земле, и на воде1.

Были ли люди скромнее до взрывного развития теперешней человеческой цивилизации, я не знаю. Боюсь, что в массе своей человечество и раньше считало себя осенённым «светом божественной мудрости», что обособляло его от всего остального живого мира.

В данной книге мы попробуем посмотреть на человека не как на природный феномен, а наоборот, попытаемся найти, что роднит его со всей остальной живой природой.

Например, дедушка Чарлза Дарвина, так и не доживший до рождения своего знаменитого внука, не считал человека таким уж великим феноменом. Он писал:

Итак, смирись же в гордости спесивой
И вечно помни, дух себялюбивый,
Что червь – твой родич, брат твой – муравей!

Этот дедушка не решился идти в штыковую против общественного мнения и завещал опубликовать поэму с революционными мыслями только после его смерти, что и было сделано в 1803 году. Дедушка, которого звали Эразм Дарвин, считал, что всё живое на Земле произошло от одной божественной частички, как бы взорвавшейся и обнявшей всю Землю. То есть человеку не к лицу становится в позу и смотреть свысока на своих многочисленных родственников.

Я разделяю и мнение Э. Дарвина, и мнение людей, считающих, что человек – неотъемлемая часть биосферы Земли, собрат всего живого на планете. Одновременно я отдаю должное титанической попытке наших людей стать выше животных инстинктов и горжусь мыслителями и честными людьми, попытавшимися в СССР жить по принципу «Человек человеку – друг, товарищ и брат».

Может ли жить человечество так, как мечталось в Советском Союзе? Хотелось бы, но фундаментальные законы жизненной организации, структура поведения едины что для человека, что для стаи, что для муравья, что для бактерии.

Последнее утверждение не надо путать с исходными позициями ряда наук, построивших свои здания на фундаменте исключительности человека. Просто каждая наука – это свой, особый взгляд, это изучение мироздания с эксклюзивной позиции. В этих науках с разных точек зрения рассматривается превращение стада животных в человеческое общество. Соответственно общество приобретает дополнительные черты, к которым политэкономия относит и товар, и деньги, ставшие своего рода символом развивающейся несколько тысячелетий цивилизации.

Но мы же знаем, что дополнительные черты – это не какие-то вновь возникшие сущности, а просто одежды уже существующего космического тела под названием жизнь.

Отсюда и группировка всех перечисленных выше явлений жизни, всех существ в одно целое, в одну систему.

Не то, чтобы очень хотелось рассказать про эту систему языком математики – это, как будет показано дальше, невозможно сделать. Язык математики будет уходить здесь от денег к вероятностям, к чему-то гипотетическому, воображаемому. Лучше уж, как было сказано в предыдущей главе, об ощущениях говорит на более привычном языке, на языке человеческом.

Исходя из этого положения и пложения человека в биосфере Земли, продолжим наши рассуждения. А для этого начнём анализ не от момента появления товаров и начала их циркуляции среди людей, как это делается в учебниках по экономике, а несколько раньше – с момента появления жизни на Земле.

Наша задача – уловить общую тенденцию организации живых организмов, общность иерархической организации живых существ и уже в этой системе понять сущность знаков на денежных носителях.

Прежде чем искать эту общую тенденцию устремлений всех живых систем, вспомним, что любая система включает в себя объекты, которые характеризуются определёнными величинами и зависят друг от друга. Поэтому перед рассмотрением общих свойств живых организмов определимся со структурой величин, характерных для объектов любой системы и рассмотрим некоторые принципы, с помощью которых научные дисциплины анализируют величины и через них объединяют разрозненные объекты в одно целое.

 

 

 

Я разделяю и мнение Э. Дарвина, и мнение людей, считающих, что человек – неотъемлемая часть биосферы Земли, собрат всего живого на планете. Одновременно я отдаю должное титанической попытке наших людей стать выше животных инстинктов и горжусь мыслителями и честными людьми, попытавшимися в СССР жить по принципу «Человек человеку – друг, товарищ и брат».

Может ли жить человечество так, как мечталось в Советском Союзе? Хотелось бы, но фундаментальные законы жизненной организации, структура поведения едины что для человека, что для стаи, что для муравья, что для бактерии.

Последнее утверждение не надо путать с исходными позициями ряда наук, построивших свои здания на фундаменте исключительности человека. Просто каждая наука – это свой, особый взгляд, это изучение мироздания с эксклюзивной позиции. В этих науках с разных точек зрения рассматривается превращение стада животных в человеческое общество. Соответственно общество приобретает дополнительные черты, к которым политэкономия относит и товар, и деньги, ставшие своего рода символом развивающейся несколько тысячелетий цивилизации.

Но мы же знаем, что дополнительные черты – это не какие-то вновь возникшие сущности, а просто одежды уже существующего космического тела под названием жизнь.

Отсюда и группировка всех перечисленных выше явлений жизни, всех существ в одно целое, в одну систему.

Не то, чтобы очень хотелось рассказать про эту систему языком математики – это, как будет показано дальше, невозможно сделать. Язык математики будет уходить здесь от денег к вероятностям, к чему-то гипотетическому, воображаемому. Лучше уж, как было сказано в предыдущей главе, об ощущениях говорит на более привычном языке, на языке человеческом.

Исходя из этого положения и пложения человека в биосфере Земли, продолжим наши рассуждения. А для этого начнём анализ не от момента появления товаров и начала их циркуляции среди людей, как это делается в учебниках по экономике, а несколько раньше – с момента появления жизни на Земле.

Наша задача – уловить общую тенденцию организации живых организмов, общность иерархической организации живых существ и уже в этой системе понять сущность знаков на денежных носителях.

Прежде чем искать эту общую тенденцию устремлений всех живых систем, вспомним, что любая система включает в себя объекты, которые характеризуются определёнными величинами и зависят друг от друга. Поэтому перед рассмотрением общих свойств живых организмов определимся со структурой величин, характерных для объектов любой системы и рассмотрим некоторые принципы, с помощью которых научные дисциплины анализируют величины и через них объединяют разрозненные объекты в одно целое.

 



В Израиль, пока, ни ногой

 Пока воздержусь ехать в Израиль на Новый Год, хотя и очень хочется...

Давным, давно аж 10 лет назад я первый раз встретил Новый Год за границей - в Финляндии. С тех пор это стало традицией - встречать Новый год за рубежом. Хотя это и не патриотично но...уж так получилось.

И вот близится очередное торжество и надо уже что - то решать.

Это первое.

Второе.

У нас в России есть такая поговорка : - "У какого русского нет родственников в Израиле", конечно понимать её буквально не следует, но смысл примерно такой - у многих живущих в России есть или родственники, или друзья, или знакомые, или знакомые знакомых в Израиле.

Не исключение и я.

В Израиле у меня есть и одноклассник, и однополчанин, и одногрупница по институту, причем люди все серьёзные и состоявшиеся - руководители фирм и владелица турфирмы.

В Израиле я был дважды и мне там о-о-о-чень понравилось.

И вот в очередной раз болтая по телефону с приятелем получил приглашение - мол давненько не был давай  уже приезжай на праздники.

Не, ответил я...воздержусь и вот почему.

Ну да по порядку и издалека, как и положенно.

Будучи в Израиле в 14 году конечно же первым делом в Иерусалим и Старый Город.

И вот стою я у Башни Давида, весь такой довольный, с улыбкой вроде той, которая была на физиономии актёра из фильма "Тупой и ещё тупее". когда он ехал на свидание с миллионершей  и пурген еще не подействовал.

Жена отошла что - то купить, а я стою наслаждаюсь моментом - погода отличная, настроение под стать погоде, словом...лепота !

И тут ко мне подкатывает сильно помятый гражданин наружности один в один как персонаж из фильма "Брат - 2" ну, тот который с Брайтона продал Бодрову машину за 500 долларов ( " Мы, тут , своих не обманываем" ) и так вкрадчиво интересуется : 

- С Украины ?

- Нет. Из России из Питера, - отвечаю.

 - А-а-а, с родины Путина !

И тут мятый персонаж начинает ругаться и на Россию и на Путина и опять на Россию и снова на Путина.

Я поначалу слегка опешил, дело было в начале 14 года и майдана ещё не было, но быстро взял себя в руки, наклонившись к самой физиономии ругателя заглянул ему в глазки, прям нос к носу и тихо произнес - если ты прям сейчас не заткнёшся и не отвалит отсюда, я, позову полицейских или военных ( а наряд стоял прямо на площади) и скажу им, что ты  предлагал мне взорвать башню и знаешь где взять взрывчатку!

После этого человек буквально растворился в воздухе !

Но настроение он мне испортил, тварь. И это было ещё до майдана.

                                         Вот тут и состоялся " разговор "

С тех пор прошло три года и сильно подозреваю, число таких вот безумцев в Израиле возрасло кратно.

Из новостей узнаю что в Израиле !!!? за то, что говорят на русском могут избить прям на улице и ...избивают ( проходила новость что избили женщину), в ресторанах в Нетании орут " Слава Украине" и никто особенно не возражает, хотя прекрасно знают откуда этот лозунг эквивалентный "Хайль Г.....!" , единственный государственный 9 канал на русском языке носит  неофицальное название "Голос Бандеры" и там ведущие чуть не с флагами "Правого Сектора" льют потоки дерьма на Россию и это где ? в стране люди, которой принимали смерть от рук потомков  этих самых уродов ! Вот лично у меня это в голове не умещается.

Хотя, может я чего не понимаю.

Может это от того, что...где - то проходил симпозиум по робототехнике и там были представленны всякие роботы помошники в быту и один поляк заявил -" А нам роботы не нужны, у нас есть украинцы"

Во как !

Может и в Израиле так ?

Короче.

Не поеду я в Израиль на Новый Год.

Воздержусь.

А там видно будет.



К вопросу о сущности денег II

Итак, мы установили (http://diletant.org/content/k-voprosu-o-suschnosti-deneg%E2%80%A6-i-predislovie-ono-zhe-rezyume ), что
денежная единица = доля (процент) от суммарных людских благ.

Логика изложения. Смысловое содержание глав

Почему такая простая общая идея до сих пор не осмыслена широкими массами?

Между тем я уверен, что озвученная выше суть денег известна сейчас и была известна задолго до нас значительному кругу людей, − в том числе тех, для которых отсутствует понятие банковской тайны. О них я скажу несколько слов в главе XI «Теория заговоров» (Именно «заговоров», а не «заговора»).

Если бы не конспирация, тайна, густой туман классических политэкономических учений, сущность денежного номинала давно стала бы ясна всем любознательным людям.

Было бы неправильным объяснять всё лишь заговорщицкими мотивами. От упорных, тщательных поисков истины людей отвлекает мельтешение денежных символов перед глазами и бьющие через край эмоции от жажды обладания ими. Из-за эмоций и любви к построению счастливых планов на будущее, то есть неотъемлемых от человеческого существа мечтаний, люди на мощном бессознательном уровне не хотят знать про законы сохранения (ни М. В. Ломоносова, ни тем более закон нулевой прибыли В.И. Ловчикова). На рассудочной, на позднеэволюционной, а потому слабенькой по своим сигналам коре головного мозга, этот закон как бы признаётся в теории, но сила силу давит. Об этом в главе Х («Закон, подрезающий мечты»). Тем более что именно заложенные в каждого из нас Создателем эмоции, психика являются движущей силой и энергией экономического развития. Только при наличии побудительных мотивов люди начинают ткать холсты, печь хлеб, публиковать книги и исполнять песни.

Заговоры заговорами, эмоции эмоциями, но основную роль в построении теорий играет наука. Попытаемся выделить те особенности современного научного процесса, которые, объединившись с коммерческой тайной и эмоциями, создали этот замечательный защитный туман, много десятилетий окутывающий сущность денежного номинала и скрывающий эту сущность от вечно суетящегося обывателя.

На первую особенность я уже обращал внимание в первой главе как на размытость, неопределённость данных. В ходе дальнейшего изложения я иногда буду называть это фундаментальное свойство мироздания «двуединством» параметров объектов и явлений. Двуединство, как всеобщее свойство материи, часто скрывает суть процессов. Оно побуждает закладывать в основу научной дисциплины вместо фундаментальных положений случайные явления, что и произошло с экономикой и политологией.

О свойстве двуединства подробнее будет сказано в главе IV («Фокусировка внимания на некоторых фрагментах научных дисциплин»). Там же затронуты и ещё некоторые аспекты научного поиска, играющие значительную роль при оценке значимости научной теории.

К этой же череде вопросов относятся и ощущения, от которых во многом зависит отношение к новым идеям и перспективы их дальнейшей проработки.

Хрестоматийные научные труды учат нас, что познание начинается с ощущений, то есть наука начинается с ощущений и теории начинаются с них же. Если человеку что-то нужно, то первым делом у него возникает ощущение нужности этого «чего-то». Потом идут (или не идут) конкретные действия.

Как говаривал Иммануил Кант, независимую от человеческого сознания сущность любой вещи, так называемую «вещь в себе», нам не узнать никогда, поэтому опора на ощущения как на фундамент неизбежны. Отсюда вывод: не следует стремиться к формализации любой ценой. Как бы мы ни старались всё строго «обнаучить» и формализовать, в основе любых фундаментальных научных построений будет лежать ощущение, художественный образ.

На мой взгляд, физики−теоретики и химики−теоретики, а также экономисты перегибают палку и пытаются говорить на языке математики там, где этот язык становится излишним, чтобы не сказать резче. Приведу пример из геометрии.

Понадобилось делить землю, и как следствие появилось ощущение нужности науки геометрии, затем уже возникли аксиомы, гипотезы, теории. В основе геометрических построений лежат понятия точки, линии, плоскости. До середины ХХ века обучение школьников велось на основе создания ощущения этих понятий; а потом точке, линии и плоскости присвоили чудовищное по бессмысленности звание «неопределяемое понятие». Слава богу, в школе ученики этим термином не озадачиваются, а получают всё-таки ощущение линий и точек, благодаря доске и мелу.

Это не единственный пример профессионального изготовления математического тумана. Обычно «изготовление» тесно связано с «дыханием смыслов», то есть с необоснованным сужением или расширением толкований терминов. Возьмём, к примеру, «точку бифуркации». Красиво и точно звучит «бифуркация русла», то есть раздвоение русла реки. Есть ещё примеры удачного применение термина. Нормально работает точка бифуркации в своём первоначальном смысле, при формализации математических моделей сложных систем, но к чему усложнять этим термином историю, политологию, экономические дисциплины? Чтобы показать свой ум? Эрудицию? Дружа коллективами, а то и просто договорившись с кем-то симпатичным, сослаться на его фамилию, увеличивая ему и себе рейтинг? Это дело для жизни нужное, но для научной истины лишнее. Кроме того, бифуркация как бы разрывает ход истории, что неверно по смыслу: история непрерывна и логична. Просто смотреть на неё надо не как на мысленную бестелесную математическую линию в нашей голове, а как на дорогу, трассируемую этой линией (точнее сказать – коридор). Величина и качество этой дороги и дорожная сеть, куда она входит и есть исторический путь, а выбор пути – и искусство, и судьба каждого из нас и всех вместе.

Берём цитату: «Я убеждён, что мы приближаемся сейчас к такой же точке бифуркации, после которой человечество окажется на одной из нескольких вероятных траекторий». Ещё цитата: «Мы неоднократно подчёркивали, что источником инноваций и диверсификации является бифуркация, поскольку именно благодаря ей в системе появляются новые решения». Как с этими подходами изучать исторические и экономические научные дисциплины? Раньше революции или мировые войны рассматривались как процессы, пусть и переходные. А теперь это что: бифуркация, то есть точка на чём-то раздвоившемся? Что такой подход может дать? Зачем выхолащивать суть процесса усложнением терминов? И так каждому понятно, что после войны или революции возникнет что-то новое. Об этом даже Павел Кашин поёт: «И каждая точка – дыра в иной мир?».
Хотя, не буду уж слишком настаивать. В конце концов, если смотреть совсем уж сверху, математически, из кабинета, то события превращаются в точки. Так почему бы им не давать им точечных названий? Вопрос в другом: «Ну, прозвенели, затуманили восприятие наукообразным выражением, а дальше-то что делать будем»?

Максим Калашников и Сергей Кугушев в своей программной книге «Третий проект. Том I. Погружение» пишут: «… исторический процесс состоит из «русел» и точек бифуркации. В «руслах» он течёт мощно и устойчиво, и нет в мире силы, которая могла бы изменить его направление. Но в конце концов все приходит к точке бифуркации – к моменту выбора будущего. В этой точке всё становится неустойчивым, из неё можно проложить несколько «русел» в разных направлениях. И именно в этой точке можно определить судьбу народа, страны, а то и всего человечества на поколения вперёд – лишь подтолкнув ход событий в то или иное «русло».

С прискорбием соглашаюсь с этим синергетическим определением исторического процесса. С «прискорбием», потому что «нет в мире силы, которая могла бы изменить …». Замечу только, что если у людей нет сил для изменения хода исторического процесса в его эволюции (при движении в заданном русле), то где же взять силы на точку бифуркации? Ведь в этот момент придётся бегать в полутьме по всей точке и, толкаясь с собратьями по разуму, запихивать массу обжигающих деталей развалившегося общества в нужное русло, не зная при этом, что это за русло и где оно. Такая работа сродни поиску конфуцианской чёрной кошки в тёмной комнате. Большие и малые революции раз за разом это доказывают.

Но события в нашей жизни действительно совершаются. Некоторые из них со временем будут иметь историческое значение. В главе VII («Источник энергии, или живые силы») я попытался выделить энергию рождения таких событий, энергию, толкающую исторический процесс по заданному руслу. Параметрические маркёры этой энергии, этого энергетического потока – денежные номиналы.

Чем больше скорость потока, тем быстрее мы доплывём до точки бифуркации. Русские же и едут, и плывут быстро: не дай нам бог стать тут мировыми чемпионами. Замедлить бег очень просто: высокоранговые товарищи должны умерить свою корысть и уменьшить карманы своих ретивых подчинённых, включая «олигархов» и мелких бизнесменов. Как в сердцах вырвалось однажды у крупного чиновника Российского правительства Александра Лифшица в адрес богатых соотечественников: «Не надо вредничать, надо делиться!».

 Здесь хотелось бы ненадолго остановиться, так как читатель может подумать, что Лифшиц в вольном стиле излагает мысль Шарикова из повести М.А. Булгакова «Собачье сердце»: «Взять всё, да и поделить… <…> – дело нехитрое». Нет, дело это настолько «хитрое», настолько безнадёжное, что именно эта безнадёжность и заставила меня дать третье название данной книге – «Книга скорби». Думаю, что к концу книги неотвратимость этой безнадёжности совсем прояснится.
По излагаемой мной теории причина этих будущих катастроф – поведение людей в рамках системы:

денежный номинал = доля людских благ.

каждая инвестиция должна окупаться и приносить прибыль.

В малых коллективах справедливое деление прибавочного продукта возможно довольно продолжительное время, но не вечно. Это я знаю по своему личному опыту, когда после выполненной «халтуры» наш бригадир доставал пачку денег и спрашивал: «Ну, как делить будем: поровну или по справедливости?». Делили всегда по справедливости, но были и недовольные. Из-за недовольных состав бригады менялся, но бригада как функционирующее целое оставалась. Оставалась, пока недовольство бригадиром не начали выражать два матёрых специалиста. Бригада распалась, то есть перестала существовать.

Бригада – это подобие «минигосударства». Так «валятся» действительные государства, если там влиятельные люди на самых верхних этажах начинают считать существующее распределение благ несправедливым и у них появляется возможность, пусть даже воображаемая, менять систему распределения.

Как может думать о системе распределения хорошо обученная и честная кухарка, по воле случая получившая власть и успешно одолевшая ускоренные курсы по управлению государством?

– Почему же нам, господам, надо делиться? – думает она. – Потому что общество – это система, некоторое целое, состоящее из единиц, из людей. И каждый из нас обладает своими способностями, дополняя в сообществе других. Иными словами, король не может без свиты, свита и король нуждаются в генералах, генералы – в солдатах, и все – в учителях, сапожниках, ткачах, врачах, учёных, инженерах, пекарях, дворниках … и все – в крестьянах, выращивающих хлеб, овощи и фрукты и все – в защите! Но на армию, на ликвидацию аварий, на полёты к Луне нужны дополнительные ресурсы, значит, нужна определённая производительность труда. Всё это у нас есть, значит, если все будут жить без крайних излишеств, но в достатке, по справедливости, всё будет хорошо: общество здорово, государство крепко.

И она тысячу раз права! И все грамотные высокопоставленные экономисты это хорошо знают. Почему же в своих докладах на конференциях и форумах, а также на следующих за ними пресс-конференциях эти «тяжеловесы» так мямлят, «смотрят в сторону», как не выучившие урок школьники? Потому что они не могут без ущерба для себя сказать своим начальникам, и даже своим знакомым и самим себе простые слова: «Делиться надо!». Эти простые слова произнёс высокопоставленный чиновник. И всех среднеранговых как прорвало. Все начали цитировать эту фразу, мимикой и вербальными жестами будто иронизируя над ней и одновременно подтверждая её правильность. Да, некоторое время, пока в воздухе ещё дрожит эхо сказанного, они могут без опаски цитировать А.Я. Лифшица.

Идею «всё разделить по справедливости» я считаю безнадёжной, потому что случаев массового справедливого «дележа» я в истории земных цивилизаций не нашёл. Остаётся пожелать нашим высокоранговым и не очень товарищам хотя бы менее энергично тянуть на себя одеяло, которое для всех нас одно. Есть, конечно, мнение, что XXI век уникален и у нас много «одеял»: всем хватит. Но лучше всё же вспомнить, что и раньше были не менее уникальные времена, поэтому не надо обольщаться.

В те легендарные времена тоже жили люди, и надо думать, суть денег и железная основа законов экономики с тех времён не изменились. В главе ХII («Исторические параллели») мы посмотрим, как вертит колёса человеческих судеб криво – косо сколоченный кривошипно–шатунный механизм цивилизационного развития. Для этого в упомянутой главе мы приведём несколько примеров из истории человечества.

В общем, чувствуя приближение мощной точки бифуркации (всякие мелкие точки бифуркаций гудят вокруг постоянно, как мошкá в тайге), я выкладываю в печать ещё одну, может инновационную, а может и уже известную гипотезу про деньги. При этом, уважая великий язык математики, при молитве на математические методы лоб себе постараюсь не разбивать.

Оставим пока математику в покое и возвратимся к объективной реальности как к «вещи в себе», как к источнику и причине наших ощущений. Рассудок упорядочивает наши ощущения, то есть строит свою модель необъятной и навек загадочной объективной реальности. Выберем и мы свою модель экономического процесса.

Современная наука сопрягает экономическую модель с неким домохозяйством, что, на наш взгляд, слишком широко и, хуже того, расплывчато. В данной работе мы ограничимся центральной частью домохозяйства – очагом.

В «очаговой» модели экономики находят себе место два значения этого понятия. Первое - очаг как место для огня, или, в более современном понимании, как система для приготовления пищи (пища в этой модели есть людские блага). Второе значение – очаг как источник распространения благ – идей и вещей (история знает множество таких очагов – центров цивилизации).

Об этом в главе VIII «Рабочие схемы экономической системы», где попробуем показать, что вид очага и количество очагов – дело случайное, а вот природа и поведение огня – это модель, отражающая не только суть денежного движения, но и источник цикличного развития истории: огонь-то не только разгорается и горит, но и гаснет.

Анонсирую ещё один момент последующего изложения, на который я старался обращать внимание почти в каждой главе. Мир един. Единое мироздание есть объект всех наук. Каждая наука выбирает свой кусочек единого объекта, свой предмет изучения, исходя из ощущения нужности этой части мироздания для каких-то людских целей. Поэтому для каждого рассматриваемого случая я буду стараться приводить примеры как из гуманитарных, общественных, так и технических дисциплин. То есть я буду стараться ненавязчиво, как бы между делом, вычленять эти примеры из различных научных дисциплин, а также нормативов, романов и мифов, считая, что все эти примеры относятся к одному и тому же объекту – к мирозданию, в котором мы с вами живём и с которым составляем одно целое.

Наши попытки локально подсветить фрагменты бытия, как бы случайно выхваченные из вселенского целого, временами могут походить на уход от темы денег к чему-то абстрактному и даже другому; временами могут казаться повторением уже сказанного, но на самом деле это один и тот же герменевтический круг, где все частности текста соответствуют целому, способствуя его пониманию.

Одним из многочисленных примеров движения по такому кругу может быть работа «Отмена коммерческой тайны» (Ленин В.И., 1975), где вождь революции, используя метод последовательных приближений к истине, доказывает своим соратникам невозможность контроля над буржуями без отмены института коммерческой тайны. С этой целью он циклично переходит от освещения мирового капитализма в целом, к казнокрадству и финансово-торговыми операциями вообще, затем к опыту Великой французской революции и далее ссылается на знакомый каждому человеку образ мелкого торговца, совершая это понятийное круговое движение несколько раз.

А рассуждения мы начнём с человека как с единственного известного нам живого существа, придумавшего деньги.

Первоисточник
Виногоров Б.Г. К вопросу о сущности денег, или Грустно, господа, или Книга скорби. М.: [б.н.], 2017. – 159 с. ISBN 978-5-600-01953-9.



К вопросу о сущности денег… I Предисловие, оно же резюме

Когда в 90-е годы ХХ века в Россию вторично зашёл капитализм, вокруг стали говорить и писать о её величестве свободной и глобальной экономике, которая принесёт нам всем и процветание, и счастье.

 

Я этим делом проникся и тогда же решил выяснить (для себя), какой же самый главный термин в этой самой экономике, где тут самое главное, где, как говорил профессор Преображенский, «окончательное» слово, смысл нашей новой жизни.

Интуитивно ясно, что это деньги, но лучше перестраховаться и проверить.

Без эксперимента не обойтись, и я начал свои опыты с анализа монографий и учебников. В известном труде «Экономикс» (Макконнелл К.Р., 1999) на одно упоминание термина «деньги» приходится примерно 7 упоминаний термина «доход, прибыль» и 10 упоминаний производных от термина «экономика». В других учебниках превышение примерно в 3 и 7 раз соответственно. Таким образом, понятие «деньги» в учебниках употребляется не чаще других терминов. Место у «денег», конечно, призовое, но не первое.

Я сделал второй шаг и, по жизни некурящий, стал выходить с ребятами «покурить». В разговорах при этом участвовал мало, так как не хотел вносить в эксперимент помехи. Эти опыты показали, что практически единственным экономическим термином во всех разговорах является термин «деньги».

Шаг третий. Анализ периодических изданий. Если издание не специализируется на какой-то экономической дисциплине, например, бухучёте, то всё можно выразить словами заместителя главного редактора «Известий» Дмитрия Юрьева: «Сегодняшнее отношение к массовой информации, к прессе, к связям с общественностью трагически напоминает отношение к самому Франклину. Забыв о духе великого Бенджамина, публика помнит только про дух бабла, украшенного его портретом». Множество других цитат я даже не буду приводить, так как их много и они об одном и том же.

Посмотрел я и берестяные грамоты. Могу только подтвердить выводы знающих людей, давно и тщательно изучающих эти документы. Они пишут, что главная тема, которой посвящено подавляющее большинство берестяных текстов XII века, — это… деньги. Деньги в разных формах их применения — при уплате долга, при покупке, уплате штрафа и продаже собственности.

Мною были сделаны и другие шаги, но больше так, для проформы. Интуиция и результаты предварительного анализа дали одинаковый результат. С употреблением терминов всё предельно ясно.

В общем, эксперимент закончен. Мне даже не пришлось ничего всерьёз планировать, составлять программно-методические сетки и прочее. Уже беглый поверхностный обзор показал: народ интересуют деньги. Другие экономические термины в устах народа редки, если вообще не случайны.

Правительство тоже без конца ищет и распределяет деньги. Короче, как в той сказке Л. Филатова, «где бы, что ни говорили, / всё равно сведут на …» деньги.

В чём же сакральный смысл денег? Почему они так часто на устах и в мыслях? Да и применимо ли здесь выражение «сакральный смысл»? Вроде ничего божественного или мистического в деньгах нет – вещь вполне себе обыденная: все их видели и в руках держали.

В то же время странную картину дают поиски внутренней сущности денег с помощью интернетовских поисковиков. Там очень часто вместе с термином «деньги» появляется понятие «метафизика», «физика», компонуется до «метафизика денег». Всё ближе в своих рассуждениях люди подходят к чистой мистике – мистике денег. Интернет пестрит блогами типа «Как притягивать деньги» … на лунные ритмы, на колдовские травы, да и просто силой желаний.

На этом остановимся и попробуем найти корень феномена. Я начал искать его в некоторых особенностях развития жизни на Земле.

Предисловие почти закончилось, теперь ‒ резюме.

Сразу приведу выводы, к которым я пришёл в ходе этих поисков.

1.    Если понимать под благами всё, что сделано людьми в мире вещей и мире идей, то деньги – это способ деления благ между людьми. Суммарные людские блага из мира вещей и мира идей в абсолютном выражении могут увеличиваться, могут уменьшаться, но в любом случае реальная власть распределяет блага между подвластными ей людьми. Это функция власти, от которой она может отказаться, только перестав быть реальной властью.Основным инструментом такого распределения в настоящее время являются деньги, а точнее – их номинал.

2.    Определённые блага, являющиеся необходимыми для существования самой власти, не могут, не должны быть выкуплены у власти за деньги. Например, предприятия и технологии, которые обеспечивают выпуск «оборонного панциря» для защиты самой власти и государственности, потому что, если продать эти «продукты», то можно потерять силу, а вместе с силой уходит и само право выпускать деньги. Так почти случилось у нас в 90-ые годы.

3.    Суммарно выпущенные деньги всегда равны математическому целому, охватывающему учтённые людские блага. По смыслу это аналог процентов, то есть,
денежная единица = доля от суммарных людских благ.

Отсюда следует, что если одному господину перепало денег, талонов, золота и накопленных сокровищ, скажем, 90%, то у всех других людей остаётся только 10%, и никак иначе, потому что общая сумма никогда не может превысить 100%.

4.    Разница между доходамибогачей и бедных, выраженная в деньгах, есть распределение долей (или процентов) общих людских благ, и она же, эта разница в доходах, есть критерий справедливости или несправедливости общественного устройства

Справедливость же есть несущая ось общественной иерархии: лопнула или погнулась ось – разрушилось общество. Крепка же ось справедливости до поры, пока люди верят в справедливое устройство своего общества, а изъеденная несправедливостью ось будет скрипеть, натужно проворачиваться, ломая скрепы и держать общество до тех пор, пока люди способны или вынуждены мириться с существующим порядком.

Но не знает история таких государств, где не ломалась бы ось справедливости. Исторически коротка жизнь этого механизма.

5.    Инстинкты и усиливающая их общественная идеология призывает всех людей обогащаться, то есть за каждое своё телодвижение получать прибыль (сверхдоход), что ведёт к постоянному перераспределению долей общественных благ.  Но

прибыль для одних возможна только за счёт убытка для других.

Нельзя получить прибыль, не залезая в карман к другому человеку – ну, не получается по-другому − таково свойство доли от одного целого (свойство процентов).

Кроме того, благодаря системе наследования богатств, благодаря безудержному наращиванию прибыли, благодаря прочим правовым изыскам высокоранговых членов общества, возможности получения доли экономических благ у «других людей, не получающих прибыль», постоянно и неуклонно уменьшается, а положение этих самых «других» в своём тренде стремится к рабству. Как следствие данного процесса при приближении к этому пределу (рабству) предприятия, производящие предметы роскоши, увеличивают прибыль, а вся прочая экономика стагнирует.

6.    Деньги не могут быть уничтожены. Их можно заменить инструментами с другими названиями, но всё равно это будут доли распределения блага между людьми. Механизм распределения обязателен для любой (без исключения) общественной формации.

Единственный источник и гарант распределения благ – установившаяся иерархия человеческих отношений, что в нашем понимании и есть власть.

Сказанное выше есть основная идея и единственная причина написания данной книги.

Указанный вывод о глубинной сущности денег приобретёт более контрастный абрис, если мы постоянно будем помнить о всепроникающей особенности мироздания – неопределённости или размытости исходных, промежуточных и конечных параметров, о чём будет сказано ниже.

Надеюсь, что ход моих мыслей, приведённый в следующих главах, верен, а значит, верен и вывод о глубинной сущности денег.

Глубинная сущность денег кратко сформулирована в данной главе, а всё последующее изложение посвящено рассмотрению действия той жизненной энергии, которую так или иначе измеряют деньги.

Виногоров Б.Г. К вопросу о сущности денег, или Грустно, господа, или Книга скорби. М.: [б.н.], 2017. – 159 с. ISBN 978-5-600-01953-9



Убийство Лермонтова можно было раскрыть

 

Александр Владимирович Карпенко   

ПРЕДИСЛОВИЕ                 

Лермонтов
 

 

На следующий день комендантом города была назначена следственная комиссия, которой  поручили провести расследование обстоятельств гибели поэта.

Единственной  рассматриваемой тогда версией,  была версия  убийства Лермонтова на дуэли  отставным майором Мартыновым. Других вариантов убийства поэта ни комиссия, ни затем суд не рассматривали.

Согласно сохранившимся материалам судных дел видно, что  власти  и следственная комиссия провели после убийства  следующие мероприятия. 

Был арестован и направлен в городскую тюрьму Мартынов; отправлены на гауптвахту, а потом под домашний арест, заявившие о своём участии в дуэли, секунданты  корнет Глебов и князь Васильчиков. Проведён осмотр места происшествия, где была обнаружена кровь. Осуществлен осмотр квартиры, в которой проживали Лермонтов и его родственник Столыпин.  При этом была составлена опись  имущества поэта. Комиссия изъяла и описала пистолеты, из которых якобы дуэлянты стрелялись.

Врач, осмотрев тело убитого, составил акт освидетельствования,   косвенно подтверждающий версию  убийства поэта на дуэли. 

Через три дня!.., после убийства, допросили Мартынова, Глебова и Васильчикова. Позже, были допрошены слуги и госпожа Верзилина, в доме которой, по словам обвиняемых, произошла ссора между дуэлянтами.

Для изучения личности обвиняемых, комиссия, из воинских частей, где подследственные служили,  затребовала документы о порядке прохождении ими воинской службы,  наградах и т.д. 

Проведя вышеперечисленные действия, следственная комиссия  через коменданта города Пятигорска Ильяшенкова, направила материалы расследования в гражданский суд.

Что же установило следствие?  Накануне дуэли, 13 июля, на одном из вечеров в доме госпожи Верзилиной, Лермонтов допустил очередную остроту в адрес Мартынова. Поэт в шутку назвал его «горцем с большим кинжалом»,  (Мартынов, будучи в отставке, носил черкесскую военную форму и для усиления эффекта, перед дамами, на пояс вешал большой кинжал, что вызывало улыбки у окружающих – А.К.).  Услышав остроту, Мартынов резко ответил Лермонтову, а по окончании вечера вызвал его на дуэль, (из документов судных дел видно, что никто из гостей, выходивших вместе с ними, ссоры и вызова на дуэль не слышал – А.К.)  Через два дня в Пятигорске, у подножья горы Машук,  состоялась дуэль. Лермонтов стрелять отказался, подняв пистолет вверх. Мартынов, подойдя к барьеру, выстрелил, убив поэта наповал.

 

Дуэль Лермонтова

Начавшееся в гражданском  суде  рассмотрение дела вскоре было приостановлено. 

Всероссийский монарх  повелел направить дело в военный суд. Очень трогательное участие в судьбе обвиняемых, со стороны  строгого к нарушителям закона, Николая 1 (военный суд,  для офицеров - дворян, был более снисходителен - А.К.) Решение царя, тотчас, было исполнено. 

Рассмотрение дела в военном суде длилось три дня. Формально допросив подсудимых и исследовав, имеющиеся в деле другие материалы, суд вынес «объективный» приговор, который царь смягчил: секундантов Глебова и Васильчикова освободить от наказания, убийцу поэта – Мартынова, содержать под арестом в крепости три месяца, затем подвергнуть церковному покаянию.  По действовавшему тогда законодательству, максимальное наказание за дуэль была – смертная казнь.

Вот краткая канва  официальных следственно - судебных действий, проведенных после убийства Лермонтова.

 ЧАСТЬ 1

Трагедия Лермонтова с властями, начавшаяся в 1837 году с написания и распространения  стихотворения  «Смерть Поэта», посвященного гибели А.С. Пушкина, окончательно обострилась весной 1841 года. Власти поняли: Лермонтов опасен и неисправим. К его словам прислушиваются, стихи читаются и переписываются. Это уже вольнодумство. Поэтому, когда царь увидел, находящегося в отпуске поэта,  весело танцующим на балу, который посещала и  царская фамилия, он в гневе велел Дежурному адъютанту Штаба Клейнмихелю:  в 48 часов, выслать поручика Лермонтова из Петербурга на Кавказ. Поэта направляли в Тенгинский пехотный полк, который  вел тяжелейшие бои на Черноморье. Полк в дальнейшем  будет практически истреблен от пуль,  ран и болезней.  Поэт уезжал в армию удрученный, говорил, что с Кавказа больше не вернется. При этом много рассказывал друзьям о своих литературных планах.  Теплилась у него надежда выпросить отставку и заняться литературой. В конце своего маршрута в армию, уже на Кавказе, решает путь изменить. Вместо действующей армии,   со своим попутчиком и родственником Столыпиным, едет в Пятигорск. Навстречу своей смерти.
   
Изучая опубликованные материалы судного дела о дуэли Лермонтова с Мартыновым, нашёл много нарушений закона и явных нестыковок, которые допустили следователи, а впоследствии и судьи. 

Обвиняемым: Мартынову, Глебову и Васильчикову были предоставлены вопросные листы, на которые они должны были, обдумав, письменно ответить. Суть   вопросов заключалась в следующем. Следователей интересовала причина ссоры, как дуэлянты ехали к месту поединка, как проходила сама дуэль, «употребляли ли они средства к примирению» и, как увозили тело Лермонтова?

Письменно отвечая на вопросы, обвиняемые давали следователям  противоречивые показания,  ложно поясняя,  как они ехали к месту дуэли, и  как проходил сам поединок. При этом у них была возможность письменно общаться между собой. Читатель задастся  вопросом: «А как же дворянская честь!» Отвечу: « Ни о какой чести там и речи не было». Вскоре вы сами в этом убедитесь. 

Вот как обвиняемые поясняли о том, как они добирались до места дуэли. В деле этот вопрос значится под номером четыре: 
- Мартынов ответил, что Лермонтов и Васильчиков ехали верхом. Глебов на дрожках, сам же выехал раньше. 
- Глебов: Мартынов, Васильчиков и Лермонтов - на верховых. Лермонтов на моей лошади,  (у поэта были свои две лошади - А.К.), я на беговых дрожках. 
- Васильчиков:  Лермонтов и я верхом. Проводников не было,  (больше ничего не сказал, а следствие не поинтересовалось - А.К.) 

Комментарий автора:  Задаю вопрос: чего не хватало следователям, чтобы потребовать более четких ответов на вопросы? Тоже мешал царь? Вопросы задавались 17 июля. В день похорон поэта. В Петербурге об убийстве поэта еще не знали.

Уже тогда точно было известно, что Лермонтов  уехал в Железноводск. И на место трагедии ехал оттуда. В деле имеются показания слуги Ивана Соколова: « ... в тот день, когда отставным майором Мартыновым был вызван барин мой… на дуэль… я при нем не был, а был на Железных водах….».  Но ведь туда после  приехал  и Лермонтов! Свой последний день и ночь жизни Лермонтов провел в Железноводске. Тогда почему крепостной Соколов не говорит об этом? А может показания неграмотного крепостного следователям  были не нужны?  

В деле имеется множество противоречий, а судьи безмолвны! Например, на вопрос, стрелял ли Лермонтов из своего пистолета -  Мартынов ничего не ответил; Глебов показал, что не стрелял; Васильчиков ответил:  позже сам выстрелил из его пистолета в воздух, чтобы разрядить пистолет. А ведь для следствия правдивость их показаний  очень важна!
 
Комментарий автора: Сознавая  накаляющуюся вокруг него обстановку, так называемого «водяного общества»,  Лермонтов, перед гибелью, переезжает в  Железноводск, (это час езды от Пятигорска на лошади). Покупает  билеты,  для принятия  минеральных ванн, на несколько дней вперед.  Намереваясь окончательно уехать из Пятигорска, и обосноваться в Железноводске, куда уже была перевезена часть его вещей.
 
Сохранилось несколько четверостиший, написанных поэтом в это время:

Им жизнь нужна моя, - ну, что же, пусть возьмут,
Мне не жалеть о ней!
В наследие они приобретут –
Клуб ядовитых змей.

И еще одно, характеризующее душевное состояние поэта тем  трагическим летом 41 года:

Мои друзья вчерашние – враги,
Враги – мои друзья,
Но, да простит мне грех Господь благий,
Их презираю я…

Теперь приведу выдержку из переписки находящегося в тюрьме Мартынова с содержащимся под домашним арестом Глебовым. 

Записка Глебова в тюрьму Мартынову: «…прочие ответы твои согласуются с нашими, исключая того, что Васильчиков поехал со мной; ты так и скажи. Лермонтов же поехал на моей лошади - так мы и пишем... Не видим ничего дурного с твоей стороны в деле Лермонтова… тем более что ты в третий раз в жизни своей стрелял из пистолетов; второй, когда у тебя пистолеты рвало в руках и это третий….  Надеемся, что ты будешь говорить и писать, что мы тебя всеми средствами уговаривали… ты напиши, что ждал выстрела Лермонтова». Это пишет человек, который и  сейчас в лермонтоведении считается  другом Лермонтова! 

Выдержка из «Устава о строевой кавалеристской службы» XIX века: «Для большего к стрельбе навыка учить… сперва на месте, потом … на скаку из пистолетов в мишень стрелять…».  Так умел отставной майор Мартынов, окончивший юнкерскую школу, из пистолетов стрелять!? 

Комментарий автора: Зачем они инструктировали Мартынова,  как надо говорить, кто, как и на чем ехал? Так уж это важно?  Важно! Потому что этой поездки не было. Лермонтов ехал из Железноводска и в трактире мадам Рошке, , что находился в пос. Шотландка, (на пути в Пятигорск) остановился пообедать. Его там видели примерно за час до смерти. Так мог офицер, прошедший войну, готовившейся к дуэли, спокойно набивать свой желудок едой. Раны в живот тогда,  были  самые опасные. Зачем надо было выдумывать не существовавшую поездку из Пятигорска? Бытует мнение, что таким путем они скрывали участие в дуэли Столыпина и Трубецкого. Неубедительно!

Следователи о переписке знают и мер не предпринимают. Понимая, что подследственные дают ложные показания, оставляют без положенной, в таких случаях, проверки.  Явное нарушение закона. 

Во время следствия выяснилось еще одно грубое, преступное нарушение закона. Пистолеты, которые следователи изъяли во время обыска, и из которых, как они считали,  убили Лермонтова, подменили!!!                                   

ЧАСТЬ 2

Прежде чем начать рассказ о подмененных пистолетах, необходимо вспомнить  предысторию этих событий.

Лермонтова убили  примерно в 18 часов 30  минут (по нашему времяисчислению). Участники, они же подследственные,  в один голос утверждали, что поэт умер сразу. Поэтому они по очереди под проливным дождем ездили в город в поисках или врача, или извозчика, но все безрезультатно. Никто в такую погоду  ехать не хотел.  И только к 21 часу нашлась подвода и, лежавшего все это время под проливным дождем Лермонтова, слуги повезли домой.  Имеется свидетельства слуги Христофора Саникидзе, который сообщил, что когда мы везли Михаила Юрьевича, он был еще  жив, стонал и едва слышно шептал: умираю,  потом на половине пути затих, умер. 

Комментарий автора:  Допустим, произошла дуэль, на которой Лермонтов был  убит или ранен. Тогда зачем боевым офицерам, прошедшим войну, оставлять  умирать под дождем своего друга и бегать по дворам, искать мифических врачей или подводу?  Были эти господа состоятельные люди. Сами имели лошадей (один из них даже на дрожках приехал),  имели  дворовых людей, которые куда быстрее доставили   тело поэта, для оказания медицинской помощи. Да у горцев и в армии  есть простой и давний способ доставки раненных и убитых – через седло. Пользы от этого было бы наверно больше, чем,  бросить человека, истекающего кровью. Ехать пришлось всего -  то  четыре версты. Видно живой  Лермонтов был не нужен? Чем они в Пятигорске  в это время занимались? Теперь не  установишь. Но вот  сосед,  родственник и «близкий друг» поэта Столыпин, судя по документам, объявился только на следующий день, после убийства. Даже опись имущества в их доме составляли без него.

Первым о происшествии, в этот же вечер, пошел докладывать коменданту корнет Глебов, Мартынов  трусливо сидел дома. Глебов заявил, что между  Лермонтовым и Мартыновым состоялась дуэль, при которой он  был секундантом. Лермонтов на дуэли смертельно ранен, (уже потом они на следствии, в один голос будут говорить, что убит был на повал – А.К )

Сразу же комендант набросал черновик депеши Командующему Кавказской армией, в котором уведомлял о происшествии. Депеша сохранилась как в черновике, так и подлиннике. Настораживает в этом документе расплывчатая формулировка причины смерти Лермонтова: «…ранил… из пистолета в бок…, от каковой раны Лермонтов помер на месте…». Если в человека стреляют,  и он сразу же умирает, то считается, что его убили. А может он действительно был ранен, но «помер»  не сразу? Получается, бросили убийцы или убийца поэта живым!  А  разве бывает такое на дуэлях?   Уже в октябре, направляя дело  в военный суд писали: «  …на которой сей последний убит на месте…»,   (к тому времени «разобрались» - А.К.)

Глебова  арестовали. Послали конвой за Мартыновым….

Интересно посмотреть, что же делал Мартынов перед своим арестом? Вот текст его показаний. "Мне не известно в какое время взято тело убитого Поручика Лермонтова. Простившись с ним я тотчас же возвратился домой; послал человека за своей черкеской, которая осталась на месте происшествия, чтобы явиться в ней к Коменданту. Об остальном же до сих пор ни чего не знаю". Ранее Мартынов писал, что послал человека Илью; имя которого, из окончательного текста показаний убрал.
Задержка явки с повинной к властям ожиданием брошенной на месте убийства черкески - явная отговорка. У Мартынова было несколько известных в Пятигорске черкесок, в которых он мог явиться, как уважающий себя дворянин к начальнику. Он же ожидает, когда "человек"  доставит ему грязную и мокрую черкеску, "... чтобы явиться в ней к Коменданту". Представляете картинку?...  Ему бы ещё себя кровью Лермонтова измазаться, чтобы в таком виде появиться в комендатуре!
И ещё один маленький нюанс - Мартынов даёт показания о черкеске "...которая осталась на месте происшествия...". Получается не дуэль была, а происшествие?

Комментарий автора:  « Закулисный режиссер» убийства поэта понял, что дуэль при одном секунданте не может состояться, это не по правилам Дуэльного кодекса, получается – чистое убийство. Тем более Мартынов и Глебов проживали  в одной комнате. Выходит:  один убил другого, а товарищ  убийцы при этом еще -  единственный секундант и  свидетель убийства.  Нужно срочно найти второго секунданта. И он нашелся. Коменданту пришлось сочинять новую депешу.

Рано утром к коменданту явился князь Васильчиков с заявлением, что он был вторым  секундантом на дуэли, со стороны Лермонтова. Васильчикова, как и Глебова, арестовали, а потом перевели под домашний арест. Кто такой Александр Васильчиков? Обычный молодой человек,прикомандированный к гражданской экспедиции, занимавшейся проверкой гражданских учреждений Кавказа. В Пятигорске проходил курс лечения от геморроя. Лермонтов сочинил на него эпиграмму:

Велик князь Ксандр и тонок, гибок он,
Как колос молодой,
Луной сребристой ярко освещен,
Но без зерна – пустой.

Но у «князя Ксандра» был один маленький плюсик. Он был сыном Канцлера Российской империи - Иллариона Васильчикова, второго человека в государстве Российском. Отличившись, после подавления восстания Декабристов, князь-отец стал доверенным лицом  императора Николая 1. Забегая вперед, скажу, царь простит сынка Канцлера, с формулировкой - учитывая предыдущие заслуги отца.

         Уж очень не подходил Васильчиков на роль секунданта Лермонтова. Обычно в секунданты брали преданных друзей или хороших товарищей. Больно уж они разные  были в жизни. Да и эпиграмма, написанная Лермонтовым, не могла давать князю покоя.

         Комментарий автора:  Возможно, складывается  впечатление, что Лермонтов действительно был злой и ехидный человек, который над всеми смеялся. Его короткая жизнь прошла в армии.  Вначале  учеба в юнкерской школе, потом служба в четырех полках: Гвардейском гусарском, Нижегородском драгунском, Гродненском гусарском и Тенгинском пехотном. Когда поэта хоронили, то гроб с телом несли представители всех  четырех полков, в которых служил  поэт.
В армии умеют подмечать слабые стороны человека и подсмеиваться над ними. Кто  служил,  меня поймет. Таким был и Лермонтов. Только у него все  получалось с юмором, интересно, поэтично. Да…, и, язвительно!  Если в своих шутках заходил слишком далеко - сразу извинялся. Смеялись и над ним (тот же Мартынов).  С юнкерской школы, за Лермонтовым закрепилось прозвище «Маёшка», что означало безобразный (поэт слегка прихрамывал и сутулился - А.К.) 
С честными, добрыми, храбрыми и открытыми в  общении людьми, Лермонтов был дружен. Он их любил и уважал.  В коллективе  Лермонтов был всегда  заводилой. И сейчас в памяти  остались: лермонтовский кружок, лермонтовский отряд, лермонтовская банда. Вопрос: тянулись  бы люди к поэту, если он был  таким, едким и злым, каким его сейчас  представляют?

Переходим, наконец, к пистолетам (сохраняю стилистику документов 19 века – (А.К.):

Через три дня после убийства,18 июля, из следственной комиссии в Пятигорскую управу поступает запрос: «Находящиеся в оной управе два пистолета, взятые ею после поединка... прислать к нам при описи для приобщения оных…». 21 июля пистолеты из управы были отправлены в следственную комиссию. Привожу документ полностью:  «Опись пистолетам, которыми стрелялись на дуэли отставной майор Мартынов и поручик Лермонтов. № 1. Пистолеты одноствольные с фистонами с серебряной скобами и с серебряною насечкою, из коих один без шомпола и без серебряной трубочки». 

Описание пистолетов следователями сделано поверхностно. 

Читаем следующий документ, от 3 октября (с момента убийства поэта прошло более двух месяцев, - А.К.).  Комиссия военного суда уведомляет пятигорского коменданта: «В последствие предписания… от 29 сентября… имеет честь донести, что препровожденные в оную два пистолета, принадлежащие убитому на дуэли поручику Лермонтову, из которых он стрелялся с отставным майором Мартыновым, в комиссии получены, а имеющиеся в оной таковые же пистолеты, принадлежащие ротмистру Столыпину, взятые частною управою по ошибке при описи имения Лермонтова… комиссия обратно предоставляет». Причем делается пометка: пистолеты, принадлежащие Столыпину, возвращены другому участнику трагедии - Глебову. Но ведь Столыпин с Кавказа не уезжал! Подумайте. Не странно ли, сразу после дуэли изымают пистолеты, как потом выясняется, принадлежащие Столыпину, из которых якобы произошло убийство, описывают их и приобщают к делу в качестве вещественных доказательств. Потом, через два месяца появляются другие пистолеты, якобы принадлежащие самому Лермонтову, и оказывается, из них уже дуэлянты стрелялись. Так откуда они взялись?

Комментарий автора:  Когда стреляли в Лермонтова, был сильный дождь. Пистолеты должны быть в грязи, из них исходил бы запах сгоревшего пороха. Неужели следователи на это не обратили внимание? Или убийцы заранее их почистили и уложили в пистолетную коробку Столыпина? В это слабо верится. Никто из этих пистолетов не стрелял. 

Теперь почитаем составленную после смерти поэта опись имения Лермонтова (так тогда называлась опись имущества дворянина – А.К.).  За номером 86 значится изъятым - «пистолет черкесский в серебряной обделке с золотою насечкою (ранее изъятые пистолеты были с серебряной насечкою - А.К.) в чехле азиатском». Это личное оружие Лермонтова. Никаких других пистолетов, принадлежащих поэту, в его доме  не изымали!!!

Как же получилось, что в октябре в деле появились другие пистолеты, которые стали фигурировать как «лермонтовские», из которых «дуэлянты» стрелялись? Где и у кого они два месяца хранились? Как они оказались у коменданта Пятигорска и,  кто их ему передал?

По законодательству, если улики получены с нарушением закона, они не могут быть признаны доказательствами. Это было во все времена судопроизводства. Просто способы получения доказательств были разные. Когда-то оговор, «чистосердечное признание», а когда и плеть.

Прочитав  судное дело, не нашёл описания пистолетов, доставленных в следственную комиссию в октябре 1841 года. 

Ещё несколько слов о поведении родственника поэта - Столыпина. Он знает, у него в доме, где он проживал с Лермонтовым, изъяли пистолеты, которые проходят по делу об убийстве поэта. Ему бы бить тревогу - это его пистолеты, они не стреляли! Не знаю, бил ли он тревогу или как мышь тихо сидел, ожидая, как все обернется. Но с его молчаливого согласия следствие получило ложную улику, подтверждающую дуэль. Получается, есть люди, заявившие об участии в дуэли, и тут же обнаруживается орудие убийства, что подтверждает состоявшуюся дуэль.

Комментарий автора: Во всей этой истории роль Столыпина довольно странная. Давний друг поэта, родственник, однополчанин. В последние дни жизни поэта, жил с ним под одной крышей. А вот после смерти Лермонтова не оставил о нем ни одного воспоминания, даже своим родственникам. Все  унес в могилу. Не выполнил дворянского обязательства (реверса) доставить имущество убитого родственника на родину к бабушке. С кем-то его передал. Видно боялся показаться на глаза бабушки поэта. Вот вам и дворянская честь на деле!
Такое же молчание хранил и Глебов,  но он прожил недолго, был убит.
Дольше всех прожили Мартынов и Васильчиков.  Мартынов, после убийства, удачно поправил своё  материальное состояние, жил в Киеве, где числился в ссылке. Не пропускал балов, светских развлечений.  
Получив разрешение жить в столицах, переехал в Москву, где до своей смерти проживал в собственном доме в Леонтьевском переулке. Это примерно в километре от Кремля. Его отец сколотил состояние на винных откупах, т.е. торговал вином. В конце жизни попытался написать покаянное письмо в виде исповеди, но дальше описания, каким хулиганом в юнкерской школе был Лермонтов не пошёл. Не хватило мужества. 

В  Советское время, в середине двадцатых годов,  учитель литературы  проводил открытый урок в интернате  с бывшими беспризорниками.  Проходя мимо кладбища, он указал на склеп,  в котором был похоронен Мартынов (нельзя ему  было  говорить об этом). Наутро склеп был разрыт, а останки рода Мартыновых  разбросаны по деревьям.

Последним умер Васильчиков.  Он  сделал все, чтобы себя обелить и очернить Лермонтова. Спустя годы, на вопрос биографа Лермонтова Висковатого: «Кто собственно был секундантом  Лермонтова?» Васильчиков ответил, что собственно не было определено, кто чей секундант. Прежде всего, Мартынов просил Глебова, с коим жил, быть его секундантом, а потом как-то получилось, что Глебов был как бы со стороны Лермонтова…. На следствии они говорили совсем по-другому. Хитрый Васильчиков ответил следователям  уклончиво: секундантами были он и Глебов. Более наивный Глебов ответил, что у Мартынова был он, а у Лермонтова - Васильчиков…. Разве так могла проходить дуэль?! И мог  Лермонтов это  допустить? (Среди них он был самый старший по возрасту). К концу жизни, Васильчиков договорился до того, что когда Мартынов целился в Лермонтова, последний обозвал его дураком….  Представьте себя, стоящим под дулом пистолета. Чтобы вы делали?

Почему верят свидетельству Васильчикова? А не верят Лермонтову, который в двадцать шесть лет назвал его «пустым».

Приведу выдержку из книги профессора А.А. Герасименко «Из Божьего света…»: «Сценарий  « дуэли» интриганы разрабатывали поэтапно:  вначале будто бы стрелялись без секундантов, нет – при одном (М.П. Глебове), нет – при двух (тот же Глебов и он, Васильчиков), и, наконец, - при четырёх (включили ещё А.А. Столыпина и С.В. Трубецкого), О последнем варианте А.И. Васильчиков стал говорить после их смерти…» 

Вернемся к пистолетам. Так, где с начала следствия находились пистолеты Кухенрейтора, из которых противники стрелялись? И были ли они?

Так же в деле не нашел свидетельств, что стрелялись дуэлянты из мощных дальнобойных  пистолетов Кухенрейтора (но об этом в другой главе – А.К.). Понимаю, что полностью доверять судному делу нельзя, как нельзя верить и так называемым участникам, свидетелям и некоторым исследователям гибели поэта. 

Имеется в деле еще одна странность. Непонятная поездка корнета Глебова, находящегося под арестом, на три дня в Кисловодск.

27 июля доктор Рожер, лечивший Глебова и Васильчикова, ходатайствует перед властями о направлении арестованных на лечение в Кисловодск. 29 июля власти дают разрешение. В деле имеется (сохранившийся в черновике – А.К.) сопроводительный документ на имя военного начальника Кисловодска, написанный комендантом Пятигорска: «…в следствии чего Корнета Глебова… за присмотром препровожая предписываю иметь … за присмотром, в квартире его, а по истечения курса (лечения – А.К.) прислать в Пятигорск …». Читаю следующий документ подписанный военным начальником Кисловодска.  В нем он извещает, что 1 августа Глебова отправляет (!!!) обратно в Пятигорск (без объяснения причин – А.К.).  Вскоре, 8 августа Глебов опять уезжает в Кисловодск. Отдохнув и попив нарзана, 11 сентября, уже вместе с Васильчиковым  возвращается  в Пятигорск.

Зачем по предписанию коменданта Глебов ездил на три дня в Кисловодск? Возможный ответ нахожу в этом же деле. Имеется рапорт следователя Унтилова от 30 июля всё тому же пятигорскому коменданту, в котором следователь уведомляет Ильяшенкова об окончании следствия и направлении ему дела, для дальнейшего рассмотрения и передачи в суд. В конце депеши следователь уведомляет: «… при сем представляю и пару пистолетов, которыми поединщики стрелялись». Но мы теперь знаем, что эти пистолеты не стреляли! Далее, 7 сентября из окружного суда поступает коменданту запрос: «…дело получили и просим о присылке к делу пистолетов коими произведены выстрелы». 

Но не очень спешит комендант Ильяшенков отдавать пистолеты. Только 3 октября, когда дело поступает в  военный суд, председатель суда уведомляет коменданта, что пистолеты получены. Но это уже были другие - «лермонтовские» пистолеты, о которых писал ранее. Спустя два дня, Глебову в управе отдают  изъятые «по ошибке» столыпинские пистолеты.

Так может, ездил Глебов в Кисловодск за пистолетами Кухенрейтора? Отдал их и взамен получил ранее изъятые.

Комментарий автора: Получается, убили Лермонтова в упор из обычного пистолета, а потом, чтобы увеличить расстояние между убитым и убийцей (не с каждого пистолета  того времени, с расстояния в двадцать шагов можно убить человека выстрелом навылет через всю грудь) придумали, что стрелялись из мощных, крупнокалиберных дальнобойных пистолетов?  Я не касаюсь такой  науки, как судебная - медицина.  Но,  согласно современным исследованиям:  Лермонтов получил пулю  справа налево, снизу вверх, под углом 60 градусов по отношению к продольной оси туловища...  Это же в какой позе надо стоять во время дуэли? 
Версию об оружии и дуэли подбрасывали не только для следствия, но и для нас, для истории….   

  

ЧАСТЬ 3

В работах некоторых исследователей обстоятельств гибели поэта приходится читать, что следствие и суд сделали всё возможное, чтобы установить причины гибели поэта. При  этом  они признают, что следователями все же были допущены некоторые ошибки. В частности, оправдывая действия должностных лиц, они ссылаются, что  действовали пятигорские власти под сильным нажимом сверху.

Также приходится читать, что нельзя сравнивать уровень развития криминалистики и  уголовного судопроизводства  начала 19 века с нашим временем. Ведь тогда  действовавшее законодательство  сильно отличалось от настоящего. Соглашусь с этим, но только частично.
Основным,  действовавшим тогда  законодательным документом, был, Свод законов Российской империи. Многотомное издание, разработку которого еще при Александре 1, начал видный государственный деятель своего времени М.Сперанский.

Законодательными актами, регулирующими деятельность властей, по предупреждению и раскрытию преступлений были:  Указ об учреждении губерний, Устав уголовного судопроизводства и Устав о предупреждении и пресечении преступлений. 

Таким  образом, к середине тридцатых годов в России была создана целостная система мер по пресечению, раскрытию преступлений и изобличению преступников (пусть по нашим меркам и не очень совершенная – А.К.)

Комментарий автора: Что представлял собой Пятигорск в середине 19 века? Да, это был не губернский город, но уже тогда он считался «курортной столицей» России.
Гражданской жизнью  в городе распоряжалась частная управа, подчинявшаяся коменданту. При ней находилась полиция и пожарная команда. В городе, особенно в летнее время, проживало большое количество отдыхающих из разных уголков России, в большинстве своем дворяне и военные. Таким образом, власти, хотели они этого или нет, но обязаны были поддерживать порядок жизнеобеспечения города на должном уровне.
Пятигорск, в те времена, не был той глухоманью, какой, к примеру, была «лермонтовская» Тамань, где не существовало эффективной власти и слабо действовали законы Российской империи.
Таким образом, к середине 19 века российские власти, в деле раскрытия преступлений, не были такими беспомощными, как нам кажется сегодня, из глубины веков. В их распоряжении был судебно-следственный, судебно-медицинский и полицейский аппарат (пусть и не очень образованный – А.К.) И что очень важно, в их распоряжении была довольно внушительная законодательная база – Свод законов Российской империи, состоявший из пятнадцати томов.

Приведу некоторые выдержки из книги 2, тома 15 Свода законов…, издания 1832 года. Это первое издание, действовавшее до 1845 года, как раз на момент убийства Лермонтова. Говоря современным  юридическим языком, книга являлась - уголовно-процессуальным кодексом.

В статье 792 говорится: «…Полиция приступает к следствию по всякому сведению, дошедшему к ней как о явном преступлении…,так и о которых, без предварительного следствия, нельзя заключить, случайно ли они учинились или по какому либо умыслу». 

Правами производства следствия наделялся частный пристав, обязанности которого определялись ещё Уставом Благочиния от 8 апреля 1782 года.  Частному приставу предписывалось следить, «… чтобы уголовные дела не остались без наказания».

           Вернемся к Своду законов... Статья 929 разъясняет, что является доказательствами по уголовным делам, это: 1) собственное признание, 2) письменные доводы, 3) личный осмотр следов преступления и вещей обличающих виновного, 4) показания сведующих лиц, 5) показания свидетелей, 6) повальный обыск,  7) очные ставки.

Хочу обратить внимание на четвертый пункт. Сведующие люди. Кто они?  Так тогда  называли специалистов - экспертов. В Законе следователям вменялось в обязанность задействовать при расследовании дел узких специалистов (экспертов) и, если у местных чиновников не хватало квалификации, то их необходимо было приглашать из вышестоящих учреждений. Специалистам запрещалось отказываться от помощи следствию. При этом они несли уголовную ответственность за допущенные нарушения. 
Почему следователи поверили акту врача Барклай-де Толли,а не обратились к более "сведующим" специалистам?...
  
Подробно в Законе объяснялся порядок проведения очных ставок. Так в статье 994 говорилось: «Очные ставки даются для объяснения противоречий и для взаимного уличения подсудимого…и других, причастных к делу лиц…». В статье 1001: « Речи обеих бывших на очной ставке сторон записываются и подписываются по общим правилам о порядке допроса подсудимых и свидетелей».

Какие хорошие статьи, применительно к рассматриваемому нами делу об убийстве поэта!? 

Комментарий автора: Почему следователи не применили эти статьи, при расследовании убийства Лермонтова? Почему они не провели очные ставки? Не назначили, повторно, судебно-медицинскую экспертизу!?... Не хотели или им не дали?

Рассмотрим вопрос о процедуре допроса  обвиняемого. Почему  решил обратить на это внимание? В судном деле по делу о дуэли Лермонтова приводятся  письменные вопросы, которые  следователи задали обвиняемым и по которым они сделали  путанные и лживые показания.

Исследователи гибели поэта объясняют это тем, что таков был тогда порядок допросов. Приведу выдержки из Свода законов...  Статья 905: «Обвиняемого надлежит расспросить сперва  о его имени, отчестве, фамилии, летах, звании, жительстве…». Статья 906: «Потом расспрашивать обвиняемого подробно о приводимом против него обвинении, не упуская никакого обстоятельства, прямо или непрямо связанного с существом дела». В статьях 908 и 909 разъясняется следователям, что обвиняемые должны отвечать на вопросы лично и допрашивать их надо порознь. И самое главное в статье 916:  « Вопросы и ответы в то же время при следователе и обвиняемом должны быть записаны…» 

Значит, основным способом допроса был личный допрос следователем обвиняемого. И только  статья 917 разрешала допрос по «записке» и то, тогда протокол  «… после допроса подписывается обвиняемым и скрепляется следователем…»

Допрос с помощью письменных вопросов практиковался, чтобы  экономить время следователей, когда было большое количество обвиняемых, или по делу с многочисленными эпизодами. К примеру, дело Декабристов. В случае с Лермонтовым, чтобы установить истину, тактически правильней было допрашивать обвиняемых  лично. Вопрос-ответ. Это следователи тогда хорошо знали.

Теперь о  надзоре за следствием. В своей записке из тюрьмы Мартынов писал  «секунданту» Глебову: «А бестия стряпчий пытал меня, не проболтаюсь ли. Когда увижу тебя, расскажу в чем ».  Кто такой стряпчий?  Это и был прокурорский чиновник, обязанный следить за ходом следствия и суда, пресекая нарушения закона. Интересно, чего так боялся прокурорский работник?  В чем мог проболтаться Мартынов? Не менее интересен ответ Глебова Мартынову: «Непременно и непременно требуй военного суда. Гражданским тебя замучают. Полицмейстер на тебя зол, и ты будешь у него в лапках…».
 
Вот еще одна выдержка из письма Мартынова к Глебову: «…сегодня отправляю письмо графу Бенкендорфу…». Далее он пишет, что просит влиятельного графа предать его не гражданскому, а военному суду. И затем: «…Чего я могу ожидать от гражданского суда? Путешествия в холодные страны? Вещь совсем не привлекательная.  Южный климат гораздо полезней для моего здоровья…». Какой цинизм!  В этом же письме Мартынов откровенно пишет, что письмо к графу ему сочинил Диамид Пассек: «…ибо он таких писем не писал…». Кто такой Пассек? Зачем его пустили в камеру к Мартынову  и почему, он помогает убийце? В то время на Кавказе был один Диамид Пассек, подполковник, впоследствии генерал-майор. Нигде не нашел свидетельств, чтобы Пассек имел дружеские отношения с Мартыновым или Лермонтовым. Тогда зачем он в это дело ввязался? Или ему поручили?

Комментарий автора: Так может,  боялись они, что полиция все же приступит к объективному расследованию и изобличит заказчиков и убийц поэта? Зря боялись, Российский император за них все решил: обвиняемых из-под стражи освободить и передать дело на рассмотрение военному суду!

Вернусь к медицинскому освидетельствованию тела поэта врачом Барклай-де Толли. Осматривая убитого,  врач, как специалист, допустил  грубейшие нарушения  действовавшей в начале 19 века, процедуры вскрытия тел.  « Наставление врачам при судебном осмотре и вскрытию тел», изданное в 1829 году, предписывало: « … Сначала определить род повреждения…описать величину, вид, длину и ширину самого повреждения и сличить оное (как предполагается) с орудиями, коими оное причинено…»

Комментарий автора:  Ничего не  сделали! А ведь могли. Специалистов медиков в прифронтовом  городе Пятигорске, было достаточно. 

Некоторые исследователи, признавая в своих работах, нарушения закона властями и участниками трагедии 15 июля 1841 гола,  все же пытаются их оправдать и обелить.
 
Коменданта Ильяшенкова, без участия которого трудно было подменить пистолеты, называют добрым стариком, жалевшим молодых повес – « дуэлянтов». Сами повесы оказываются мальчишками, не понимавшими величия таланта Лермонтова.  Врача Барклай-де-Толли, освидетельствовавшего тело поэта и нарушившего порядок вскрытия тел, оправдывают тем, что он не имел должной квалификации и, он якобы не мог предположить, что его заключение будут досконально изучать через сто и более  лет. О следователях отзываются двойственно; то они сделали все что, могли, то наоборот, представляют их марионетками в руках власти.

Но убийство поэта следователи не раскрыли…, а могли! В их распоряжении было всё: и средства, и методы, и время, и законы. Не было только желания!

Получается!.. Все участники трагедии, в большей или меньшей степени оправданы, и в своей смерти виноват сам Лермонтов. Его язвительный характер, эпиграммы и шаржи, привели его  к смерти. И не имеет права великий поэт на понимание и объективное расследование обстоятельств  гибели, как  не имеет права и на возможно совершенную им ошибку. Для него «судьбы свершился приговор». Ошибка,  допущенная поэтом, была в одном: ему надо было срочно уезжать…, бежать, от своих убийц,  из Пятигорска!  Проблем  этим Лермонтов не решил бы, а жизнь, пусть на короткое время, себе сохранил.

Комментарий автора: Лермонтов не хотел посвящать свою жизнь военной службе.  Но,  поступив в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалеристских юнкеров, своему  другу М.А. Лопухиной написал: «…и вот теперь я воин,…если будет война, клянусь вам Богом, буду всегда впереди».  Это он написал в 1832 году, а в 1840 году, во время боевых действий на Кавказе, доказал, что это не пустые слова….

 ЧАСТЬ 4  
                                                      

Многие десятилетия не умолкают споры о причинах и обстоятельствах гибели поэта М.Ю. Лермонтова. Учеными, почитателями таланта великого поэта, по этой теме написано множество работ, статей и проведено исследований. А тайна гибели поэта так и остается не разгаданной.

Правда, авторы исследований идут разными путями. Одни добросовестно переписывают «своими словами» уже ранее изданное. Другие, очевидно, «высасывают факты из пальца» и делают на этом основании такие  выводы, что задаешься вопросом - какими источниками авторы пользовались? И не так много проводится серьезных, смелых исследований, где авторы действительно пытаются разобраться, что же произошло в Пятигорске в том трагическом июле 1841 года. 

В 60-х годах прошлого столетия учеными криминалистами, судебными медиками и музейными работниками проводилась попытка разобраться в убийстве Лермонтова криминалистическими методами. Правда, целью их исследований было  в очередной раз доказать официальную дуэльную версию. Хотя причины, побудившие экспертов это сделать, были совсем другие.

Но давайте все по порядку. В 1954 году в журнале «Новый мир» была опубликована повесть Константина  Паустовского, в которой была фраза: «И последнее, что он заметил на земле, - одновременно с выстрелом Мартынова ему почудился второй выстрел, из кустов над обрывом, над которым он стоял». 
 
Через несколько лет эту тему развил В. Швембергер. В «Трагедии у Перкальской скалы» он писал, как один священник в 1896 году причащал умирающего казака и тот ему поведал, как в молодости, чтобы избежать суда, по приказу начальства,  убил из засады  армейского офицера во время дуэли. Через несколько лет он узнал, что убил Лермонтова.

 Для опровержения этой абсурдной версии и была создана экспертная комиссия.
В нее вошли специалисты из Ленинграда: судебные медики, хирурги, научные сотрудники музея Эрмитаж.

Представительная комиссия опровергла версию убийства Лермонтова  наемным убийцей в спину с  отходящей от горы Машук Перкальской скалы. 

Но все же, некоторые выводы экспертов вызывают у меня настороженность и сомнение в их объективности.

Так в пункте 2 экспертного заключения делается вывод: «… Все эти и другие данные позволяют сделать вывод, что на дуэли … применен дуэльный набор пистолетов с ударно-кремневыми замками … немецких оружейников Кухенрейтор…»

Режет слух фраза: «… и другие данные…». Для экспертизы, пусть и не имеющей юридической силы,  такая ссылка не допустима. Эксперт, в своих исследованиях, должен ссылаться на все доводы как «за», так и «против». И только потом делать выводы и давать заключения. 

Теперь о главном. Вот выдержка из  описания  пистолетов, изъятых в доме, где проживали Лермонтов и его родственник Столыпин, на основании которого эксперты дали заключение, признав их Кухенрейторами.

«…Пистолеты одноствольные с фистонами с серебряными скобами и с серебряной насечкою на стволах, из коих один без шомпола и серебряной трубочки…»

Зная, что данное заключение экспертов ранее подвергалось критике, все же решил пройти весь исследовательский путь и самому разобраться в идентификационных признаках оружия, на основании которых  эксперты сделали свое заключение.

Итак – фистоны. В словаре Брокгауза и Эфрона есть фестоны – гирлянда из листьев и цветов, зубчатые складки на оконных дверных занавесках, дамских платьях. Что-то на элемент оружия не похоже! В других словарях аналогичная информация. Все про цветы, украшения, женские подолы и.т.п. И ни слова об оружии. Подумал, может, следователи ошиблись и вместо фистонов  подразумевали пистоны. Так тогда назывались капсюли. Тогда получается, изъятое оружие  было не ударно-кремневым, а ударно-капсюльным. Но моя догадка не подтвердилась. В одном из справочников по оружию нашел увеличенное фото ствола  старинного пистолета, на котором изображены  фестоны. Чтобы не утомлять читателя их описанием, скажу, что похожи они на морские волны из детских рисунков. Значит, фестоны -  это элемент украшения оружия. В 19 веке пистолеты, особенно дуэльные имели  красивую отделку, поэтому и стоили дорого. Вывод: наличие на пистолетах фестонов не позволяет точно определить систему пистолета.

Серебряные скобы. Согласно оружейному справочнику, спусковая скоба – деталь стрелкового оружия, представляющая собой рамку, прикрывающую спусковой крючок и устанавливаемую на абсолютном большинстве образцов стрелкового оружия всех типов. Понятно, что и по этой детали принадлежность оружия не определить.

Серебряная насечка на стволах. Насечка – техника  украшения металлических изделий, в том числе огнестрельного оружия, заключавшаяся в инкрустировании золотом, серебром или медью. Насечка имелась практически на всех видах старинного стрелкового оружия.

Шомпол. Тут вроде все понятно. Это элемент так называемых принадлежностей любого огнестрельного оружия.

Трудность вызвала серебряная трубочка. Думал это тоже одна из принадлежностей к пистолету. Оказалось, это шомпольное гнездо – горизонтальный канал или выемка (в последнем случае, оснащенная трубками), в нижней части ложа стрелкового оружия и предназначенная  для хранения шомпола. 

Комментарий автора:  Таким образом,  все перечисленные в описи элементы изъятого в доме оружия  не позволяют сделать вывод, что принадлежат они к  кавалеристским, дальнобойным, нарезным пистолетам системы Кухенрейтора.
 
Отвечая на критику экспертного заключения, один из ее участников М. Любарский ссылается на свидетельства, родственника Лермонтова, Шан-Гирея и первого биографа поэта Висковатого. В мемуарах Шан-Гирея, написанных в 1860 году упоминается:          «… пистолет из которого был убит Лермонтов, находится не там, где рассказывают, -  это кухенрейтор  № 2 из пары: я его видел у Алексея Аркадьевича Столыпина, на стене над кроватью, подле портрета, снятого живописцем Шведе с убитого Лермонтова».

П. Висковатый в 1881 году видел этот же пистолет « в Москве над кроватью Дмитрия Аркадьевича Столыпина»,  родного брата умершего тогда А.А. Столыпина. 

Получается на их  воспоминаниях  эксперт Любарский и делает вывод: « Теперь все  становится на свои места. Подмена пистолетов действительно произошла. Только у следствия изъяли (похитили - А.К.) именно те пистолеты, которые были на дуэльной площадке. Просто Столыпин (один из неофициальных секундантов) хотел их сохранить. В противном случае для чего бы он стал вешать кухенрейтор № 2 из пары рядом с рисунком Лермонтова...?»

Теперь и у меня все стало на свои места. Вот они, «другие данные», на которые ссылались эксперты.

Хочу сразу заметить. Ссылка на воспоминания,  в такой точной науке, как криминалистика, недопустима. Историческая наука допускает подобные ссылки, но только не криминалистика.  Второе. Ни Шан-Гирей, ни Висковатов не упоминают, что братья Столыпины  указывали на пистолет, висящий на стене, как на оружие, из которого стреляли в Лермонтова. И третье. Если А. Столыпину удалось у следователей «похить» пистолеты, то это же целая  детективная история. Неужели из многочисленного рода Столыпиных - Лермонтовых (продолжателем их династии был Петр Столыпин, премьер-министр России, также подло убитый наемным убийцей), о ней никто не знал. Да и не похож Алексей Столыпин на авантюриста, способного выкрасть у следователей пистолеты. Тем более для сохранения на память. О Лермонтове Столыпин   молчал до самой смерти. Какая уж тут память? 

Возможно, и висели на стене Кухенрейторы, но стреляли из них в Лермонтова?  Но  это уже мое предположение, а не факт. 

В двухтомном издании «Русские уголовные процессы», изданном А.Любарским (не путать с экспертом Любарским - А.К.)в 1867 году, имеется описание дуэли Лермонтова с Мартыновым. Прочитал дело бегло, т. к.  ничего нового для себя не нашел. Всё та же ложь. Но меня заинтересовал совсем другой процесс. В книге он описан следующим, за «лермонтовским». Дело о дуэли между бароном Иваном Остен-Сакеном и дворянином Юлиусом Клейстом  в июле 1843 года.

События проходили в Курляндской губернии. В лесном массиве был обнаружен трупп Клейста с огнестрельным ранением, на вылет, грудной клетки. Рядом с телом лежал пистолет. В кармане убитого нашли записку, в которой он извещал, что в его смерти никто не виноват. На первый взгляд, типичное самоубийство. Судебный медик сравнил диаметр входящего огнестрельного ранения с калибром пистолета и сделал вывод, что стреляли из обнаруженного на месте происшествия пистолета, (что мешало следователям провести аналогичную и совсем не сложную экспертизу по делу Лермонтова?) 

Но в этом деле следователей насторожило то, что верхняя и нижняя одежда на труппе Клейста была расстегнута. Не мог же он сам себя, после выстрела,  раздеть. 

О совершенном убийстве стало известно Николаю 1. Царь дал указание провести тщательное расследование. В результате  расследования, преступников нашли и осудили.

Следствие установило, что на одном из вечеров барон Остен-Сакен донимал Клейста своими остротами, касающимися его чести. Не выдержав насмешек, Клейст вывел обидчика в другую комнату, обозвав его подлецом,  вызвал барона на дуэль. Секунданты пытались обидчиков примирить, но Клейст от примирения отказался.

Понимая, что дуэли не избежать её участники решили выехать на поединок под предлогом поездки на охоту. Одевшись соответствующим образом и, взяв охотничьи ружья, дуэлянты поехали в лес. В их охотничьих сумках были спрятаны дуэльные пистолеты. Во время поединка, обиженный Клейст быстро подошел к барьеру и стал целиться в противника с явным намерением  его убить. Остен-Сакен, понимая это, и, чтобы сохранить себе жизнь выстрелил первым, убив Клейста наповал. Предсмертные записки дуэлянтами были написаны заранее, чтобы обмануть следствие. Одежду на убитом  расстегивали, чтобы осмотреть рану, но в спешке, всё так и оставили. Бросив убитого, участники дуэли разбежались. Убийца скрылся в Германии. 

Следователям удалось раскрыть это преступление, а убийцу вернуть в Россию и предать суду. Участники дуэли всё вышесказанное подтвердили.

Ради объективности, отмечу: император,  и в этом случае,  значительно смягчил приговор суда. 

Зачем я привел  в пример этот процесс?  Очень он внешне схож с делом Лермонтова, как по описываемым событиям, так и по времени совершения (разница между убийствами всего в два года); и месту, где события проходили (та же российская глубинка). Но в последнем случае преступление раскрыли и виновных наказали! Смогли же!!!… Так что  мешало следователям разобраться в деле Лермонтова?

В заключение хочу отметить. Чтобы ни писали об убийстве Лермонтова противники дуэли, их доводы отвергаются, а действия убийц и других участников трагедии объясняются  житейскими проблемами (обычной ссорой). Если  что-то объяснить не удается, ссылаются на давность времени, на загадочные или не выясненные обстоятельства гибели поэта. Ох, уж эти загадочные обстоятельства!?

Если же  отбросить версию убийства поэта на дуэли, то все становится на свои места, и в действиях участников «дуэли» ничего загадочного нет. Они поступали так, как обычно поступают  все преступники, пытающиеся уйти от ответственности, скрыть, или смягчить свое участие в преступлении, а в рассматриваемом нами деле –  умышленном убийстве поэта.

Было убийство подготовленным  или спровоцированным?  Теперь уже не установишь.  Если только не произойдет чудо, и что-то обнаружится в архивах. 

Как хочется оказаться в том жарком июле сорок первого года! И воочию увидеть, что же, тогда произошло в Пятигорске?

В чём  полностью уверен:  у следователей были все возможности раскрыть убийство Лермонтова и установить, что же произошло 15 июля 1841 года у подножия  горы Машук. Но Лермонтов, к тому времени, был уже обречен….

Что произошло потом у подножия Машука, кто и когда туда приехал, ход самой дуэли – всё это мы знаем из путаных показаний людей, заведомо симпатизировавших Мартынову. Но события могли происходить и иначе. Например: Мартынов и Лермонтов просто договорились о встрече. Уже на месте Мартынов (после резкого разговора!?) с близкого расстояния выстрелил в сидящего на лошади поэта (потому такой угол проникновения пули в тело). После чего бросился к Глебову: выручай, была дуэль с Лермонтовым без секундантов, я его убил!

Далее придумывается «сценарий» (но спешно, с массой нестыковок). Тогда понятно, почему лежало под дождём три часа тело Лермонтова (пока за ним не приехали). Почему возникла необходимость в появлении пистолетов Кухенрейтера (раз была дуэль – нужны более мощные). Остаётся гадать, отчего молчал Столыпин. Но, может, оттого и молчал, что чувствовал вину: не предотвратил смерть друга! А раскручивать историю до конца, задевать влиятельных в Пятигорске лиц, уличать людей с репутацией достойных офицеров – нужно ли это было коменданту Ильяшенкову?

Пора набраться смелости и честно признать - убийство поэта совершенно не на дуэли! И убийца!... Мартынов,не только не понёс заслуженного наказания, но и не был признан виновным в умышленном убийстве поэта!



ПЛАЦЕБО (рассказ-быль)

Историю одну хочу рассказать. Был у меня приятель. Врач. Одних со мной лет. Родом он был с Полтавы, где-то в тех краях и медицинский закончил. А как и почему он в Кемерово оказался, того не знаю. Да и не важно это. Как и где мы с ним познакомились тоже не важно. Да и не припомню толком уже. Наверно на вечеринке какой-то. Стали мы с ним общаться. Сдружились более-менее. Любили эдак посидеть хорошо, выпить, поговорить о том, о сём. Он умный был человек, с ним интересно общаться было.

И вот как-то раз в пятницу по лету сидим мы у него дома, обсуждаем, как бы нам эту самую пятницу провести. Так, чтобы с вредом для тела, но с пользой для души.

И тут ему звонок на мобильный. Он берёт трубку, смотрит на экранчик, хмыкает как-то странно, жмёт кнопку и говорит:

- Да, Анастасия…Да-да я это, говорите…И, что? …Да вы, что?!...Ого…Сейчас приду…Успокойтесь пожалуйста я уже иду. Я дома…Да-да, прям сейчас иду.

Потом жмёт кнопку, кладёт трубку в карман и мне говорит:

- Пошли. Тут пациентке моей, что-то дюже плохо. Дочка её позвонила.

- Далеко – спрашиваю - Идти-то?

- Да не – говорит – Тут через двор.

Пока через двор шли, я ему говорю:

- Слушай, если ей плохо, чего она тебе звонит-то, а не в «скорую»?

- А она – отвечает – Никаким другим врачам не верит. Только мне.

- Чего так? – спрашиваю

- А мы – говорит - С ней одной национальности.

И смотрит на меня усмешливо.

А национальность, надо сказать, у моего знакомого была библейская. Нет, не филистимлянин.  Наоборот.

Ладно.  Прошли мы через двор, подошли к «хрущёвке». Приятель мой в домофон позвонил. Сразу же в ответ «пилик-пилик» раздалось, и дверь открылась.

- Вот – он мне говорит – Так врачи на «скорой» сразу различают, серьёзный вызов или нет. Если серьёзный, то в «домофон» никто никогда не спрашивает: «Кто там?». Сразу открывают.

- Здесь – говорю – Сразу открыли. Стало быть, серьёзно.

- Оооо – говорит – Здесь очень серьёзно. Здесь всегда очень серьёзно.

Поднялись на четвёртый этаж. Там дверь квартиры открыта, в неё женщина выглядывает. Средних лет. Лицо испуганное

- Что такое? – приятель мой спрашивает

- Ну, перепутала она лекарства ваши – отвечает женщина, а в голосе слёза чувствуется. Да и на глазах, кажется, уже слёзы.

- Да как же вы так – приятель мой аж руками развел сокрушённо.

- Ну вот, не уследила – и женщина всхлипывает

- Ну-ну – приятель её успокаивает – Сейчас посмотрим.

И, не разуваясь, идёт вглубь квартиры. Я за ним. Квартира четырёхкомнатная и нам в дальнюю спальню пройти пришлось.

Там больная и лежала. Небольшая такая бабушка. Седая. И даже мне, хоть и не врач, с первого взгляда стало ясно, что бабульке плохо. Очень плохо.

Хрипит, задыхается. Лицо побелевшее. Вот почти как бумага. Я такое первый раз видел. Раньше-то думал «побелевшее лицо» это фигура речи такая. Оказалась никакая не фигура. Ещё как белеют люди.

Мой приятель, тем временем, на постель присел и строго говорит:

- Я ж вам велел эти таблетки по вечерам принимать. А вы утром. Сколько таблеток приняли?

- Одну – бабулька отвечает – Только одну

И рукой показывает на журнальный столик. А там пакетик целлофановый лежит и в нём мелкие зелёные таблетки.

- И как самочувствие? – снова спрашивает приятель, как будто сам не видит, что самочувствие у бабульки плохое, да и оно заканчивается уже, судя по всему.

Однако бабушка, несмотря на бледность и одышку, довольно подробно и внятно излагает ему своё самочувствие. И как ей плохо, и как ей дышать нечем, и прочее и прочее.

- Как скоро это началось? – спрашивает приятель, а сам пульс у бабки меряет – Сразу после приёма или чуть погодя?

Бабка отвечает, что почти сразу. И начинает закатывать глаза. А, женщина, дочь её, что нас встречала, начинает плакать навзрыд. Прям у меня за спиной.

Приятель бабку по щекам потрепал маленько. Та глаза открыла.

Он ей говорит:

- Я сейчас быстренько домой сбегаю. Принесу лекарство. Должно помочь.

- Ой, не бросайте меня – бабулька стонет

- Да с вами пока мой коллега побудет – отвечает  тот и на меня показывает – Если, что, он поможет. Он хороший врач.

И , рта мне открыть не дав, поднимается и быстренько уходит.

А я остаюсь с умирающей бабкой и её рыдающей дочкой. Один. И я не врач, а совсем наоборот - юрист.

И чё мне с этой бабкой делать? Чем я ей помогу? А если умрёт при мне? Да, судя по всему, она и собирается.  

Однако, несмотря на это, пытается со мной о своём здоровье поговорить. Проконсультироваться перед смертью. А чего я ей скажу?

- Помолчите – говорю – Вам разговаривать вредно. Лежите спокойно, Сейчас всё хорошо будет.

А сам на таблетки эти зелёные смотрю

«Фига се, лекарство» думаю «Одна таблетка и всё, конец человеку. Как же можно такое сильное средство давать людям на самостоятельный приём?»

Взял пакетик с таблетками в руки, чтоб хоть название посмотреть А там ни названия, ни инструкции по применению, ни хрена там нет. Просто пакетик с таблетками.

Я этот пакетик с умным видом повертел в руках, вздохнул и на место положил.

- Это опасные таблетки, да? – дочка бабкина меня спрашивает

- Мда – мычу – Очень сильное средство

- Ну вот – всхлипывает та – Доктор ей сказал на ночь принимать, а она ошиблась и утром приняла.

- Ну ничего, ничего – говорю – Сейчас он средство одно принесёт и полегчает маме вашей.

Сам думаю:

«Это, что за таблетки такие, вечером лекарство, по утрам - яд?»

А бабка у меня, тем временем, начинает белый цвет лица помаленьку менять на цвет «краше в гроб кладут» И не хрипит уже.

Я ей пульс щупаю. Самого колотит внутри. Не пойму есть у неё пульс или нету уже. Зато у самого пульс зашкаливает.

 Дочка опять в слёзы:

- Ой-ой-ой, ну сделайте же, что нибудь?!

Что я ей сделаю?!? Ну, начал ей шею растирать.

И тут, наконец-то, влетает мой приятель. В руках коробочка какая-то. Тоже без надписей. Он вываливает себе на ладонь из этой коробочки две малюсенькие таблетки и бабке:

- А ну-ка, быстренько давайте это примем.

Бабка глаза открыла, руку за таблетками протянула. Дочка тут со стаканом воды подскочили. Я бабке голову приподнял. И общими усилиями мы лекарство в неё ввели.

Мой приятель на часы смотрит и говорит:

-Ну, сейчас должно полегчать.

И полегчало!

Гляжу бабка задышала ровненько. Щёки порозовели. На глазах ожил человек. Даже села в постели. Давай приятеля моего благодарить.

А он ей говорит:

- Я вам это средство оставлю. Если, что не так опять, немедленно две таблеточки примите и всё пройдёт.

Мы попрощались и пошли к выходу. А у дверей дочка её, приятелю моему пакет – майку сунула.

Тот отнекиваться было, начал. Мол: к чему это. Да неудобно, мол.

Но та настояла.

Вышли мы из подъезда. Приятель пакет раскрывает. Гляжу, а там кости с мясом

- Суп - набором  – говорю- Тебя одарили, что ли?

- Дурак – отвечает – Это ж копчёные рёбра. Понюхай

И пакет мне к носу

Я понюхал:

- Ой – говорю – Ой.

Он тоже понюхал. Простонал коротко от удовольствия и спрашивает:

- Игорь, нешто дадим пропасть закуске?

- Оп-па  – отвечаю – Это с чего бы мы такое исделали?

Купили мы с ним пива в розлив и расположились прямо во дворе на столике под деревом. Тенёк, не жарко, ветёрок лёгкий. На столе копчёности, свежее холодное пиво и все выходные впереди. Благодать! Так и помирать не надо.

После первой пластиковой кружки горьковатой, холодной , пенной амброзии спрашиваю его:

- Слушай, врач-убийца, ты на кой такие опасные лекарства людям в руки даёшь? Как они называются – то хоть?

Тот, мясо с ребра сгрызая, отвечает:

- Аскорбинка

- В смысле? – спрашиваю.

- В самом прямом – говорит – Витаминки это. Тут, с этой чудачкой старой, такое дело…

И вот, что мне рассказывает. Бабушка эта навыдумывала себе массу всяких болезней. И начала от них интенсивно лечится. Глотала лекарства, порошки, микстуры без всякого разбора. И ей становилось всё хуже и хуже, что естественно. А врачам, которые в один голос твердили, что ничего у неё нет и самолечением она себя только убивает, бабушка не верила. И, натурально, убивала себя. Пока случайно не свела её судьба с моим приятелем.

Тот, поняв в чём дело, сказал бабушке, что она самый больной в мире человек, но только лечится неправильно. А правильные лекарства, редкие и импортные, он ей достанет. И достал.

Пошёл в аптеку и купил два вида витаминок: зелёные и жёлтые. Пересыпал их в целлофановые упаковки от канцелярских скрепок и принёс бабушке. Наказал строжайше- пить два раза в день, утром и вечером. Но, чтобы утром непременно жёлтенькую, а вечером обязательно зелёненькую. И, чтоб не перепутать!

Бабушка послушно стала следовать этому рецепту. И выздоравливала прямо на глазах! Бодрая стала, подвижная. Даже в магазины начала сама ходить, чего родные не наблюдали за ней уже года два.

Но вот сегодня утром бабулька случайно перепутала и выпила зелёную пилюльку вместо жёлтой. Обнаружив ошибку, тут же стала умирать.

- А спас ты её  чем? – спрашиваю

- Тоже витаминкой – отвечает – Сбегал в аптеку, купил, в коробочку без надписей пересыпал и… вуаля – он элегантно повёл копчёной костью в сторону бабулькиного дома.

- Ловко – говорю

- Это плацебо – отвечает – В курсе, что такое?

- Примерно – говорю – Что-то вроде психологического лекарство

- Ну да – отвечает приятель, пиво прихлёбывая – Пустышка. Фальшивка Но внуши человеку, что вот эта вот пустышка , есть лекарство, он и выздоровеет. Как известно, все болезни от нервов, только триппер от удовольствия. На этом принцип плацебо и построен. Великая штука, скажу я тебе

- Подожди – говорю – Так бабка то сегодня по- настоящему умирала. Какое же это плацебо?

- Ну, а ты как хотел? – отвечает – Плацебо же оно в обе стороны работает – он помотал костью туда-сюда, демонстрируя направления работы плацебо – И в обе стороны одинаково эффективно. Вон, колдуны вуду говорят кому – нибудь «Ты через два дня умрёшь». И тот дурак ложится и через два дня правда помирает.

Он закуривает и начинает философствовать

- Понимаешь – говорит – В широком смысле плацебо это твоя вера. Бездумная, бездоказательная вера. Может убить, может спасти. На этом принципе все религии мира построены.

- На плацебо?

- Ну да. Все боги, сколько их ни наесть, что такое, по-твоему? – он пускает колечко дыма и, провожая его взглядом, сам отвечает – Они плацебо

- Так он вроде всего один – говорю

- Кто один? – спрашивает

- Ну бог

- С ума – говорит – сошёл? Какой там один. Зараз я тебе подсчитаю – он поморщил лоб – Тысячи три их, если не ошибаюсь, за всю историю человечества было.

- Анчихрист – говорю – За такие вот словеса охальные на том свете твои кости тоже коптить будут.

- После моей смерти – отвечает – С моими костями пусть делают всё, что угодно. Можешь хоть сам закоптить и сожрать, мне для хорошего человека не жалко. Хотя, я за то, чтоб покойников кремировали. И прах в воздухе распыляли.

- Неприятно как-то – говорю

- Чего неприятного? – спрашивает – Тебе уж по фиг будет, а человечеству польза.

- Какая – удивляюсь – Польза?

- Фосфор – говорит

- Фосфор?

- Ну да. Фосфор. Ценнейшее вещество и очень редкое. А человечество его сковывает под землёй в своих скелетах. Сколько там – он ткнул пальцем в землю – Уже этого добра лежит. Миллионы, а то может и миллиарды скелетов. Как же можно так по-дурацки редкий ресурс транжирить? А так – он взмахнул руками – Пуфф его по воздуху. И вот наш фосфор уже в планетные химические реакции включился. Я уверен – говорит – Когда - нибудь именно так и станут делать. В крематорий и в воздух. Да ещё и старые кладбища раскопают и костяки сожгут.

- Ну – говорю – Это уж ты махнул. Вот этого уж точно никогда не будет. Кладбища разорять, кто решится? Поперёк всех обычаев и традиций

- Послушай – морщится досадливо – Да все эти обычаи и традиции сами по себе тоже плацебо. А человечество же поумнеет когда - нибудь и перестанет в плацебо нуждаться. Во всех этих религиях, традициях, суевериях, деньгах…

- Деньгах? – переспрашиваю

- Ну, да – отвечает – Они же тоже сейчас плацебо.

- Как это?

Он купюру из кармана достаёт.

- Посмотри – говорит – Это же всего-навсего бумажка разукрашенная. И ничего больше. Раньше хоть золото под этими бумажками было, а сейчас вообще ничего. Кроме нашей веры, в то, что мы эти бумажки в любую секунду на, что нибудь настоящее обменять сможем. Например, на пиво – он за кружку берётся, глотает добре – Вот пиво, это не плацебо. В пиво глупо верить потому, что пиво я знаю. Вижу его, осязаю, обоняю и знаю, что эффект, который оно даёт, он в нём самом заложен, а не в моей голове. Пиво объективно, деньги субъективны. Значит они плацебо, то есть наша вера и ничего больше. А так, как любую веру, при первой возможности надо обменивать на знания, то пойдём в лавку и обменяем наше плацебо на вот эту вот пенную объективную реальность, бо она у нас к концу подходит.

И мы пошли. И обменяли веру на знания. А потом ещё раз. И ещё раз. К вечеру объективных знания внутри нас было уже столько, что мой приятель заявил , дескать, возможно пиво тоже плацебо. Как и всё остальное, ибо многие философы полагали, что абсолютно весь мир есть лишь комплекс наших ощущений, а не какая-то объективная реальность.

Как мы этот вечер закончили я сейчас не помню. Да и тогда помнил. Но, кажется, к теме плацебо больше не возвращались.

А вернулись мы к ней через полгода, когда загибаться от болезни начал уже я сам, а не какая-то неизвестная мне ранее бабушка из дома напротив. И это была отнюдь не фальшивая болезнь.

 

                                                              --------------------------

 

Тот Новый год я встретил так. Ночь с 31 декабря на 1 января прошла очень весело. А следующая ночь уже не очень. Я проснулся от дикой боли. Казалось, что вдоль позвоночника мне воткнули два раскалённых штыря, а в районе желудка поселился огромный паук, который непрерывно шевелиться там и терзает меня всеми своими лапами и жвалами.

Что это такой, я понял сразу. Увы, симптомы мне были знакомые. Это приступ желчнокаменной болезни. Не смертельно, но больно, боже мой, как больно. Врачи утверждают, что только боль от рака сильнее боли от приступа каменной болезни.

Всю ночь я жрал анальгин горстями, курил непрерывно, в особо острые моменты терзал зубами подушку, чтоб не орать на весь дом.

«Скорую» не вызывал. Не люблю я этого, да и по предыдущему опыту знал, что к рассвету боль должна пройти.

Долгожданный рассвет застал меня, потного и мелко подрагивающего, лежащим животом на табурете. Я всю ночь непрерывно пытался найти позу в который было бы хоть чуть-чуть полегче и к утру обрёл именно такую – животом на табурете, головой вниз. Прям скажем – сильно не помогало. Но хоть, что-то.

Рассвет пришёл, а боль почему-то никуда не делась. Разве, что из острой превратилась в тупую, ноющую. А я всё терпел, терпел, терпел. Курил, пил анальгин, ходил, лежал, сидел. Боль не успокаивалась. Наконец к полудню в мои отупевшие от длительного страдания мозги закралась мысль, что, кажется, в этот раз само не пройдёт. И я решил позвонить своему приятелю-врачу.

Набрал номер, слушаю гудки в трубке, сам думаю: «Только бы он на праздники не уехал никуда и трезвым сейчас был»

Наконец приятель ответил. Я рассказал, что со мной творится и попросил помочь.

Тот говорит:

- Слушай, я сейчас на дежурстве, освобожусь часа через два и сразу приду. А ты, пока, сходи по блюй

- Чего? – спрашиваю хрипло

- По блюй сходи, тебе говорят – отвечает – Не знаешь, что это такое, что ли?

- Как – говорю- по блюй? Чем я тебе «поблюй», шарлатан ты хренов, если я уже сутки не ем ничего.

- Сделай так – говорит – Нагнись буквой «зю», два пальца глубже в рот и начинай пугать унитаз: ыыыы, ыыыы. Понял?

Я так и сделал. Вырвало меня чем-то горьким. Как я потом узнал - желчью и желудочным соком.

И боль вдруг отступила! Ненадолго, минуты на три, но ушла. И, скажу вам, за весь предыдущий год я не чувствовал себя таким счастливым как в эти три минуты. Я смог нормально ходить, нормально думать и даже предпринять более-менее нормальные действия. Например, убрать в шкаф изрядно выпотрошенную мною за ночь подушку.

Потом боль вернулась. Но мне было уже легче. Легче тем, что не стало той безнадёги, которая до этого терзала меня вместе с болью. Я знал, что очень скоро мне помогут, а пока у меня под рукой, точнее под двумя пальцами, есть неплохое обезболивающее.

Но всё-таки эти два часа ожидания тянулись гораздо дольше, чем обычные два часа. Измотан я был изрядно, поэтому, когда в дверь позвонили, я не сразу и догадался, что это за звук.

На втором звонке я всё же понял, что к чему и рванул к входной двери.

Мой приятель меня взглядом на пороге окинул и , вместо «здрасте», говорит:

- Видок у тебя, будто ты две недели бухал без отдыха.

Прошли мы в зал, где я сел на своё ложе скорби – раскладной диван и мелко дрожащими руками закурил сигарету.

А приятель мой из сумки выкладывает на прикроватный столик упаковки со шприцами, коробочку с ампулами и говорит между делом:

- Чего пера-то вокруг столько? Ты, что тут курицу ощипывал?

- Подушку - говорю – Чуть не всю сожрал.

- Понятно – говорит – А чё «скорую»- то не вызвал?

- Да я….- начал я было отвечать, как он закончил за меня

- …думал само пройдёт

- Угу – говорю – Почём знаешь?

- Ты не один такой. Те, которые действительно во враче нуждаются, как правило, реже всего и звонят в «скорую»

Разорвал он упаковку шприца одноразового, стал его монтировать и мне говорит:

- Судя по твоему виду, тебе сейчас уже не врача надо вызывать, а священника с нотариусом. Но раз уж я всё равно здесь, попробую тебя полечить. Мне твой афедрон понадобится, так, что давай, расчехляй его.

- Чего? – спрашиваю – Тебе понадобится?

- Деревня ты – отвечает –  Неколлективизированная. Афедрон это в просторечье жопа. Так, что скидывай портки. Так понятно?

Пока я, по просьбе друга, расчехлял афедрон, сам друг вскрывал ампулу с какой- то красно-бурой жидкостью.

- Это у тебя настоящее лекарство? – спрашиваю – Не плацебо, какое - нибудь?

- И без плацебо не сдохнешь – отвечает – Это , что-то вроде «но-шпа» только лучше

- «Но-шпа» - говорю – Вроде жёлтая бывает. А это красная какая-то

Тот, лекарство в шприц набирая, буркнул себе под нос:

- Какой больной нынче грамотный пошёл

Потом ампулу пустую на столик положил, струйкой из шприца вверх брызнул и мне громко, командно-врачебным голосом:

- Давай ложись жопой вверх, знаток хренов!

Поставил он мне укол. Говорит:

- Теперь лежи спокойно и жди.

- А когда пройдёт? – спрашиваю

Он отвечает:

- Когда одна палочка и девять дырочек победят целое войско, когда король обнажит голову, а я останусь в шляпе

- Сволочь – говорю – Шарлатан. Тебе, небось, и амёбу не вылечить.

- Ну откуда я знаю – говорит – Когда точно у тебя пройдёт. Тут, видишь, в чём дело. Один из камней твоих решил из желчного пузыря выйти. Ну и перекрыл тем самым желчеток. Отсюда и боли. Вот как он по желчетоку пройдёт так боль и прекратится. Я тебе сосудорасширяющее поставил, чтоб ускорить процесс. Сейчас побуду с тобой часок, если улучшения не будет, ещё укол поставлю. А быстро я могу тебе только эвтаназию сделать. Хошь подушкой придушу?

Честно говоря, ещё утром я возможно и согласился бы на это гуманное предложение. Но сейчас, в надежде на исцеление, отказался.

- Как знаешь – говорит – Но смотри, потом вспомнишь меня и скажешь: «Добра он мне желал». Ладно, валяйся, а я пойду продолжу твоё лечение на кухне

- Каким – спрашиваю – образом?

- А ты – удивляется – Разве не знаешь народную мудрость: «Доктор сыт - больному легче»

И пошёл на кухню. Слышу, холодильник там открылся, тарелки и чашки застучали. Их там, со всяким добром, много к Новому году было.

Потом слышу, приятель мой чему-то обсценно удивился и кричит мне, как- то обиженно:

- А, что у тебя на Новый год нет ничего, что - ли?

- То, что ты ищешь – кричу в ответ – находится в морозилке

- Ага – отвечает

Слышу я, дверца морозилки скрипнула, потом стекло об иней  зашуршало.

И такое довольное уханье раздалось, будто у меня на кухне марсианин из «Войны миров» кровь человеческую потреблять вознамерился.

Я думал, приятель мой там же, на кухне и попирует. Но он начал накрывать журнальный столик в зале, напротив телевизора и, что самое плохое, неподалёку от меня. Я чуть слюной не захлебнулся.

На столик явились: грибки маринованные, селёдка домашнего посола в масле и с луком, салат «Зимний», сало крупно порезанное с мясными прослойками чесноком благоухающее, холодец говяжий и к нему горчица, магазинная нарезка мясных деликатесов, ну и бутылка водки инеем покрытая. А рядом со всем этим, в кресле, приятель мой с такой мордой довольной, что мне в него кинуть чем - нибудь захотелось. Сам-то я не в состоянии был к этому пиру присоединится. Хотя, после столь бурной ночи и не менее бурного дня выпить хотелось очень. Аппетита не было, а вот расслабиться организм просился.

А мой приятель именно с расслабления и начал. Налил себе стопку водки тягучей, морозной. Выпил махом и кусок сала в рот кинул.

- Ох, благодать – говорит.

- Слушай – спрашиваю его – А на кухне ты пожрать не мог?

- Не-а – отвечает и наливает себе ещё – Там, никак. Во-первых на кухне телевизора нет. А во-вторых мне нужно контролировать состояние умирающего.

И снова выпил

Я слюну сглотнул и бурчу:

- Ты бы тормознулся с водкой

- Тебе жалко? – удивляется он

- Да не жалко – морщусь досадливо – Травись на здоровье. Тут другие причины.

- Назови – говорит – Мне хоть одну причину, по которой мне нельзя напиться вечером второго января, да ещё и на халяву.

И делает жест, отрицающий даже теоретическую возможность существования таких причин.

- Да ты ж – говорю – Через час опять лечить меня собрался. Как ты это делать-то будешь с пьяной мордой?

- Аааа, вон ты о чём – говорит и закуривает.

Потом затянулся сладко и продолжил:

- Не волнуйся. Я тебе операцию тут делать не собираюсь. А иглой в задницу как-нибудь и в спиртосодержащем состоянии не промахнусь. Тем паче, в данном случае это сделать невозможно, эва какой ты себе афедрон отрастил. С закрытыми глазами не промажешь.

- На свой – ворчу – Посмотри. В кресло еле-еле помещаешься.

- Так – он меня строго спрашивает – Больной, я не понял, мы лечиться будем или жопами мерятся?

И, очевидно от обиды, выпил ещё.

Потом кусочек холодца горчицей смазал, на вилку его и в рот.

- Слушай – говорит – Хохму. Вчера  вечером была. Ребята со «скорой» рассказали.

 И рассказывает мне такую историю. Из окна «гостинки» с третьего этажа, выпала женщина. Не пострадала, только ссадины заполучила. Наверно потому, что пьяная была, трезвая бы точно покалечилась. На помощь ей, конечно, никто и не подумал придти. Ну, это уж как у нас заведено. Но «скорую» кто-то вызвал. И на том спасибо. Экипаж был неподалёку, поэтому подъехали почти сразу. Видят: в сугробе молодая женщина. Лет двадцати пяти. Пьяная. На голое тело надет мужской пиджак, олимпийские штаны и…ласты.

Медики её, разумеется, спрашивают: «А почему в ластах - то?». Она окинула их взглядом, потом задумчиво посмотрела куда-то вдаль , махнула рукой и сказала: «Ааа, вам не понять».

 За этим рассказом приятель мой ещё рюмочку опрокинул. Я слюну сглотнул, на него глядючи, и проворчал:

- Написано, что евреи спаивают русский народ, а у нас, зараз, наоборот получается.

- Первый раз – говорит он, салом вкусно закусывая – Наблюдаю, чтоб каменная болезнь давала такой симптом, как «антисемитизм». Случай, в литературе не описанный. Надо бы…

Но, что ему «надо бы» он так и не сказал, потому, что по телевизору вдруг запела Таисия Повалий. По - украински запела.

- О – говорит мой приятель – Ридна мова. Давай послушаем.

Как песня закончилась, он задумчиво выпил, закурил и говорит:

- Не слышал ни одного языка, который бы так для песен подходил, как украинский.

- А ты его знаешь, что-ли? – удивляюсь – Украинский-то?

- Я – отвечает – ещё и иврит знаю. Как мне всё надоесть, махну на историческую родину. А мову-то знаю конечно. Как там у поэта

И он процитировал:

- «…Видпознав я , шо вы добри , благородны люди

 Бо шпана по украински розмовлять не будэ…»

 

- Фига себе – говорю- Какие стишки ты знаешь. Мазепа, что-ли писал?

- Нет – отвечает – Это знаменитый современный детский поэт, фамилию, правда, не помню. Стих про то, как киевский постовой отличал хороших людей от шпаны. А я ж не шпана какая-нибудь, а хороший и благородный человек, потому и знаю мову. Да чего там знать-то? Если ты русский язык хорошо знаешь, считай, что две трети украинского тоже знаешь. И белорусского.- подумал и добавил – Ну и половину польского, заодно.

- Так откуда же – спрашиваю – Там языковая проблема?

- Её нет.- отвечает – Языковая проблема это плацебо, своего рода, только вредоносное. Пустышка. А реальная проблема в том, что русские не знают русского языка, а украинцы, украинского.

- Не знают? – переспрашиваю

- Да, не знают – горячо отвечает тот – У него словарный запас, слов триста, а написать ещё меньше сможет. Как ты хочешь, чтоб он другой язык выучил, когда ему ещё родной учить и учить?

- Это – уточняю – Русскому или украинцу?

- И тому и другому - отвечает

Он как- то расстроено закурил, швырнул зажигалку на стол, махнул рукой и продолжил:

- Да, что там об Украине? Здесь, у нас, ты думаешь лучше? Да точно так же! Вот пару недель назад захожу в МСЭ, чего-то мне там по работе надо было…

- Куда ты – спрашиваю – Заходишь?

- Ну – отвечает – Это медико-социальная экспертиза. Инвалидность там дают и всё такое. Ну ты слушай дальше. Там стенд есть с образцами разных заявлений. И у стенда парень стоит и по образцу заявление пишет. Заявление на полстраницы. Знаешь, сколько он его писал? Я время для интереса засёк. Семнадцать минут! Семнадцать, бляха-муха, минут он писал текст на полстраницы! И как писал, ты б видел. Он эти буквы не писал, а рисовал. Тщательно. Как иероглифы китайские. Русский! На русском языке!! Аж вспотел, аж язык высунул. А когда закончил, то перечеркнул свой труд наискосок из угла в угол и под чертой крупно написал ОБРАЗЕЦ. Потому, что именно так, блин, было написано в заявлении на стенде с образцами.

- Наркоша – говорю – Может, какой?

- Да, нет- отвечает – По нему не видно, чтоб наркоман там или алкаш. Выглядит свежо и одет чисто, прилично. Просто тупой. И таких как он, в каждой сотне десяток. А ты говоришь: языковая проблема. Нет её и быть не может. Это плацебо , которое создали всякие проститутки политические и скармливают народу, который на своём родном языке пишет как на чужом. И вот в этом и есть реальная проблема. В невежестве. В людском невежестве.

- И как же- говорю – С этим бороться?

- Кому – спрашивает – бороться? Мне, что-ли? Да мне оно на - хрен не нужно, бороться. Хотят овощами жить, пусть живут. Не хотят, пусть книжки начинают читать. И ума наберутся, а, заодно, и язык выучат.

Я приподнялся и сел на диване:

- Значит – говорю – Думаешь вежество-невежество в том, чтобы читать - не читать, заключается?

- Ну, да – отвечает- А в чём ещё –то? В телевизоре, что-ли?

- А, я вот – говорю – Сейчас расскажу тебе про одного типа, который и читает и словарного запаса у него, как у дурака махорки. Может, ты своё мнение маленько изменишь тогда

- Ну-ка, ну-ка – говорит – Давай. Трави. Только ты к столу-то присаживайся. Долго мне тут одному пьянствовать? Я ж не алкаш тебе.

- А мне – спрашиваю – Можно?

А сам к своему состоянию прислушиваюсь. Вроде болит ещё, но вроде уже и не очень

- Ну, раз зашевелился – отвечает – Значит можно. Давай рискнём – наливает себе и мне – А если, что, я тебя откачаю. Массаж сердца, все дела. Давай, садись, хватит валятся

- Ну – говорю – Раз врач разрешает

И к столу. А приятель рассмеялся вдруг:

- Ой – говорит – Видел бы ты сейчас свои глаза. Как они у тебя загорелись-то! Как звёзды кремлёвские!

Мы с ним поздравились. Потом я ему говорю:

- Ну вот, слушай. Попал я тут перед самым Новым Годом в одну кампанию. У них  корпоративчик был. А там присутствовал гость. Откуда-то с Красноярска, что-ли. Начальник какой-то. И, что самое интересное, обучается аж в Президентской Академии. Там где управленцев готовят. Заканчивает её уже. И вот он рассказывает, как ездил какому-то святому поклонятся. В Грецию. На остров – я наморщился, пытаясь вспомнить название – Блин, вспомнить не могу. Скажи мне и я скажу

- Афон – подсказывает приятель

- Не – говорю – Не Афон, это точно. Другой какой-то. Ладно, неважно. А важно то, что этот святой там похоронен. Веков десять уже, а может больше. Ну и паломников к нему много. Вот среди них этот академик президентский и затесался. И так он, знаешь, умилительно рассказывал и про этот остров и про паломников. Меня аж чуть не стошнило. А потом начал рассказывать про этого святого. И, на полном серьёзе, вещает, что этот святой настолько святой, что до сих пор каждую ночь встаёт из могилы, ходит по земле и делает людям всякие добрые дела. Ты прикинь! В Академии человек учится! Я уж не знаю, как его голова такие мозги выдерживает, но он в это правда верит. А потом он начал рассказывать, как пошёл на могилку этого святого. И тут меня как чёрт за язык дёрнул. Я его спрашиваю: «Днём?». Тот не понял сразу. «Что?» говорит «Днём?». Я ему : «Ну на могилки- то ты днём пошёл?»

«Конечно днём» говорит. «Правильно» говорю ему «Я б туда ночью тоже идти не рискнул. А то вдруг этот святой из могилы выскочит да сделает с тобой какое-нибудь доброе дело» Прикинь, он обиделся!

- Круто – говорит приятель мой, но как-то не очень весело  – В Академии управления обучается, да?

- Ага – говорю – Вот ведь тебе, явно начитанный человек. А подижь-ты, ездит по миру, могилы целует.

- Мда – тянет мой приятель – Россией, небось,  хочет управлять

- И ещё будет – отвечаю – А чего: выглядит солидно, язык подвешен хорошо, мозгов нет, и не было никогда, поэтому идей «как нам обустроить Россию» имеет полным-полно. Чем тебе не депутат? Или, даже, целый министр?

- Да – вздыхает приятель мой – Как говорит мой мудрый народ: «Надо ехать»

- Да брось, ты – говорю, опять по рюмкам разливая – Ехать он собрался. Думаешь, там лучше?

Тот выпил, селёдочкой зажевал и плечами пожимает:

- Не знаю. Может, и нет. Просто есть надежда, что где-то лучше. А надежда это хорошо. Хотя бы и пустая.  Я ведь тоже человек, а значит, тоже в плацебо нуждаюсь. Время от времени. Вот ты мне скажи – он немного оживляется – Зачем твой этот знакомый ездил в Грецию?

- Как зачем ? – спрашиваю – Могилку поцеловать.

- Ну – говорит – Если уж у него такая тяга непреодолимая, пошёл бы на городское кладбище и целовал. Там ему хватит, пока сам в могилу не уляжется. А его аж в Грецию понесло.

- Ну и зачем, по твоему? – спрашиваю

- Да за плацебо – отвечает – На той могилке есть плацебо, а на этих нету.

- Кстати? – спрашиваю – О плацебо. Помнишь, по лету бабку мы лечили? Как она?

- Посмотрите на него – говорит – Мы, видите-ли, лечили

- Ну, ладно – смеюсь – Ты, лечил, конечно. Так как она? Здорова?

- Сегодня днём была гораздо здоровей тебя – отвечает – Я её встретил по пути. Она скандинавской ходьбой занималась.

- Это как? – спрашиваю

- Это – говорит – Ходить с лыжными палками, но без лыж.

- А смысл? – спрашиваю

- Без лыж – отвечает – Дешевле и лыжни не надо. А, впрочем, очень полезно. Ходить, вообще, полезно. Хоть с палками, хоть без. Так, что помогло ей плацебо.- потом на меня посмотрел и добавил -  Как и тебе.

- Мне? – спрашиваю ошарашено – Так ты, что мне вколол, гад. Витаминку какую-нибудь?

- Лекарство – отвечает – Я тебе вколол. Хорошее. А потом, вот застолье организовал, с разговорами, чтоб тебя из боли выдернуть психологически – рукой по столу и себе по груди похлопал – Вот оно, твоё плацебо. Комбинированное.

А я, вдруг, ощутил, что боль-то исчезла. Вообще прошла и следа от неё не осталось

- Спасибо – говорю.

- Да нэма за шо – отвечает и встаёт – Ладно, пойду я. А ты выпей ещё. Тебе сейчас надо.

- Посиди ещё – говорю – Куда ты пошёл-то?

- Спать – говорит – Я пошёл. Я ж не спал всю ночь, а сейчас меня прям рубит.

Начал он собираться и рассказывает между делом:

- Вот первого-второго января, самые сумасшедшие дежурства. Что у врачей, что в полиции, что в МЧС. Что характерно, сама новогодняя ночь  всегда более-менее спокойно  проходит. А вот под вечер первого января все начинают болеть, умирать, резать друг друга, гореть, как чумные.

Он оделся и протянул мне руку:

- Ну, пока. А ты выпей ещё и тоже спать ложись. Сон тебя окончательно долечит.

 

----------------------------

 

Через год он и вправду уехал. Но не в Израиль. В марте или в апреле 2014, как началась в Украине война, он, вдруг, никому ни слова не сказав, собрался и рванул в Киев.

Там он вступил то ли в кадровые ВСУ, то ли в какой-нибудь добровольческий отряд ихней национальной гвардии. Хорошие врачи на войне всем нужны.

Как-то летом мы с ним списались в «аське»

- Нет тут – написал он мне –  ни защитников, ни захватчиков. Убийцы и бандюги и с той и с этой стороны. Да море громких, пустых слов.

- Плацебо? – спросил я

- Оно самое – ответил он – Стопроцентное. Концентрированное. Аж дышать от него нечем. Оно тут трупами воняет.

 

Он погиб в августе 2014 года. В Иловайском котле. Подробностей никаких не знаю.

Такое оно-плацебо.

Иногда лечит. Иногда убивает

Фальшивое лекарство от фальшивых болезней.

Фальшивая война по фальшивым причинам.

И только смерть настоящая.

Быть может, в нашем мире сплошных фальшивок, мире тотального плацебо, где коммунисты ходят в церковь, православные молятся на иконы со Сталиным, а либералы любят Пиночета, где колбасу делают из муки, а муку из жмыха, где музыку сочиняет компьютер, а книги пишутся бригадным методом на конвейере, одна она, смерть, и осталась настоящей ?

Потому мы  так боимся её? Гораздо больше чем боялись наши предки. Боимся не потому, что она смерть, а потому, что настоящая и нам, привыкшим к плацебо, это пугающе непривычно?

Не знаю. Нет, не знаю.

 

А он хорошим был человеком, приятель мой. Очень хорошим.

 

КОНЕЦ



Его Величество Госаппарат

Продолжение повести "ЦРУ: Операция "Чужой кинжал"

 

«Кто не убоится тебя, царь народов?

Ибо тебе единому принадлежит всё

Потому, что между всеми мудрецами народов

Нет подобного тебе»

Иеремия 10-7

Для правильного понимания дальнейших событий и вообще понимания как функционирует ЦРУ и любая другая государственная организация придётся сделать отступление и сказать пару слов.

С древних времён и до наших дней одной из самых любимых тем для размышления у философов и разных прочих мудрецов была и остаётся такая: какое государственное устройство самое наилучшее?

Демократия? Или аристократия? А может тирания? Или монархия?

Если демократия лучше всех, то какая? Цензовая ли или такая где избирательное право всеобщее и равное?

А если монархия то, опять же, какая? Ограниченная или неограниченная? А может лучше вообще декоративная, в которой монарх лишь эмблема на манер герба?

В последнее время добавился вопрос: а республика какая лучше - парламентская или президентская? Или полупрезидентская? Или полоумная – некоторые ведь и такой вариант уже на практике реализовали.

Все эти вопросы до жути интересены, но, в наше время лишены практического смысла. Ибо уже давно, очень давно, несколько веков, при любой внешней форме правления управляют государством не те органы, что прописаны в Конституции, а всемогущий, всепроникающий и всеобъемлющий госаппарат!

Все эти тьмочисленные министерства, ведомства, службы, управления, департаменты, префектуры и.т.д., и.т.п. Вот кто управляет любым государством, а не депутаты, не президенты, не монархи и не вожди народов.

Ну вот например, давайте представим, что принято решение выбирать командирами воздушных судов (КВС) кого угодно прямым, равным, тайным голосованием.

Дикая идея, да? А, что вот точно так же выбирать управляющего не самолётом , а целой страной сильно умнее ?

Ну да ладно. Итак, выбрали мы на свободных и честных выборах КВС. Он замечательнейший человек. Умный, работящий и пр. У него, правда, есть один недостаток. А именно: никакими самолётами он отродясь не управлял. Однако демократия есть демократия и глас народа он ведь глас Божий, ни больше, ни меньше.

И вот, под аплодисменты наш всенародно избранный КВС заходит в пилотскую кабину ( в первый раз в жизни, заметим) садится на командирское кресло и…. Самолёт взлетает и летит. И всё нормально происходит. Летает себе наш самолёт безаварийно. Взлетает когда надо, садится где надо.

В чём дело? Чудо произошло и наш всенародно избранный одним махом самолётом управлять научился ? Никаких чудес. Мы же только КВС всенародно избирали из толпы желающих. А весь остальной экипаж: второй пилот, бортмеханик, штурман никем не избирались. Они профессионалы и сидят в своих креслах далеко не первый год.

Вот они-то самолётом и управляют!!! А всенародно избранный КВС он так, для красоты летает, чтоб звучным голосом по радио пассажирам интересную информацию передавать.

В государстве всенародно избранный КВС это парламент и президент .

А экипаж, который реально управляет это госаппарат.

Как говорил  император Николай Первый: «Страной управляю не я, а десять тысяч столоначальников».

А это всё- таки монарх, который с детства управлять готовился и у руля долго стоял. Чего уж говорить о тех, кого в руководящие кресла на краткий срок судьба забрасывает.

Госаппарат, или бюрократия, называйте как хотите, появился, конечно, с образованием первых государств. Но целые тысячелетия он был маленьким, слабым, созданием, что крутился под ногами у могущественных цезарей, императоров, королей, князей, графов и прочих герцогов как первые млекопитающие под ногами у динозавров. С управлением вполне справлялись феодалы, в перерыве между войнами и их слуги. А порой и вообще, как в Древнем Риме – грамотные рабы.

Всё изменилось когда исчезла феодальная раздробленность и стали образовываться централизованные государства. Королям, чтобы уверенно управлять бывшими ранее независимыми графствами да княжествами понадобилось отобрать дело управление из рук феодалов и их слуг и передать в руки особым, как правило незнатным, людям, получающим регулярное жалование из рук короля и, поэтому, полностью от него зависимым.

Так госаппарат обрёл реальное влияние на дела страны. И с тех пор, самой главной его задачей стало это влияние расширять и расширять. Очень скоро именно государственный аппарат и стал всем государством. Он разрастался, проникал во все поры страны. Захватывал под свою опеку дела, которые тысячи лет успешно решались без всякого вмешательства государства и так же успешно решались бы без его вмешательства и по сей день причём гораздо лучше, быстрее и дешевле чем они решаются госаппаратом. Но аппарату, как любому организму, надо расти и размножаться. Для этого надо всё расширять и расширять сферу влияния.

Тогда происходит разделение труда внутри аппарата и он размножается почкованием.

Такой пример.

Вам, читатель, никогда не приходил в голову вопрос: а почему у нас в России ведомство по борьбе с преступностью называется Министерство внутренних дел? Что, единственное внутреннее дело это борьба с преступностью? Других забот внутри страны нет?

Конечно есть. И название Министерство внутренних дел, оно конечно для правоохранительного ведомства неправильное, но так уж сложилось исторически.

Дело в том, что при своём образовании в начале 19 века МВД действительно занималось абсолютно всеми внутренними делами. И промышленностью, и торговлей, и финансами, и земельным вопросом, и крестьянским вопросом и транспортом и связью, ну и всеми прочими делами внутри России. От этого оно и название своё получило. Для отличия от образованного тогда же Министерства Иностранных дел, которое занималось всеми российскими делами за границей России. (в том числе и разведкой, кстати)

Но продолжим про МВД. Очень скоро, в процессе разделения труда, от этого министерства стали отпочковываться ведомства по отраслям и превращаться в самостоятельные министерства. Таким образом функции МВД всё сокращались и сокращались, хотя штат его, разумеется всё рос и рос. И постепенно, уже в наше время в МВД от его изначальных функций осталась только борьба с преступностью и историческое название. Хотя штат современного МВД в разы больше чем тогда когда оно управляло всей внутренней жизнью страны

И так по любому ведомству, какое не возьми. Разумеется не только в России, но и в любой стране. Ибо объективные законы исторического развития национальных особенностей не имеют и действуют везде одинаково.

Везде госаппарат стремится к росту и расширению полномочий. Везде бюрократия вырывает любой значимый общественный интерес из рук общественного самоуправления и делает его интересом государственным.

А уж свои собственные интересы госаппарат умудрился представить одураченному обществу как высшие и наиважнейшие.

Государственный интерес! Ух как важно и солидно звучит. Хочется снять шапку и встать по стойке «смирно». А если вдуматься? Государственный интерес это всего на всего интерес определённой бюрократической структуры и не более того.

Часто он прямо противоположен интересу общества. Это надо очень чётко осознавать. Поделать с этим на современном этапе развития ничего нельзя.

 Но всегда надо понимать, что государство-необходимое зло. Здесь оба слова ключевые. Оно действительно пока необходимо, поэтому нельзя стремится к его разрушению. Но оно действительно есть зло ибо зародилось и остаётся как орган легитимного насилия над обществом, как орган подавления низших классов общества (а это подавляющее большинство в любой стране) в интересах правящего класса (а это всегда меньшинство). Поэтому относится к государству надо с пристрастным недоверием и крайней подозрительностью.

И всегда помнить слова Линкольна:

«Основная задача любого патриота – защищать своё отечество…от своего государства».

А это очень непросто и иногда опасно. Ибо противник могуч.

Чтобы прояснить для вас, читатель, вопрос о том, какова же подлинная мощь современного аппарата приведу один ярчайший пример. Вот, наверняка все вы, хоть, что нибудь да слышали про масонов.

И, наверно, слышали (а многие из вас и верят) про тайное могущество масонских лож, их огромное влияние на политику, экономику и.т.д.

В воспалённом воображении некоторых конспирологов масоны чуть ли не проектируют историю человечества, устраивают революции, мировые войны. Ну вообщем- правят миром.

Всё это, дорогой читатель, чушь. Никто миром, увы, не правит. А управлять историей вообще невозможно – она развивается по объективным законам, а не по человеческим планам.

Но в длиной истории масонства действительно была одна единственная ложа, реально пользующаяся влиянием на политику.

Это итальянская масонская ложа «Пропаганда Два». Она существовала с 1946 года по 1981.

Все высшие государственные лица Италии были её членами. На конец семидесятых в ложе состояли: Премьер-министр Италии, Министр финансов Италии, Министр Обороны, Начальник Генштаба, Глава итальянской спецслужбы СИСМИ, Прокурор Рима.

Кроме того: 75 депутатов Парламента, 10 генералов финансовой гвардии, 7 генералов корпуса карабинеров, все префекты крупнейших итальянских городов.

Это ещё не всё. В ложе «Пропаганда Два» состояли 100 Президентов государственных и частных фирм, 47 директоров банков.

Но и это ещё не всё. В той же ложе состояли несколько влиятельнейших кардиналов Папской курии, в том числе и тот, кто ведал обширными и запутанными финансами католической церкви.

Ну как, читатель, впечатляет? Признайтесь, сила этой ложи кажется несокрушимой.

Так вот, когда ложа «Пропаганда Два» надоела итальянскому госаппарату, он сокрушил её играючи. Переломил как тростинку между пальцами и вышвырнул За полгода. Несмотря на то, что все высшие должностные лица государства, все финансовые и промышленные тузы были членами ложи.

Вот как могуч этот голем, под названием «государственный аппарат», что реально управляет сейчас всеми государствами мира.

 

  Теперь, как и положено, от общего перейдём к частностям. А именно, рассмотрим, на каких принципах построен госаппарат. Какова его внутренняя жизнь.

 

Так вот, основной целью любого сотрудника бюрократической организации является совсем не то, что записано в его должностных обязанностях. Это цель побочная и её выполняют в зависимости от того как это способствует достижению главной цели.

А каковы же главные цели деятельности сотрудника? Его главные цели

 – собственный карьерный рост.

-  укрепление своих позиций и своего влияния внутри своего ведомства.

- благополучный конец карьеры в виде почётного ухода на хорошую государственную пенсию.

В одиночку ни одной из этих целей не добьёшься. Поэтому сотрудники бюрократических ведомств собираются в различные внутриведомственные группировки. Цель этих группировок – помогать друг другу во внутриаппаратной борьбе и вредить любым начинаниям конкурирующей группировки. Любая неудача в деятельности одной группировки -победа для другой группировки.

Поэтому большую часть рабочего времени все государственные службы заняты внутренней борьбой одних кланов с другими.

Это нормальное явление. Так было, так есть и так будет всегда пока будет существовать бюрократия.

 

Тот небольшой остаток, свободного от внутриаппаратной войны времени, ведомства тоже не отдают целиком для выполнения тех функций, для которых их, как предполагается, создавали.

Ни в коем случае! В основном они заняты борьбой с другими госструктурами за влияние внутри государства.

Так основной задачей МВД СССР была не борьба с преступностью, а борьба с КГБ СССР. В свою очередь КГБ СССР основную часть времени и сил уделяло борьбе с МВД. (сейчас, разумеется всё тоже самое, за исключением названий)

 

И в Штатах так же. Основной враг ЦРУ это ФБР и прочие спецслужбы США, а отнюдь не зарубежные спецслужбы.

Зарубежная спецслужба для ЦРУ это всего лишь противник, который в любую минуту может стать союзником.

А вот ФБР-враг! И союзником он не станет никогда, доколе светит солнце.

Почему так? Ну, это же понятно. Ведь зарубежные спецслужбы и даже террористы они никак на власть и влияние внутри государственной машины США не претендуют.

А ФБР претендует. Значит КГБ для ЦРУ просто временный противник, а ФБР вечный кровный враг.

 

Ведь любому нормальному человеку понятно, что бороться надо именно против того, кто может у тебя отнять твой кусок хлеба. А не против того, за борьбу с которым тебе этот кусок хлеба и дают.

 

Такая ситуация тоже вполне нормальна и приемлема. По крайней мере- изменить это положение дел, на современном этапе развития человечества невозможно.

 

 



Директор ЦРУ Уильям Кейси

Продолжение документальной повести "ЦРУ: Операция "Чужой кинжал"

 

                                                                                                                                                                                                     «И сделаю тебя для этого народа

Крепкой медной стеной.

Они будут ратовать против тебя,

Но не одолеют тебя

Ибо я с тобой, чтобы спасти и избавить тебя,

говорит Господь»

Иеремия 15-21

Уильям Джозеф Кейси родился в 1913 году в небогатой нью-йоркской  семье. По вероисповеданию- католик. По убеждениям – республиканец. Член Мальтийского ордена. Ветеран Второй Мировой войны, во время которой он служил в американской разведке. Тогда она называлась УСС.

Кейси учился сначала в школе при Фордемском католическом университете, а потом поступил и в сам университет. Это одно из старейших американских учебных заведений. Университет основан католической церковью в середине 19 века. Тогда же он был передан под опеку Ордену Иезуитов.

Наш герой окончил этот университет в 1934 году и получил звание «бакалавр точных наук»  имея по всем предметам оценку «очень хорошо».

Немедленно после окончания Фордемского университета, Кейси поступает в юридическую школу при университете Св.Иоанна – тоже католическом, какую и заканчивает в 1937 году. В том же году он открыл адвокатскую практику в г.Нью-Йорк, на Бродвее.

Оказывая услуги богатым клиентам и пуская деньги в рискованные операции на бирже, к 1940 году Уильм Кейси становится миллионером.

После чего он, не бросая бизнес, разумеется, начинает заниматься своей любимой игрой – политикой.

К этому времени Уильям Кейси был принят в один Нью-Йоркский клуб, очень ограниченный по составу, но не по влиянию. В него входило всего около пятидесяти членов. Все они были миллионерами, нью-йоркцами, убеждёнными антикоммунистами и антилибералами.

(Уильям Кейси)

 

 

Вас, читатель, наверно интересуют название этого клуба. Охотно отвечаю - у клуба не было никакого названия. Равно как и герба, устава, девиза, роскошной таблички на входе, тайного рукопожатия и прочих атрибутов игры в тайное общество. Серьёзным людям весь этот антураж не нужен.

Очевидно в этом клубе Кейси и познакомился с Уильямом Донованом, тоже нью-йоркским адвокатом, тоже миллионером и тоже убеждённым антикоммунистом.

Донован, в своё время, состоял американским представителем при штабе Колчака. Отвечал там за связь между Колчаком и Штатами. Вернулся из России Донован ярым антисоветчиком.

В 1943 году Донован повстречался с Кейси в Вашингтоне и предложил тому поступить на службу в УСС – управление стратегических операций, предшественник ЦРУ, которое он Донован, возглавлял.

Кейси охотно согласился. Так он оказался в армии США в звании лейтенанта. Однако должность получил сразу генеральскую. Донован назначил его шефом агентурной разведки на европейском театре военных действий.

Кейси носил звание всего лишь лейтенанта. А командовать ему предстояло полковниками и общаться на равных с американскими и английскими генералами. Понимая всю необычность такой ситуации и те сложности, что могут в связи с этим возникнуть, приказом Донованна Кейси был освобождён от обязанности носить военную форму.

Получив на руки этот приказ, Кейси, в тот же день купил в самом дорогом магазине Лондона «Селфридж» превосходный костюм серого цвета. Так в нём он и воевал. Подобный случай был единственный в УСС за всю войну.

Надо сказать, что с агентурой на территории Третьего рейха у американцев в то время дела обстояли из рук вон плохо. Существовало всего два агента в тот момент когда Кейси возглавил эту кухню.

Нам неизвестно почему Донован избрал для этой роли именно Кейси, ни дня до того не служившего в армии и не работавшего в разведке, но о своём выборе ему жалеть не пришлось. Молодой Кейси выказал просто фантастический талант разведчика, незаурядные аналитические способности, большое трудолюбие и инициативу. Последнее Донован оценил больше всего.

 Дело в том, что генерал не любил деталей. Он отдал Кейси один-единственный за всю войну приказ: «Надо забросить несколько ребят в Германию». Ни каких других приказов до самого конца войны Кейси не получал, да ему они и не требовались.

С первых же дней он стал дотошно вникать в детали. Почему американские агенты постоянно оказываются в гестапо? Да потому, что засыпаются на мелочах, на каких-то нюансах прекрасно знакомых немецким гражданам, но неведомым иностранцам.

Значит надо изучить эти мелочи. Кейси погрузился в лондонские архивы где хранились немецкие газеты и журналы. Оттуда, из открытых источников он тщательно черпал информацию обо всех, даже малозначительных аспектах в жизни Германии и снабжал ей службы готовящие агентов к переброске. Для Кейси имело значение всё, вплоть до того, где на немецкой одежде размещаются фабричные этикетки (из-за этого тоже были провалы)

Но, чтобы сделать шансы на провал агента вообще минимальными Кейси  начал отбирать их из числа немецких военнопленных. Это являлось нарушением Женевской конвенции, но Кейси на это было в высшей степени наплевать. Надо-значит надо.

Многие агенты «засыпались» во время радиопередач. Гестаповцы легко пеленговали их радиостанции. Ну, что ж, значит надо сделать очень маломощные передатчики.

И Кейси заказывает такие.

Но маломощные передатчики не смогут выходить на связь с разведцентром. И не надо! Над районами действий агентов время от времени будут курсировать американские самолёты, специально с целью перехватить слабый радиосигнал с земли.

Кейси лично провожал на задание каждого агента. Сам проверял время и карты маршрутов их передвижения. Он настоял, чтобы в подобные карты были включены и фазы луны. Ведь передвигаться в полной темноте лучше, чем при лунном свете.

Штабы союзников требовали от агентурной разведки самые разнообразные сведения. Кейси понимал, что нельзя объять необъятное. Поэтому он ограничил штабные аппетиты. Его агенты стали работать исключительно по трём направлениям:

- сведения о движении немецких войск через главные железнодорожные узлы

- розыск и определение целей для ударов бомбардировочной авиации. Ну, разумеется, агенты Кейси не город Кёльн искали. Нет, их интересовали заводы по производству ФАУ и подготовленные площадки для запуска этих ракет, подземные военные заводы, подземные базы подводных лодок и тому подобное.

- всё связанное с атомным проектом Гитлера. Кейси гордился, что именно его агенты вывезли с территории Чехословакии, уже, кстати, взятой под контроль Красной армией, запасы «тяжёлой воды».

Вообщем успехи Кейси были неоспоримы.

Достаточно сказать, что к моменту назначения Кейси на пост, у американцев в Германии было только два агента. А к концу войны там действовало уже тридцать агентурных групп.

Как вишенка на торт, в самом конце своей службы Кейси достиг ещё одного ошеломительного успеха. Его агент Ричард Хелмс, гомосексуалист, кстати, сумел завербовать высокопоставленного советского флотского офицера и за огромную по тем временам сумму 10 000 долларов выкупить у него план стратегического развёртывания Советского Балтийского флота.

В конце войны в жизни Кейси произошло то, что окончательно сформирует его мировоззрение. А именно: он посетил концлагерь в Дахау

 На всю жизнь запомнил горы трупов, печи, газовые камеры, пирамиды из человеческих волос, мыло из человеческого жира. Кейси смотрел на это и никак не мог по