май

Май- июнь сорок первого

СТАЛИН ЛЕТОМ СОРОК ПЕРВОГО. Роман

 

             «В России Верховная власть есть синоним Самодержавной власти Императора Всероссийского. Поэтому у нас эпитет "Верховный" может, строго говоря, употребляться только тогда, когда дело идёт о прерогативах Императорского Величестве…»

                        Н.И. Черняев, русский консервативный писатель и мыслитель рубежа XIX-XX веков 

Москва, Кремль 5 мая 1941 года.

Секретное выступление и программный тост

Вместо предисловия.

 

       Отшумел Первомай сорок первого, отшумел, как и в минувшие годы, радостно, весело, разливая жизнеутверждающие песни, заполняя центральные улицы городов украшенными транспарантами колоннами празднично одетых людей.

       Под восторженные аплодисменты ликующих трибун прошли по Красной площади парадные батальоны, прогрохотала военная техника. И хотя военный парад, как и всегда, завораживал, восхищал, наполнял гордостью за могущество родной Красной Армии, многим запомнилось то, что все мероприятия праздника словно бы носили нарочито мирный оттенок!

       Кто мог предположить, что это последний первомайский парад, перед долгими четырёхлетними испытаниями суровой войны. Кто? Наверное, очень и очень немногие. Во всяком случае Сталин, принимая парад и демонстрацию трудящихся, не мог не подумать с некоторою грустью о том, что этот праздник завершает мирные годы социалистического строительства, что завтра – война!?

       Завтра – конечно, понятие образное. Первого мая ещё не была точно установлена дата нападения гитлеровской Германии на СССР, но то, что это нападение готовится и что оно неминуемо, Сталин прекрасно понимал, причём понимал лучше других, лучше даже тех государственных и военных деятелей, среди которых были и такие, кто заблуждался, а были и такие, кто умышленно отстаивал свою точку зрения. Она заключалась в том, что Гитлер не совершит нападение на Советский Союз, пока полностью не разделается с Англией. А такая постановка вопроса приводила к самым неопределённым прогнозам, поскольку Англия не собиралась сдаваться на милость победителя.

 

       Отшумел Первомай и первым майским мероприятием, отнесённых Сталиным к числу наиболее важных, был торжественный приём выпускников военных академий РККА, назначенный в Кремле на 5 мая 1941 года.

       Сталин принял решение выступить перед выпускниками давно, возможно, ещё в конце декабря 1940 года, то есть сразу после того, как к нему на стол легло сообщение о речи Гитлера, произнесённой 18 декабря. Гитлер выступил по поводу выпуска из военных училищ пяти тысяч германских офицеров. Это была речь, настраивающая на агрессию, на захват чужих территорий и прежде всего – территории Советского Союза.

       Сталин пробежал глазами текст, остановился на том, что отметил руководитель личной стратегической разведки генерал Лавров. Гитлер заявил об исторической несправедливости, сложившейся на планете – 60 миллионов великороссов владеют одной шестой частью земного шара, а около 90 миллионов немцев ютятся на клочке земли.

       Прочитав, Сталин усмехнулся: «Какие же это 60 миллионов!? Свыше двухсот!»

       Известно, что к июню 1941 года в СССР было 209.3 млн. человек.

       Сталин прекрасно понял, что выдумкой неправильных цифр, Гитлер хотел усилить эффект так называемой несправедливости!

       Тогда уже Сталин решил ответить Гитлеру на его хамское выступление и ответить серьёзно, но не афишировал детали этого ответа. Ведь давным-давно уже стало ясно, что подобные выступления делаются, зачастую, не только ради тех, кто собран их выслушать, но и для тех, до кого нужно донести либо слова, проникнутые миролюбием, либо устрашающие слова. Ведь даже в том случае, если столь публичные выступления делаются для узкой аудитории и обустраиваются как секретные, нельзя дать гарантии, что о них не станет известно тем, кому они далеко не безынтересны.

       Было ясно, что это заявление сделано не случайно. И действительно, в конце декабря 1940 года Сталину стало известно, что Гитлер утвердил план нападения на СССР под наименованием «Вариант Барбаросса», деталей которого пока ещё вскрыть не удалось, да и дата нападения не была определена с точностью. Ну а то, что Гитлер принял решение идти войной против Советского Союза ещё летом 1940 года, разведка докладывала и раньше.

        Что ж, настала пора и Сталину сказать своё слово и донести это слово руководителя Советской Державы до её защитников. Но и этого мало. Необходимость укрепления государственности Советского Союза путём производства некоторых новых назначений так же не терпела отлагательств. По некоторым назначениям ещё до вопроса о них на заседание Политбюро, Сталин решил посоветоваться с Маршалом Советского Союза Борисом Михайловичем Шапошниковым.

       Сталин не стал приглашать заслуженного военного к себе. Сам приехал к нему. Зайдя в кабинет, поздоровался, справился о самочувствии и, коротко охарактеризовав международную обстановку, задал вопрос:

       – Борис Михайлович, думаю настало время назначить на должность начальника Генерального штаба товарища Жукова! Подскажите, не ошибаемся ли мы с таким решением?

        Шапошников ответил не сразу. Ответил, не торопясь, стараясь аргументировать свой ответ:

      – Товарищ Сталин! Тут вопрос серьёзный. Годится ли он для штабной работы? Помните характеристику Рокоссовского, сделанную ещё в тридцатом году? Вы мне сами о ней говорили…

       Да, действительно, Константин Константинович Рокоссовский в то время командовавший 7-й Самарской кавалерийской дивизией, 8 ноября 1930 года написал в аттестации, что, учитывая уровень знаний и склад характера командир 2-й кавалерийской бригады, Г.К. Жуков «может быть использован с пользой для дела на должности помкомдива или командира мехсоединения при условии пропуска через соответствующие курсы. На штабную или преподавательскую работу назначен быть не может – органически её ненавидит».

       – Вы же понимаете, товарищ Сталин, что ненависть к штабной работе неминуемо приводит к желанию иных командиров, как говорил Михаил Юрьевич Лермонтов в поэме «Бородино», ломить стеною. – заметил Шапошников, – Да вот только теперь времена иные. Ломить стеною, не размышляя над сложными замыслами, гибельно.

       – Это я понимаю, – сказал Сталин. – Но тут вот в чём дело. Идёт дипломатическая война, война действий и символов. Нужен ответ на выступление Гитлера перед выпускниками военных училищ. Не символизирует ли его выступление подготовку к войне? Вполне понятно, что символизирует. Думаю, что хорошим ответом будет назначение начальником Генерального штаба, во-первых, великоросса – раз уж Гитлер о великороссах заговорил, во-вторых, победителя японцев на Халхин-Голе! Тем более наркомом обороны мы уже назначили победителя финнов товарища Тимошенко, представителя украинского народа! Пусть Гитлер задумается! Во главе Красной Армии представители двух братских народов – русского и украинского – и оба уже разгромили агрессоров, выступивших против Советского Союза!

      – Ну если политические интересы требуют, тогда другое дело. Язык символов – действенный язык. Понимаю, что необходимо оттянуть войну на возможно больший срок.

      Шапошников сделал паузу, полагая, что Сталин скажет ещё что-то, но Сталин ждал его советов. И Шапошников сказал, хотя, быть может, и скрепя сердцем, и не будучи на все сто уверенным, что сказанное полностью соответствует действительности:

      – Впрочем ведь и времени достаточно прошло после характеристики Рокоссовского. Жуков набрался опыта.

      – Вот и порешили! – сказал Сталин, как показалось Шапошникову, с некоторым облегчением.

       14 января было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О начальнике Генерального штаба и командующих войсками военных округов». Генерал армии Георгий Жуков занял место Кирилла Мерецкова, на должности начальника Генерального штаба РККА.

        

       И вот, на 5 мая 1941 года был назначен в Кремле торжественный приём в честь выпускников военных академий. А накануне состоялось важнейшее событие в жизни страны, событие не случайное, знаковое, символизирующее сосредоточение Советского Союза в подготовке к отражению любой агрессии. Авторитету Гитлера на мировой арене, пусть дурному, пусть порочному, но авторитету противопоставлялся авторитет Сталина, имя которого тоже не сходило уже со страниц мировой прессы.

         4 мая члены Политбюро ЦК ВКП(б) собрались на очередное заседание. Настала пора представить всему миру в противовес полновластному руководителю Германии полновластного руководителя СССР. До сих пор Сталин, возглавлявший партию, государственных постов не занимал. Партия руководила государством, а партией руководил Сталин. Почти все, за редким исключением, руководители министерств, ведомств, производств, военачальники были членами партии, а, стало быть, подчинялись её руководителю в порядке партийной дисциплины. Но для всего мира такое подчинение не совсем было понятно. Возглавлять государство должен, если не президент, то руководитель правительства, хоть и по оглашению исполнительного органа, но на самом деле фактически органа, руководящего в полной мере и в полном объёме.

       По итогам заседания состоялось постановление Политбюро ЦК ВКП(б), в котором говорилось:

       «В целях полной координации работы советских и партийных организаций и безусловного обеспечения единства в их руководящей работе, а также для того, чтобы ещё больше поднять авторитет советских органов в современной напряженной международной обстановке, требующей всемерного усиления работы советских органов в деле обороны страны, ПБ ЦК ВКП(б) единогласно постановляет:

        Назначить тов. Сталина И.В. Председателем Совета Народных Комиссаров СССР.

        Тов. Молотова В.М. назначить заместителем Председателя СНК СССР и руководителем внешней политики СССР с оставлением его на посту Народного Комиссара по иностранным делам.

        Ввиду того, что тов. Сталин, оставаясь по настоянию ПБ ЦК первым секретарем ЦК ВКП(б), не сможет уделять достаточного времени работе по Секретариату ЦК, назначить тов. Жданова А.А. заместителем тов. Сталина по Секретариату ЦК, с освобождением его от обязанности наблюдения за управлением пропаганды и агитации ЦК ВКП(б)»

       Но опубликовано это постановление было не как обычно, на следующий день, то есть, 5 мая, а только 6 мая.

       Что же произошло 5 мая? В тот день утром на стол Сталину легли самые свежие сообщения, полученные военной разведкой, о политических событиях в Германии, которые значительно обостряли и без того напряжённую обстановку.

       В донесении начальника внешней разведки Народного комиссариата государственной безопасности СССР (НКГБ СССР) сообщалось о секретном выступлении Гитлера перед немецкими офицерами:

      «Источник, работающий в штабе германской авиации, сообщает: 29 апреля Гитлер в речи, произнесённой в "Спортпаласе" (огромном культурно-спортивном центре, построенном ещё в 1910 году и рассчитанном на 100 тыс. посетителей – Н.Ш.) перед молодыми офицерами-выпускниками, содержание которой в прессе опубликовано не было, заявил: "В ближайшее время произойдут события, которые многим покажутся непонятными. Однако мероприятия, которые мы намечаем, являются государственной необходимостью, так как красная чернь поднимает голову над Европой». Эти сведения получены источником от нескольких офицеров, но подлежат дополнительной проверке».

       Далее говорилось, что вечером 4 мая Гитлер выступил в Рейхстаге «с программной речью, в которой даже и не упомянул СССР! Как будто государства, занимающего одну шестую часть земного шара, с которым у Германии договор о ненападении, не существует».

       Приводились и некоторые выдержки из речи Гитлера:

         «Мне искренне жаль, как немцу, который всегда с глубоким почитанием относился к культуре этой страны, из которой пришёл первый свет красоты и достоинства, и мне было особенно больно наблюдать за развитием событий, не имея возможности повлиять на них». Далее Гитлер продолжал: «В этой кампании немецкие вооружённые силы превзошли самих себя. Атака на сильно укреплённые позиции, особенно на фронте Фракии, была одной из самых тяжёлых задач, поставленных когда-либо перед любой армией».

      И снова об исторической несправедливости, словно продолжение речи 18 декабря 1940 года.

      «Историческая справедливость обязывает меня заявить, что из всех противников, которые нам противостояли, греческий солдат сражался с наибольшим мужеством. Он сдался только тогда, когда дальнейшее сопротивление стало невозможным и бесполезным».

        Почти одновременно поступил очередной доклад начальника разведуправления Генерального штаба генерала Голикова. Согласно этому докладу, «количество немецких войск против СССР достигло 103-107 дивизий, включая 6 дивизий, расположенных в районе Данцига и Познани, и 5 дивизий в Финляндии. Из этого количества дивизий находилось: в Восточной Пруссии – 23-24 дивизии; в Польше против Западного округа – 29 дивизий; в Польше против Киевского округа – 31-34 дивизии; в Румынии и Венгрии – 14-15 дивизий...»

        Выдвижение войск к границам СССР продолжалось…

        И в то же самое время недавно назначенные на высокие посты нарком обороны Маршал Советского Союза Тимошенко и начальник Генерального штаба генерал армии Жуков пытались убедить Сталина, что войной ещё и не пахнет.

        Сталин перечитал доклад Жукова от 11 марта 1941 года, в котором говорилось:

       «... докладываю на Ваше рассмотрение уточненный план стратегического развертывания Вооружённых Сил Советского Союза на Западе и на Востоке ... Сложившаяся политическая обстановка в Европе заставляет обратить исключительное внимание на оборону наших западных границ ... При условии окончания войны с Англией предположительно можно считать, что из имеющихся 260 дивизий ... до 165 пехотных, 20 танковых и 15 моторизованных, будут направлены против наших границ ... Германия вероятнее всего развернёт свои главные силы на юго-востоке от Седлец до Венгрии с тем, чтобы ударом на Бердичев, Киев захватить Украину...»

       Далее Жуков заявлял о том, что Гитлер начнёт войну против СССР не ранее окончания войны с Англией. И доказывал это со своей колокольни.

        А спустя несколько дней – 20 марта 1941 года – подобное же заявление сделал в докладе Сталину и генерал Голиков. Он разобрал варианты возможных действий Германии и твёрдо заключил:

        «1. На основании всех приведенных выше высказываний и возможных вариантов действий весной этого года считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет являться момент после победы над Англией или после заключения с ней почётного для Германии мира.

        2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки».

 

       В феврале 1941 года вскоре после своего назначения Жуков, при поддержке Тимошенко добился перевода в подчинение Генерального штаба военной контрразведки, которая прежде относилась к ведомству НКВД. Ну представьте себе, переведя всё на язык нынешний, что глава какой-то крупной фирмы обращается к высшему надзорному органу и говорит, мол, вы тут нам проверку хотите прислать, так, пожалуйста, отдайте этих самых проверяющих в наше полное подчинение…

         Смешно? Смешно. А в феврале 1941 года случилось именно так. Воспользовавшись тем, что началась реорганизация, которая предусматривала разделения НКВД СССР на два наркомата НКВД и НКГБ, Тимошенко направил Сталину и Молотову докладную записку с просьбой передать военную контрразведку в ведение Генерального штаба. В этой записке он отметил, что «коренная перестройка функций командования, направленная на укрепление единоначалия и сосредоточения в руках командира всех органов управления» требует соответствующих изменений и в этом важнейшем органе. То есть начальник Особого отдела РККА должен подчиняться наркому обороны и начальнику Генерального штаба и назначаться на должность приказом наркома. Сыграло роль то, что в данный период принималось немало различных решений, направленных на исправление недостатков, которые обнажились во ходе советско-финской войны. Этим и воспользовался нарком обороны, убедив Сталина, что передача в его подчинение военной контрразведки укрепит единоначалие в Красной Армии. Сталин нередко вынужден был идти навстречу руководству армии, если обоснования были вразумительными. А уж Тимошенко постарался…

         3 февраля 1941 года было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О передаче Особого отдела из НКВД СССР в ведение Наркомата обороны и Наркомата Военно-морского флота СССР».

        Известно, что, составляя проект данного разделения, Берия не предусматривал передачу военной контрразведки в ведение наркомата обороны, но повлиять на решение не мог, поскольку сам являлся в тот момент лишь кандидатом в члены Политбюро.

 

        Пройдут годы, и маршал Жуков будет писать и говорить о том сложном времени так: «И. В. Сталин допустил непоправимую ошибку, доверившись ложным сведениям, которые поступали из соответствующих органов...». А как же быть с тем фактом, что одним из этих органов был возглавляемый им Генеральный штаб, с тем, что и сам он пытался убедить Сталина в том, что Германия войны не начнёт, пока не разделается с Англией. Как быть с тем, что многие разведданные, получаемые наркоматом обороны от военной контрразведки, высшему руководству страны не докладывались?

       Согласно данному постановлению, Особый отдел Главного управления Государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР был ликвидирован. Вместо него созданы третьи управления в наркомате обороны и наркомате ВМФ, в задачу которых входили борьба с контрреволюцией, шпионажем, диверсией, вредительством и всякого рода антисоветскими проявлениями в Красной армии, ВМФ и войсках НКВД, выявление и информирование руководства наркоматов обо всех недочётах в состоянии воинских частей и сил флота и обо всех имеющихся компрометирующих материалах и сведениях на военнослужащих. Указывалось, что для решения этих задач органам военной контрразведки надлежало использовать агентурно-осведомительную сеть в войсках и их окружении, производить следствие по делам, отнесённым к их компетенции, а также осуществлять обыски, аресты и выемки. Но всё это делалось под началом наркома обороны и наркома ВМФ.

        В марте 1941 года нарком обороны Маршал Советского Союза Тимошенко вышел с предложением к Сталину о создании Ставки Верховного Главного командования под своим управлением. На тот момент Сталин всецело доверял руководству наркомата обороны, но подобное считал более чем преждевременным. Что же касается самого предложения, то он обратил на него внимание и сделал некоторые выводы. Впрочем, в ту пору сам он в большей степени всё-таки занимался общими вопросами, в том числе и вопросами морально-политической подготовки страны и армии к грядущей войне. Вот и выступление на приёме в честь выпускников военных академий он считал мероприятием, имеющим важнейшее военно-политическое значение.

       Прочитав только что поступившие документы о речах Гитлера 29 апреля и 4 мая, он решил расширить своё выступление на торжественном приёме в честь выпускников военных академий ещё и тостами, один из которых стал, ровно, как и основное выступление, секретным с момента его произнесения. Быть может, именно тогда он решил сделать откровенное сообщение для военной элиты, которое значительно расширило кругозор присутствующих и вызвало необычайный интерес разведок, прежде всего германской, да и не только её.

        На характер выступление Сталина во время торжественного приёма в честь выпускников военных академий повлияли и другие события, которыми были полны те дни.

        30 апреля появилось сообщение о том, что германские войска высадились в Финляндии и о том, что в морской порт Або, находящийся

на юго-западе Финляндии в городе Турку у впадения реки Аурайоки в Архипелаговое море и имеющий выход в Балтийское море, прибыл 12-тысячный контингент германский вооружённых сил.

        А через несколько дней 1-й секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) Андрей Александрович Жданов получил письмо, подписанное псевдонимом «Гражданин». Оно вроде бы и анонимно, и в тоже время – не анонимка!

       Жданов, прочитав письмо, тут же представил это Сталину, сочтя написанное в нём весьма и весьма важным. В письме, в частности, говорилось:

      «Гитлер занял Югославию, Грецию, кинется на Турцию, нам уже скоро из Чёрного моря будет закупорен выход, как он закупорен из Балтийского моря в результате занятия Германией Норвегии». И далее отмечалось, что нельзя больше «сидеть ожидать, когда Гитлер окружит нас со всех сторон и предъявит ультиматум – пропустите мои войска в Индию».

        Видимо, писавший аноним хорошо знал историю, а потому эксплуатировал старую тему. Действительно, в своё время Наполеон ставил целью нашествия на Россию обеспечение своего прорыва в Индостан через русскую территорию и с помощью русских прежде всего казачьих формирований. Он был не настолько глуп, чтобы не понимать, что завоевать, поработить, колонизировать Россию и русский народ просто невозможно. Но теперь то было совершенно иное дело – в задачу германских паханов европейской бандитской шайки, презревшей человеческие законы и жившей по понятиям организованной преступной своры, входило именно истребление большей части населения России и порабощение остальной, необходимой для обеспечения рабочих мест части. Теперь война предстояла не на жизнь, а на смерть.

      Торжественный приём в честь выпускников академий готовился с особой тщательностью. Сталин уже выступал на аналогичном приёме в 1935 году – его выступление хорошо запомнилось и стало программным.

      Скрупулёзно отбирались кандидатуры тех, кто будет приглашён в Кремль. Списки были тщательно выверены. Те, кто помнил выступление 1935 года, сразу поняли – теперь будет озвучено что-то чрезвычайно важное.

       В 18.00 5 мая 1941 года в Большом Кремлёвском дворце началось торжественное собрание выпускников шестнадцати военных академий и девяти военных факультетов, созданных при высших учебных заведениях страны. Были приглашены и представители профессорско-преподавательского состава, военачальники.

        Точно в назначенный час свои места в президиуме заняли члены Политбюро, генералы из наркомата обороны. Сталин сел рядом с наркомом обороны Маршалом Советского Союза Тимошенко.

       Всё шло обычным порядком. Доклад начальника управления военно-учебных заведений РККА генерала Смирнова, приветствие Михаила Ивановича Калинина.

       И тут Тимошенко, который вёл заседание, предоставил слово Сталину. Зал взорвался аплодисментами. Речь Сталина была важной, интересной, содержательной. Сталин говорил спокойно, не пользуясь никакими бумажками, говорил около 40 минут, начав с поздравления и характеристики Красной Армии:

 

      – Товарищи, разрешите мне от имени Советского правительства и Коммунистической партии поздравить вас с завершением учебы и пожелать успеха в вашей работе.

       Товарищи, вы покинули армию три-четыре года тому назад, теперь вернетесь в её ряды и не узнаете армии.

       Красная Армия уже не та, что была несколько лет тому назад.

       Что представляла из себя Красная Армия три-четыре года тому назад?

 

        Поставив такой вопрос, Сталин подробно рассказал о том, как усовершенствовалось вооружение Красной Армии за минувшие годы, на которые выпала учёба нынешних выпускников, собранных в Кремле. Остановился на том, что ещё недавно стрелковые войска были вооружены винтовками, которые необходимо перезаряжать после каждого выстрела. И вот уже в войска поступает автоматическое оружие, поступают кроме ручных и станковых пулемётов автоматы. Поступают новые пушки, имеющие высокую скорострельность и значительно возросшую начальную скорость полёта снаряда. Коснулся и первых боевых опытов, отметив, «что многие товарищи преувеличивают значение событий у озера Хасан и Халхин-Гол с точки зрения военного опыта».

         И пояснил:

         – Здесь мы имели дело не с современной армией, а с армией устаревшей. Не сказать вам всего этого, значит, обмануть вас. Конечно, Хасан и Халхин-Гол сыграли свою положительную роль. Их положительная роль заключается в том, что в первом и во втором случае мы японцев побили.

Но настоящий опыт в перестройке нашей армии мы извлекли из русско-финской войны и из современной войны на Западе.

 

       Далее Сталин рассказал о многих изменениях, причём сообщил данные, которые были секретными. Недаром подбирали на эти торжества людей проверенных, надёжных, недаром много раз перетрясали списки. Он говорил, и выпускники слушали затаив дыхание…

        В зале были те, кто уже через месяц, то есть после отпуска, предоставляемого сразу после выпуска, прибудут в войска на самые различные должности. Им предстоит влиться в воинские коллективы и в этих коллективах встретить всё, что суждено встретить стране.

         Они носили разные звания – эти выпускники высшей военной школы, – они направлялись на различные должности и в различные рода войск, но они были объединены единым боевым порывом, единым боевых духом…

       Речь была действительно важной, но все ждали ещё чего-то такого, что не могло не произойти после столь долгой и серьёзной подготовки аудитории.

       Сталин выступал спокойно, сдержано, его чуточку глуховатый голос доходил до сердца каждого, потому что был проникновенен, потому что в каждой фразе чувствовалась доброжелательность. И ещё, конечно, подкупала необыкновенная доверительность:

        – Я говорил, что имеем современную армию, вооруженную новейшей техникой. Что представляет из себя наша армия теперь? Раньше существовало сто двадцать дивизий в Красной Армии. Теперь у нас в составе армии триста дивизий. Сами дивизии стали несколько меньше, но более подвижные. Раньше насчитывалось восемнадцать – двадцать тысяч человек в дивизии. Теперь стало пятнадцать тысяч человек. Из общего числа дивизий – третья часть механизированные дивизии. Об этом не говорят, но это вы должны знать. Из ста механизированных дивизий – две трети танковые, а одна треть механизированные. Армия в текущем году будет иметь пятьдесят тысяч тракторов и грузовиков. Наши танки изменили свой облик. Раньше все танки были тонкостенные. Теперь этого недостаточно. Теперь требуется броня в три – четыре раза толще. Есть у нас танки первой линии, которые будут рвать фронт. Есть танки второй-третьей линии – это танки сопровождения пехоты. Увеличилась огневая мощь танков.

        После короткой паузы Сталин продолжил рассказ о состоянии родов войск:

        – Об артиллерии, – проговорил он, как бы анонсируя очередную тему: – Раньше было большое увлечение гаубицами. Современная война внесла поправку и подняла роль пушек. Борьба с укреплениями и танками противника требует стрельбы прямой наводкой и большой начальной скорости полета снаряда – до одной тысячи и свыше метров в секунду. Большая роль отводится в нашей армии пушечной артиллерии.

        Затем Сталин коснулся авиации РККА. Он напомнил, что прежде «скорость авиации считалась идеальной четыреста – пятьсот километров в час».

        Не без гордости он заявил:

        – Теперь это уже отстало. Мы имеем в достаточном количестве и выпускаем в массовом количестве самолёты, дающие скорость шестьсот – шестьсот пятьдесят километров в час.

 

        Да, военно-воздушные силы Красной Армии спешно оснащались боевыми самолётами – в первую очередь истребителями, бомбардировщиками и штурмовиками, способными противостоять германскому люфтваффе. И эти самолёты уже в достаточных количествах поступали в приграничные округа. Если бы только их умели или не столько умели, сколько хотели некоторые крупные военачальники правильно применять! Впрочем, Сталин, увы, в тот день и час, когда выступал перед выпускниками военных академий, вряд ли мог себе представить, что результаты самоотверженного, титанического труда советских людей обречены на уничтожение, причём обречены не столько благодаря боевому опыту врага, сколько в результате невероятных, не поддающихся объяснению действий командования приграничными военными округами, особенно командования Западного Особого военного округа.

       Сталин напоминал простые, ясные для каждого командира и начальника истины:

 

       – Можно иметь хороший начальствующий состав, но, если не иметь современной военной техники, можно проиграть войну.

       Да, в войне моторов важны не только мастерство и талант полководца, но и боевые средства, на которые может опереться этот талант.

 

       Далее Сталин говорил о необходимости уделять внимание и такому «ценному роду оружия, как минометы». Относительно миномётов он сделал вывод ещё по результатам финской кампании. И под его нажимом миномёты стали внедряться в войска. Особенно же он отметил:

       – Чтобы управлять всей этой новой техникой – новой армией, нужны командные кадры, которые в совершенстве знают современное военное искусство. Вот какие изменения произошли в организации Красной Армии. Когда вы придёте в части Красной Армии, вы увидите происшедшие изменения. Я бы не говорил об этом, но наши военные школы и академии отстают от современной армии.

 

         Для выпускников военных академий и особенно для профессорско-преподавательского состава, представители которого присутствовали на торжественном приёме, это было особенно важно. Увы, болезнь не только предвоенных лет. Увы, не так уж редки случаи, когда курсантов и слушателей учат по старинке.

        Сталинская оценка была нелицеприятной:

        – Наши военно-учебные заведения отстают от роста Красной Армии. … Наши военные школы еще отстают от армии. Обучаются они еще на старой технике. Вот мне говорили, в Артиллерийской академии обучают на трехдюймовой пушке. Так, товарищи артиллеристы?

 

        Сталин сделал паузу, пристально всматриваясь в зал. Но никто не проронил ни звука, хотя, конечно, многие были согласны с замечанием Сталина. А он обратил внимание, что Военно-воздушная академия обучает еще на старых машинах И-14, И-16, И-153, СБ. и твердо заявил:

         – Обучать на старой технике нельзя. Обучать на старой технике – это значит выпускать отстающих людей. Этому отставанию способствуют также программы. Ведь чтоб обучать новому и по-новому, надо изменить программу, но для этого надо много работать. Куда легче учить по старым программам, меньше забот и хлопот. Наши военные школы должны и могут перестроить своё обучение командных кадров на новой технике и использовать опыт современной войны. Наши военные школы отстают, это отставание закономерно. Его нужно ликвидировать.

         Сталин сделал очередную короткую паузу, чтобы привлечь внимание к тому важному, что собирался сказать дальше. Ведь ни для кого не было секретом, что весь мир с ужасом следил за победным шествием германской армии по Европе, за тем, как терпели поражения европейские армии, которые казались сильными и способными к ведению войны.

       Сталин говорил откровенно, очень откровенно и раскрывал те вопросы, которые ставил, ясно и доходчиво:

       – Почему Франция потерпела поражение, а Германия побеждает? Действительно ли германская армия непобедима? Вы придёте в части из столицы. Вам красноармейцы и командиры зададут вопросы, что происходит сейчас. Вы учились в академиях, вы были там ближе к начальству, расскажите, что творится вокруг. Почему побеждена Франция? Почему Англия терпит поражение, а Германия побеждает? Действительно ли германская армия непобедима?

 

        Сталин стремился разъяснить выпускникам, в чём всё дело. И напомнить о их непреложной обязанности быть ближе к красноармейцам, уметь разъяснять им правдиво и доходчиво сложные вопросы современности. Он говорил:

       – Надо командиру не только командовать, приказывать, этого мало. Надо уметь беседовать с бойцами. Разъяснять им происходящие события, говорить с ними по душам. Наши великие полководцы всегда были тесно связаны с солдатами. Надо действовать по-суворовски.

 

      Сталин часто вспоминал имя великого Суворова, но он перед войной возвратил Отечеству и многие другие славные имена, оплёванные в первые послереволюционные годы теми, кто примазался к революции социалистической, имея душонки мелкие, мещанские.

       Он прямо говорил о причинах успехов германской армии:

        – Вас спросят, где причины, почему Европа перевернулась, почему Франция потерпела поражение, почему Германия побеждает? Почему у Германии оказалась лучше армия? Это факт, что у Германии оказалась лучше армия и по технике, и по организации. Чем это объяснить? Ленин говорил, что разбитые армии хорошо учатся. Эта мысль Ленина относится и к нациям. Разбитые нации хорошо учатся. Немецкая армия, будучи разбитой в тысяча девятьсот восемнадцатом году, хорошо училась. Германцы критически пересмотрели причины своего разгрома и нашли пути, чтобы лучше организовать свою армию, подготовить её и вооружить. Военная мысль германской армии двигалась вперёд. Армия вооружалась новейшей техникой. Обучалась новым приёмам ведения войны. Вообще имеется две стороны в этом вопросе. Мало иметь хорошую технику, организацию, надо иметь больше союзников. Именно потому, что разбитые армии хорошо учатся, Германия учла опыт прошлого.

 

       Далее он коснулся более глубокой истории, рассказал о причине поражения французов в 1870 году. Немцы победили, «потому что они дрались на одном фронте».

       Ну а поражения немцев в 1916 – 1917 годах связаны с тем, что они дрались на два фронта. Французы же ничего не учли из прошлой войны 1914 – 1918 годов?

       Сталин напомнил:

       – Ленин учит: партия и государства гибнут, если закрывают глаза на недочёты, увлекаются своими успехами, почивают на лаврах, страдают головокружением от успехов. У французов закружилась голова от побед, от самодовольства. Французы прозевали и потеряли своих союзников. Немцы отняли у них союзников. Франция почила на успехах. Военная мысль французской армии не двигалась вперёд. Она осталась на уровне тысяча девятьсот восемнадцатого года. Об армии не было заботы, и ей не было моральной поддержки. Появилась новая мораль, разлагающая армию. К военным относились пренебрежительно. На командиров стали смотреть как на неудачников, как на последних людей, которые, не имея фабрик, заводов, банков, магазинов, вынуждены были идти в армию. За военных даже девушки замуж не выходили. Только при таком пренебрежительном отношении к армии могло случиться, что военный аппарат оказался в руках Гамеленов и Арансайдов, которые мало что понимали в военном деле.

Такое же было отношение к военным и в Англии.

 

       Не случайно Сталин напомнил о британском фельдмаршале бароне Эдмунде Уильяме Айронсайде. Активный участник иностранной военной интервенции в России Айронсайд 4 сентября 1939 года был назначен начальником Имперского Генерального штаба. Приложив все силы к тому, чтобы Англия не выступила в поддержку атакованной Гитлером Польши, он был инициатором вмешательства Британии в советско-финскую войну и предлагал нанести бомбовые удары по нефтяным промыслам Баку. Призывал открыть военные действия против СССР ещё в 1940 году. Полный разгром союзницы Англии Франции поставил точку на военной карьере этого злобствующего бездаря. Черчилль, едва став премьер-министром, изгнал фельдмаршала Айронсайда с должности начальника Имперского Генерального штаба. Связи помогли фельдмаршалу зацепиться за должность

главнокомандующего британскими войсками в метрополии. Но спустя год Черчилль изгнал его и оттуда.

      Не лучшим образом показал себя в годы Второй мировой войны

французский армейский генерал, занявший пост главнокомандующего французской армией. Его пассивность при нападении Гитлера на Голландию и Бельгию привела к полному поражению, за что в сентябре 1940 года был арестован и осуждён за предательство.

       Коснувшись причин неудач европейских армий, Сталин вновь перешёл к размышлениям о Красной Армии и, возвысив голос, заявил твёрдо и проникновенно:

       – Армия должна пользоваться исключительной заботой и любовью народа и правительства – в этом величайшая моральная сила армии. Армию нужно лелеять. Когда в стране появляется такая мораль, не будет крепкой и боеспособной армии. Так случилось и с Францией. Чтобы готовиться хорошо к войне, не только нужно иметь современную армию, но надо войну подготовить политически. Что значит политически подготовить войну?

Политически подготовить войну – это значит иметь в достаточном количестве надежных союзников из нейтральных стран. Германия, начиная войну, с этой задачей справилась, а Англия и Франция не справились с этой задачей. Вот в чем политические и военные причины поражения Франции и побед Германии.

 

       Понимал Сталин и то, что для каждого сидящего в зале очень важно получить ответ на самый животрепещущий вопрос:

       – Действительно ли германская армия непобедима? Нет. В мире нет и не было непобедимых армий. Есть армии лучшие, хорошие и слабые. Германия начала войну и шла в первый период под лозунгом освобождения от гнета Версальского мира. Этот лозунг был популярен, встречал поддержку и сочувствие всех обиженных Версалем. Сейчас обстановка изменилась. Сейчас германская армия идёт с другими лозунгами. Она сменила лозунги освобождения от Версаля на захватнические. Германская армия не будет иметь успеха под лозунгами захватнической завоевательной войны. Эти лозунги опасные.

 

       И проиллюстрировал всё сказанное на историческом примере наполеоновских войн:

       – Наполеон, пока он вёл войну под лозунгами освобождения от крепостничества, он встречал поддержку, имел союзников, имел успех. Когда Наполеон Первый перешёл к завоевательным войнам, у него нашлось много врагов, и он потерпел поражение. Поскольку германская армия ведёт войну под лозунгом покорения других стран, подчинения других народов Германии, такая перемена лозунга не приведёт к победе. С точки зрения военной, в германской армии ничего особенного нет и в танках, и в артиллерии, и в авиации. Значительная часть германской армии теряет свой пыл, имевшийся в начале войны. Кроме того, в германской армии появилось хвастовство, самодовольство, зазнайство. Военная мысль Германии не идёт вперёд, военная техника отстает не только от нашей, но Германию в отношении авиации начинает обгонять Америка.

 

      Но, тем не менее, всем ведь было известно, что германская армия одерживает победу за победой, что почти вся Западная Европа находится под пятой немецкого сапога. В выступлении была поднята и это тема.

      – Как могло случиться, что Германия одерживает победы? – задал вопрос Сталин и ответил: – Это удавалось Германии потому, что её разбитая армия училась, перестроилась, пересмотрела старые ценности. Случилось это потому, что Англия и Франция, имея успех в прошлой войне, не искали новых путей, не учились. Французская армия была господствующей армией на континенте. Вот почему до известного момента Германия шла в гору. Но Германия уже воюет под флагом покорения других народов. Поскольку старый лозунг против Версаля объединял недовольных Версалем, новый лозунг Германии – разъединяет. В смысле дальнейшего военного роста германская армия потеряла вкус к дальнейшему улучшению военной техники. Немцы считают, что их армия самая идеальная, самая хорошая, самая непобедимая. Это верно. Армию необходимо изо дня в день совершенствовать. Любой политик, любой деятель, допускающий чувство самодовольства, может оказаться перед неожиданностью, как оказалась Франция перед катастрофой.

        И завершил выступление:

        – Ещё раз поздравляю вас и желаю успеха.

       После торжественных мероприятий, после речи Сталина состоялся уже неофициальный приём в Большом Кремлёвском дворце. Сталин провозгласил там два тоста – совершенно обычных в таких случаях. Первый – за руководящие кадры и преподавательский состав академий:

       – Разрешите поднять тост за наши руководящие кадры академий, за начальников, за преподавателей, за ликвидацию отставания в деле изучения современной материальной части. Почему образовалось отставание? Потому во-первых, что преподавателям легче преподавать уже знакомую старую технику. Чтобы учить слушателей на новой материальной части, надо ее знать и изучить самим преподавателям. Надо переучиваться. В академиях учат на старых программах. В этом первая причина. Вторая причина в том, что наши органы снабжения в армии не дают новую технику в школы и академии. Эту новую технику необходимо дать нашим слушателям для изучения, для ликвидации отставания наших школ и академий.

        Правда к здравицы в адрес преподавателей Сталин всё-таки добавил и пожелания избавиться от недостатков в обучении слушателей.

        Второй тост был за здоровье артиллеристов, танкистов, авиаторов, конников, связистов и пехотинцев. Но начал именно с пехоты:

       – Во всех войнах главным родом войск, обеспечивавшим победу, была пехота. Артиллерия, авиация, бронетанковые силы защищали пехоту, обеспечивали выполнение задач, поставленных перед пехотой. Крепости, города и населённые пункты врага считали занятыми только тогда, когда туда вступала нога пехоты. Так было всегда, так будет в будущей войне. Первый тост я предлагаю за пехоту. За царицу полей – пехоту! За здоровье артиллеристов! Артиллерия – самый важный род войск. Артиллерия – бог современной войны. Артиллерия имеется во всех родах войск: в пехоте, в танках, на самолетах. За здоровье танкистов! Танки – ездящая, защищенная броней, артиллерия. Артиллерию можно на танках довести до ста тридцати миллиметров.

         Интересные и важные мысли высказал Сталин и об авиации, подняв тост «За здоровье авиаторов!»

         – Существует авиация двух родов, – сказал он: – Авиация дальнего действия, это авиация налета по тылам, авиация для партизанских действий, авиация диверсии, но она не имеет большого значения. Решающее значение имеет авиация ближнего боя, которая недооценивалась, которая была в загоне. Речь идёт об авиации, непосредственно взаимодействующей с артиллерией, с танками, с пехотой. Речь идет об авиации, истребительной, штурмовой. За здоровье конников! Мы их немного сократили, но и сейчас роль кавалерии исключительно велика и у нас её немало. Роль кавалерии в современной войне исключительно велика. Она будет преследовать отходящие части противника, вклиниваться в прорыв. В частности, она обязана, преследуя отходящие части артиллерии, не дать возможность выбрать новые огневые позиции и на них остановиться. За здоровье наших связистов, за здоровье наших славных пехотинцев! Я не называл пехоту здесь. Пехота современная – это люди, одетые в бронь, это самокатчики, танкисты. О значении самозарядной винтовки. Один боец с самозарядной винтовкой равен трём бойцам, вооружённым обыкновенной винтовкой.

        

       Затем слово было предоставлено участнику встречи – генерал-майору танковых войск, который, как бы в духе времени, провозгласил вполне привычный тост «за мирную сталинскую внешнюю политику». Сталин словно ждал этого или подобного ему тоста…

        Когда он снова встал и поднял бокал, в зале наступила тишина.

        Сталин неожиданно заговорил о необходимости перейти в мероприятиях Красной Армии от обороны "к военной политике наступательных действий", о необходимости перестроить пропаганду, агитацию, печать, всё воспитание "в наступательном духе", он говорил, и все присутствующие замерли, обратившись в слух...

       – Разрешите внести поправку. Мирная политика обеспечивала мир нашей стране. Мирная политика дело хорошее. Мы до поры, до времени проводили линию на оборону – до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы. А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны – теперь надо перейти от обороны к наступлению.

Проводя оборону нашей страны, мы обязаны действовать наступательным образом.

 

       Сталин коснулся аксиомы военных действий. Он вовсе не отметал оборону, как вид боя, напротив, он говорил об обороне, как о виде боевых действий, конечная цель которых – наступление. Он говорил об обороне, цель которой нанести поражение противнику, выиграть время и сохранить силы при возможной потери части территории, в последовательном ведении обороны на заранее намеченных, эшелонированных в глубину рубежах, в сочетании с контратаками и широким применением огневых засад, устройстве заграждений и разрушений важных объектов. Всё это было чёрным по белому записано в боевых и полевом уставах Красной Армии, всё это должно было отрабатываться на учениях. Таковой порядок отражения агрессии противника был утверждён правительством ещё в 1940 году. Он говорил о необходимости создания прочной обороны, глубокого эшелонирования боевых порядков. И подчеркнул снова, что конечная цель оборонительных действий наступление и сокрушительное поражение противника. Он говорил и о том, что, отдавая должное обороне на первом этапе войны, необходимо перейти к военной политике наступательных действий, о том, что необходимо перестроить воспитание, пропаганду, агитацию, печать в наступательном духе, поскольку Красная Армия есть современная армия, а современная армия – армия наступательная.

 

       Наступательная армия, в словах Сталина, вовсе не означало, что армия агрессивная. На совещании высшего командного состава Красной Армии в декабре 1940 года начальник штаба Московского военного округа генерал-лейтенант Василий Данилович Соколовский говорил о главных целях и задачах такого важного вида боевых действий как оборона. Он напомнил, что главная цель обороны состоит в отражении наступления превосходящих сил противника, нанесении ему максимального урона и удержания важных рубежей, что жёсткая и прочная оборона создаёт условия для перехода в решительное наступление с целью полного разгрома противника. В войне с сильным противником, которым является Германия, необходима глубокоэшелонированная оборона. И при построении такой обороны, усилия в которой наращиваются от рубежа к рубежу, не нужно опасаться даже временного оставления части территории. Необходимо допустить и такой вариант развития событий, при котором ударные группировки противника вклинятся в нашу оборону, где будут остановлены и разгромлены. Это создаст условия для освобождения своей территории и овладения территориями агрессора.

        Вскоре после этого совещания по инициативе Сталина была введена должность второго заместителя начальника Генерального штаба по организационно-мобилизационным вопросам, на которую уже в феврале 1941 года был назначен генерал-лейтенант Соколовский. Он сразу же занялся разработкой плана разгрома агрессора с помощью жёсткой обороны с последующим переходом в наступление, но только после поражения ударных группировок врага, причём, разгрома их на территории Советского Союза.

         Сталин считал важнейшим и основным вариант, предложенный генерал-лейтенантом Соколовским, тем более он полностью отвечал принципам военного искусства вообще и был проверен веками.

        Достаточно взять успешные примеры применения такого метода. На Чудском озере Александр Невский нанёс поражение псам-рыцарям в оборонительном бой и разгромил их решительным контрударом. То же самое сделал и Дмитрий Донской на Куликовом поле, с оборонительной операции началось и стояние на Угре, которое тем и закончилось, поскольку противник так и не решился наступать. Классические примеры явило сражение при Прейсиш-Эйлау в 1807 году, когда в результате жёсткой обороны с проведением мощных контрударов, трижды поставили Наполеона на край гибели. И спасло его только предательство барона Беннигсена, что повторилось и в ходе Бородинского сражения, когда, по признанию начальника наполеоновского штаба маршала Бертье, французскую армию спасло от полной гибели только предательство барона Беннингсена, лишившего Кутузова мощного резерва, созданного для контрудара левым флангом против правого фланга французов.

       А вот классический пример поражения даёт нам битва на Калке, в которой русские князья как раз и затеяли наступление на наступающего противника.

       Словом, Сталину по душе было классическое отражение агрессии. Оборона, контрудары, пусть даже отход в глубь территории и затем решительное победоносное наступление.

      В апреле 1941 года план был окончательно принят план генерал-лейтенанта Соколовского, который и направлен в войска.

      В соответствии с этим планом было поручено командующим восками округов создать соответствующие группировки. Округа планировалось усилить десятью противотанковыми бригадами, задача которых перекрыть направления наступления германских войск на Ригу, Даугавпилс, Минск, Барановичи и Волковыску, и способствовать стрелковым дивизиям в прочном удержании рубежа Шауляй – Каунас – Лида – Гродно – Белосток.

      Подготовленные к боевым действиям пять воздушно-десантных корпусов должны были действовать уже при развитии наступления и освобождении от германского фашизма Европы.

       5 мая во время выступления на торжественном приёме в честь выпускников военных академий, Сталин говорил о наступательном характере Советской Армии, как об армии освободительнице. Не превентивное нападение, а отражение агрессии путем жёсткой обороны, нанесения врагу значительного урона и только тогда переход к решительным наступательным действиям назвал он основой основ боевых действий.

         Тогда же было принято и решение о формировании и сосредоточении в глубине обороны армий Резерва Главного Командования на рубеже Западная Двина – Днепр, причем важным было то, что даже частично находясь на территории Западного Особого военного округа, командующему округом эти армии не подчинялись, что и уберегло их от разброда и шатаний.

        Сталин осудил планы Жукова о проведении превентивного удары и не дал санкций на какое-либо действие по их реализации. Увы, руководство наркомата обороны и Генерального штаба осталось при своём мнении и тайно от Сталина продолжало готовить войска если и не к превентивному удару, то к отражению агрессии с помощью наступления на наступающего противника…

        Но ни 5 мая, ни в последующие недели вплоть до начала войны Сталин не подозревал об этом, поскольку органы контрразведки, которые могли бы сообщить о самоуправстве военачальников, были подчинены этим самым военачальникам.

       Выступление Сталина 5 мая 1941 года было необыкновенно важным, действенным, а главное – чрезвычайно откровенным, но раскрывать стратегический план развёртывания и отражения агрессии Сталин, конечно, не мог.

      А грозовые тучи сгущались над страной и в первую очередь они сгущались над войсками первых эшелонов прикрытия государственной границы, тучи сгущались, но далеко не везде делалось всё необходимое для успешного ведения боевых действия в начальный, самый сложный период войны. И всё, что было либо недоделано, либо умышленно, либо по халатности сделано не так, как утверждено советским правительством, больно, жестоко, а порою просто изуверски ударило и по тем, кто вынужден был принимать бой в крайне невыгодных условиях, и по всему советскому народу, принося кровь, горе потерь, все невзгоды войны, начатой с запланированных или пропущенных по каким-то не укладывающимся в сознании причинам.

         Это испытали на себя и герои романа, начиная с верховного руководителя страны, не ожидавшего многочисленных подвохов со стороны тех, кто должен был в первую очередь радеть за обороноспособность страны, и заканчивая рядовыми тружениками этого страшного деяния человеческого, имя которому – война.

 

      

Глава первая

Последний мирный отпуск

 

       Так случилось, что молодой красный командир Николай Алексеевич Теремрин окончил Военную академию имени Фрунзе именно весной сорок первого года, и ему, как отличнику и кавалеру ордена Красного Знамени, выпала честь побывать на приёме в Кремле, устроенном в честь выпускников, на котором Сталин произнёс речь и тост, особенно врезавшися в память.

       Теремрин старался запомнить всё до мельчайших подробностей. Приём был торжественным, на нём присутствовали руководители партии и правительства, крупные военачальники.

       Самое главное на этом приёме произошло неожиданно.   

       Присутствовавший на встрече генерал-майор танковых войск предложил тост за Сталинскую мирную внешнюю политику. Этот тост, казалось, был в духе времени, особенно с момента заключения пакта о ненападении с Германией.

       И тут Сталин сам взял слово.

        – Разрешите внести поправку, – произнёс он размеренно, неторопливо, таким знакомым голосом с хрипотцой, скрывающей и без того незначительный акцент.

       Все замерли. Поправку? К чему поправку? К тосту о мирной политике? Удивительно! Попробуй, скажи где-то хоть слово против такого тоста!

       А тут поправку вносил сам Сталин:

       – Мирная внешняя политика обеспечила мир нашей стране. Мирная политика – дело хорошее. Мы до поры до времени проводили линию на оборону – до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы. А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для наступательного боя, когда мы стали сильны – теперь надо перейти к наступлению. Проводя оборону нашей страны, мы обязаны действовать наступательным образом. От обороны перейти к военной политике наступательных действий. Нам необходимо перестроить наше воспитание, нашу пропаганду, агитацию, нашу печать в наступательном духе. Красная Армия есть современная армия, а современная армия – армия наступательная.

        Теремрин отметил для себя, что направление речи Сталина резко отличалось от направления пропаганды газет, журналов, радио. Если газеты говорили о прочном мире с Германией и не позволяли выпадов против третьего рейха, а поджигателями войны называли Англию и Францию, то Сталин прямо указал на то, что фашистская Германия является главным очагом войны, и резко осудил её руководство за развязывание новой мировой бойни. Смысл его выступления заключался в том, что Советская политика мира и безопасности есть в тоже время политика подготовки к войне в защиту Социалистического Отечества, что, как известно, нет обороны без наступления, ибо оборонительная доктрина – путь к гибели, что необходимо воспитывать командные кадры и личный состав в наступательном духе. Оборона рано или поздно ведёт к поражению – такова суть военного искусства, проверенная веками. Но наступательная доктрина – не есть доктрина агрессии, ибо она будет применена лишь после того, как страна подвернется нашествию врага. Суть её в отражении удара неприятеля, нанесении ему значительного урона и немедленном ответном и сокрушительном ударе.

       Это выступление Сталина не публиковалось ни в сорок первом году, ни позднее, и даже неизвестно, стенографировалось ли оно в виду крайней секретности. Впоследствии исследователи восстанавливали его по тому, что запомнили участники памятного приёма.

        Выступление Сталина было откровением для присутствующих, хотя, конечно, в прочный мир с Германией и без того мало кто верил. Просто человек устроен так, что хочет верить в лучшее, а лучшее – это, конечно же, мир. Своим выступлением Сталин разрушил благодушные настроения и откровенно заявил выпускникам академий, что международная обстановка обостряется с каждым часом и что в ближайшее время можно ожидать нападения фашистской Германии на Советский Союз. Он призвал по прибытии к местам службы с первый дней отдавать все силы на борьбу за повышение боеготовности подчинённых подразделений. Главное, что уяснил Теремрин – о чём бы ни писали газеты, о чём бы ни говорили политики, военные должны твёрдо знать своё главное дело: они должны свято выполнять свой долг защитников Отечества.

       Вспомним поэму Константина Симонова «Иван да Марья», вспомним строки об окончании военной академии: «Выпуск – праздник! Вдвоём – по Волге. В Сочи – месяц! В Крыму – неделя! Отдыхали так, чтоб надолго, Словно, в воду оба глядел…»

      Выпуск, действительно, большой праздник. Назначение, отпуск и предписание после окончания отпуска прибыть в воинскую часть для прохождения дальнейшей службу.

      Молодому капитану Николаю Теремрину не с кем было ехать вдвоём, он ещё даже и не успел подумать о женитьбе, ну и на курорты особо не тянуло. Тянуло домой, к матери, в деревню, где она учительствовала в школе, где он вырос, возмужал окреп и откуда поступил в Школу имени ВЦИК.

       Курский вокзал был полон пассажирами, уже отправляющимися на отдых: в Крым, на Кавказ. Он же в точно подогнанной военной форме, стройный, подтянутый, прошёл по перрону, привлекая внимание прохожих ярко сиявшим на груди орденом Красного Знамени, в ту пору редкой и очень почётной наградой, и сел в пассажирский поезд. Скорые на небольшом полустанке Тульской области не останавливались.

        Москва провожала совсем ещё молодой листвой, но Теремрин знал, что родные края встретят уже листвой более зрелой. Всё ж на двести с лишним километров южнее. Сел в поезд утром, чтоб после обеда сойти на небольшой станции, от которой уже совершить двадцатикилометровый марш пешим порядком до деревни Тихие Затоны.

       Вспомнил, как шёл в первый лейтенантский отпуск, конечно, в парадной форме, как встретили его сельчане – с уважением встретили, даже с каким-то особым почтением. Как никак красный командир.

      Ну а теперь – теперь и вовсе выпускник академии – «академик», как полушутя таковых называли в войсках.

      В тот первый приезд с разговорами о политики особо никто не приставал, как-то успокоился народ после бурь гражданской войны, на и утихли споры и раздоры, вызванные коллективизацией, а тут уже в поезде сосед по купе, пожилой мужчина, весь седой от волос до бороды, с некоторыми намёками на былую выправку, сразу спросил:

       – Ну что, командир, воевать с германцем будем?

       Вот это «с германцем» утвердило во мнение, что бывал старик делах боевых, бывал.

       – Конечно, будут приложены все силы, чтоб избежать войны – сказал Теремрин, признаться, не ведая, как лучше отвечать. – Но, – он развёл руками, понимая, что хоть что-то надо сказать бывалому воину: – Но, всё от нас зависит, далеко не всё!

       – Вижу, что знаешь что-то такое, о чём сказать не можешь – вздохнув, сказал старик. – Вижу! Да только и другое вижу – готовится германец, а уж если начал подготовку, непременно нападёт.

       Теремрин ловко перевёл разговор на войну германскую и старик разговорился, рассказал, как воевал, как был ранен, как принял революцию.

       Путь не близок, поговорить было время.

       – А орден-то за что? Великий орден! Почётный! – вдруг спросил старики сам подсказал: – За японскую?

       – Так точно, за неё.

       – На японской, на той, давней, ещё при царе, побывал я совсем молодым. А вот уж на германской-то в годах воевал, – сказал старик.

       Теремрин снова увёл разговор от себя, стал расспрашивать про ту, давнюю, японскую 1904-1905 годов.

       Наконец поезд сделал остановку в Туле, ну а дальше – дальше Теремрину пора было потихоньку собираться.

       Он сошёл на станции Лазарево и, не дожидаясь отхода поезда, направился к небольшому станционному строению.

       Ну что ж, а дальше в путь по проселкам, по чернозёму. Радовало, что не было дождя, а то ведь в Черноземье мгновенно дороги превращались в непроходимые, даже летом…

       Шёл споро, легко. Пехота! Наконец с возвышенности, по склону которой спускались к реке деревенские домики, увидел каменку – дорогу, выложенную ровными, обтесанными камнями, синий глаз небольшого озерка, названного «Ключи» и вдали высокие лозинки на косогоре, сквозь ещё не слишком сочную листву которых краснели капельки крыш.

        Если в дороге особо с расспросами не приставали. Может, потому что сосед попался грамотный, знающий, что не всё может в это суровое и неясное время сказать военный, то в деревне – дело другое. Тут его ещё мальцом звали.

        Конечно, в основном все в поле, но и в деревни у кого-то дела есть. Встретился ехавший на телеге по каким-то делам колхозник.

        – Тпрууу! – остановил он лошадь. – Николай, ты, что ль. Ишь ведь и не узнать. Каким стал.

        – Я-я, дядь Кузьма.

        – На побывку?

        – В отпуск!       

        – И надолго?

        – Месяц! Тридцать суток, ну а потом к новому месту службы.

        – И далече?

        – В Белоруссию! Почти что на самую границу.

        Лучше б не говорил. Кузьма спрыгнул с телеги, подошёл, спросил тихо, заговорщицки:

        – Скажи, война-то будет, аль нет?

      Ну что тут ответить? Как сказать, чтоб удовлетворить далеко не праздное любопытство. Ответить, что партия и правительство делают всё для предотвращения войны и что чужой земли нам не надо, но свою землю будем отстаивать до последней капли крови. Ответ не удовлетворял, но ведь Теремрин не имел права говорить то, что услышал на приёме в честь выпускников академий. Да, собственно, там прямо ничего и не было сказано о войне, хотя все выступления Сталина и особенно третий тост, были пронизаны предупреждением о бдительности, о твёрдости в бою, о готовности в любую минуту встретить врага и вступить в жестокий бой за Отечество.

       Мать встретила радостно. Он не сообщил о приезде, но она знала из писем, что скоро, скоро выпуск из академии и отпуск.

       Отпуск. Беззаботное время, замечательное время. Целый месяц. Месяц в деревне. Жаль только не сезон – ни ягод, ни грибов. Разве что рыбалка на тихой извилистой речке с тенистыми заводями и мельницей чуть выше деревни по течению.

        С матерью виделись недавно. Она приезжала в Москву к своим сёстрам. Гостила в дачном посёлке, в Малаховке.

        И вот он дома…

        Мать не задавала лишних вопросов. Когда он обмолвился, что слушал речь Сталина и его совершенно уникальный тост, о котором, правда, говорить не велено, сразу сказала:

       – Можешь ничего мне не говорить. Я пережила уже начало одной мировой войны, помню июль девятьсот четырнадцатого, помню тревогу на лицах крестьян нашего села, особенно на лицах женщин, матерей. Вот и теперь – тоже. Меня удивляет только одно, почему не объявляют мобилизацию? Почему мы не готовимся к отражению агрессии? Германия – серьёзный противник. Твой отец не раз говорил, что в мире или, по крайней мере, на западе есть только две настоящие армии, только два настоящих солдата – это русская и германская армия, это русский и немецкий солдат. Остальные – барахло. И американцы – полное барахло.

        До сих пор Теремрин мало что знал о своих предках. Мать не рассказывала, молчали её сестра, и братья. Нельзя было в те сложные предвоенные годы насыщать его такой информацией. Ведь происхождение его было далеко не пролетарским.

         Отец погиб – это он знал. Но погиб он не в 1-ю мировую, как удалось записать в документах, а в гражданскую. Запиши, что погиб в гражданскую – первый вопрос: на чьей воевал стороне? Удалось в суматохе обойти эти вопросы, тем более жила она тогда с маленьким Николаем у своих сестер, мужья которых были отчаянными рубаками в 1-й Конной Буденного, известными самому Семёну Михайловичу. Так как-то всё и проскочило. Ну а потом всё же в деревню потянуло – что жить у кого-то, даже у своих, ну и отправилась в дом родительский, в Тихие Затоны. А здесь – здесь люди и от родителей ее, и от родителей мужа только добро видели.

       Учительствовала. А учитель на селе – персона особая, уважаемая. Как в этих краях обошлось и при коллективизации всё тихо и спокойно.

       Так что Николай Теремрин при поступлении в Школу ВЦИК указал, что отца никогда не видел, ушёл на 1-ю мировую, когда младенцем был, да и погиб. Ну и твёрдо: ничего о нём не знаю. Мать – учительница. Всё… Кто деды и бабки не спрашивали и в анкетах о том писать не заставляли. Ограничивались данными о родителях, ну и, конечно, о родных братьях и сёстрах.

        Армия нуждалась в грамотных молодых людях, нуждались в таких людях военно-учебные заведения, ведь даже позднее, когда Николай Теремрин окончил академию, на том самом торжественном приёме он услышал цифры, заставляющие задуматься: из 579 тыс. советских офицеров лишь 7,1% имели высшее образование, 55,9% - среднее, 24,6% окончили различные ускоренные курсы, а 12,4% вообще не имели военного образования. А какое было у них образование гражданское?

       А здесь, сын учительницы, грамотный, к тому же хорошо воспитанный молодой человек. В Школе ВЦИК он сразу стал младшим командиром.

       Помогло быстро и без всяких проблем войти в армейскую семью и то, что ещё в подмосковной Малаховке документы выправили так, как это было необходимо.

       Николай Теремрин действительно ничего не знал ни об отце, ни о дедах своих. Разве что о дедушке по материнской линии – сельский священник. Умер в годы войны. И всё.

       Ну а потом – потом в боях на озере Хасан отличился, даже немного и Халхин-Гол захватил, но тут направили в академию. Вот и вся короткая биография.

      Но в этот приезд мать как-то вечерком за чаем вдруг заговорила:

      – Сердцем чувствую: грядут суровые испытания, очень суровые. Раньше не нужно было тебе говорить то, что сейчас скажу, не время… Ну а теперь, когда тебе, быть может, снова в бой идти за Россию, должен знать, кто твои предки. Только запомни и никогда, никому о том не говори. Понял?

       – Не меня предупреждать о военной тайне! Сейчас куда ни кинь – всё тайна. Время такое! – ответил Теремрин.

        – Так вот, отец твой, Алексей Николаевич, сражался на фронтах Первой мировой войны, дед, Николай Константинович – защищал Порт-Артур, прадед, Константин Дмитриевич, отличился на Шипке, а, прапрадед, Дмитрий Николаевич – участвовал в героической обороне Севастополя. В свою очередь, отец, прапрадеда, Николай Дмитриевич, участвовал в Итальянском и Швейцарском походах, в Аустерлицком сражении, в кампании 1807 года, в Бородинском сражении, в «Битве народов» и взятии Парижа, а дед, – в Кинбурнской баталии, штурмах Очакова и Измаила. Пращуры Теремрина сражались и первую турецкую войну в войсках Румянцева, и в Семилетнюю войну, участвовали в Крымском походе Долгорукова, в Северной войне и многих других войнах в защиту Отечества, но так далеко она уже не помнила.

       – Откуда же ты всё это знаешь? – удивился Теремрин. – Это ж столько информации! Но почему, почему я ничего о том не знал?

       – Трудно тебе, сынок, было бы жить с такими знаниями, ой как трудно! Ведь мы с тобой чудом уцелели в годы революции, когда деда твоего убили по приказу комиссара Вавъесера, который бесчинствовал в наших краях. Я не оговорилась, действительно произошло чудо. После того как Вавъесер сгорел в доме твоего деда, все ждали карательных операций. Нас с тобой прятали в окрестных селениях. Жили мы и в селе Пирогово, и в деревушке Хилково. А потом вдруг словно что-то произошло. Карателей Вавъесера убрали сами же красноармейцы. Говорили, что в наши края прибыл комиссар высокого ранга из Москвы, что его сам Ленин послал, чтобы остановить наступление Деникина и что с ним прибыли совсем другие люди – те же большевики, но какие-то не такие. Они действительно были за народ, как сразу определили крестьяне. Вавъесер и его каратели были из бесчеловечной шайки Троцкого, а эти, – от этого нового комиссара, комиссара, который остановил Деникина и разгромил белогвардейцев и интервентов. Имя этого комиссара тебе известно. Ты его слышал на приёме пятого мая.

       – Неужели? Неужели Сталин?!

       – Да, сынок, представь, вот по такому странному стечению обстоятельств, мы обязаны своим спасением Сталину. Я, дочь священника и жена Русского офицера, и ты, внук священника и сын Русского офицера, обязаны жизнью большевистскому лидеру. Я, конечно, далека от военных дел, но то, что известно мне из рассказов некоторых моих учеников, которые частенько навещают родные края, из рассказов моих братьев, позволяет судить, что во главе России стоит великий полководец.

        – Я это знаю! – заметил тогда Теремрин.

       В ответ услышал:

        – Ты это знаешь из пропагандистских речей и публикаций. В подобных речах любого могут возвеличить. Но в данном случае это действительно так. Сталину принадлежат заслуги в разгроме Юденича под Петроградом, в разгроме Деникина и в разгроме Краснова при обороне Царицына. Это не пропагандистские трюки – это правда. Ну а как поднялась при нём наша страна! Мне, учительнице, видно и ещё одно. С начала тридцатых годов изменилось отношение к великому прошлому нашей Державы. Преподавать стало легче. И сегодня мне непонятно только одно, почему нас убеждают в незыблемости пакта с Германией, почему не объявляют мобилизацию? Ведь, говорят, что Гитлер собирает на наших границах полчища несметные. Но, очевидно, есть какое-то объяснение, которое нам знать не положено.

       – Мы тоже готовимся, – сказал Теремрин. – Не случайно многие наши выпускники направлены в приграничные округа. Вот и я еду в Белоруссию, – и, желая перевести разговор на другую тему, поинтересовался: – Откуда ты так хорошо знаешь всю нашу родословную? Сохранились какие-то документы?

       – Как не знать? Раньше выходили замуж однажды и навсегда. Судьба мужа становилась судьбой жены, его родословная – предметом её гордости. Многое слышала от твоего отца, многое от твоего деда. Умнейший был человек. И крестьяне его любили, потому, видимо, нам и удалось скрыться от людей Вавъесера. А документы? Были документы. Да вот только где они, не знаю. Могла знать экономка твоего деда. Не просто экономка. Поговаривали, что сын у неё был от него. Она, как сказывали, ночью запалила дом, в котором остановились люди Вавъесера, убившие твоего деда. Но, сказывали, будто и сама погибла. А документы хранились в тайнике, подземном тайнике, отрытом под домом. Да только дом сгорел, и всё погибло. А потом на том месте, используя фундамент, построили скотный двор. Ну вот и вся история с документами.

        В тот день Теремрин поднялся на высотку, где когда-то была дворянская усадьба, а теперь виднелись серые приземистые строения с подслеповатыми окошечками, обозрел живописные окрестности и вдруг почувствовал с особой силой, как дорог ему этот небольшой мир, эта малая Родина. Текли годы, десятилетия, проходили века, менялись Государи, менялся государственный строй, но оставалась она одна, эта Земля родная, давшая жизнь детям своим и взывавшая к ним только с одною мольбою – защитить её, не дать опоганить иноземным ублюдкам-нелюдям. Он уже побывал в боях и убедился в том, что умеет драться с врагом, презирая смерть. Но в те минуты он с особой силой понял, что нет у него иного пути, чем путь защитника Родной Земли – Земли, по имени Россия, ибо этот путь проложен через века его предками. Понял, что весь он до последней капельки крови принадлежит этой земле, и что будет стоять, не дрогнув, против любого ворога, который осмелится посягнуть на неё.

        Сталин! Именно он остановил Деникина на пути к Москве, именно он отвёл большую беду от России, ведь если бы белогвардейцы ворвались в Белокаменную, резни не избежать. Рекою полилась бы кровушка русских с одной стороны и русских с другой стороны, полилась бы на радость инородцам, кровопролитие в России замесившим.

        Сталин! Он несколько дней назад слушал его, затаив дыхание, слушал и начинал понимать, почему это имя на слуху в тревожное время. Вот и здесь, в деревне, поговорят, поговорят колхозники, попытают его по поводу того, будет война или не будет, а потом сами и вывод сделают:

       «Ну да что там, Сталин знает, что делать и как делать!».

       Сталин знает, Сталин видит, Сталин сделает всё так, как надо. Потому что это – Сталин.

       Теремрин понимал, что к такому вот положение привели – отчасти неумолкаемая пропаганда по радио и в газетах, а отчасти, даже более чем отчасти – интуиция народа, чувства народа, в своих глубинах понимавшего, видевшего, разгадывающего, кто есть кто.

 

        И люди верили, что в тревожные месяцы весны и начала лета сорок первого, Сталин всё делал правильно, все предвидел и всё понимал.

        И от мыслей таковых становилось легче и спокойнее на душе. Да ведь и не были известны простым людям факты, которые заставляли задумываться руководство страны.

      

Время большой игры

 

       Большая игра между Советским Союзом и гитлеровской Германией вошла в решающую стадию после пакта о ненападении, заключённого 23 августа 1939 года и договора о дружбе и границах с Германией границах, подписанного 28 сентября 1939 года.

       Поначалу, примерно год, «игра» развивалась неспешно. Гитлеру нужно было решить свои вопросы на Балканах и на Западе. Германия подминала под себя всё новые и новые страны, которые, за исключением немногих, таких как, к примеру, Югославия, ложились под неё с завидной терпимостью.

        Гитлеру нужен был покой на его восточных границах, а потому он разыгрывал чуть ли не дружелюбие к СССР. Сталину нужно было время, чтобы завершить перевооружение армии, подготовить её к современной войне моторов, добиться военно-технического превосходства по важнейшим видам вооружений. Кроме того, необходимо было и Англии с Францией показать, что руки на западе у него развязаны, а потому очень стоит поумерить своим аппетиты. А то ведь до чего дошли – вполне реально готовились нанести бомбовые удары по нефтеносным районам юга Державы.

       Тут нужно сразу оговориться. К священному наименованию «Держава» не нужны никакие приставки, в виде уточнения, Держава … Оставляю отточие. К этому наименованию нельзя прилепить ни Англию, ни Францию, ни Новую Гвинею или Гондурас, нельзя прилепить даже США, потому что Держава на планете Земля одна – Российская Держава!

      Держава была есть и будет только одна – Святая Русь, как бы она не именовалась в различные времена!

        Ведь Держава – это не то же самое, что страна или государство. Держава – понятие духовное и вытекает из словосочетания: «Удержание Апостольской Истины». А на планете Земля, как известно, есть только одна страна, одно государство, которое имеет Священное предназначение, данное Самим Создателем – «Удержание Апостольской Истины». Это государство – Россия. И только России Всевышним дарована праведная «Власть от Бога» – Православное Самодержавие. Только Русский Государь, как бы он не именовался в различные времена, именуется Удерживающим. С изъятием из среды Удерживающего наступает, как учит Православие, хаос. Только Россия является Удерживающей на Земле. Если бы тёмные силы сумели (что, конечно, невозможно и никогда не случится) изъять из среды (с планеты Земля) Россию, мiр бы немедленно погиб в наступившем хаосе и кровавой смуте. 

       Только Россию правильно именовать Державой. Ныне ни США, ни возлюбленные штатами Польша, Грузия, Эстония, или придуманная некогда австро-венгерским штабом Украина, вместе с её пресловутой мовой, являющаяся на самом деле Малороссией (во всяком случае за исключением западной части суши, покрытой салом, то есть Подляхии западленской) и прочие злокачественные новообразования – с т р а`н ы, державами не являются, и называть их так, по меньшей мере, безграмотно.

       Поэтому, когда говорят о встречах руководителей трёх держав, ошибаются, ибо нужно говорить – Государь Державы и правители двух стран, ну а лучше, чтоб уж не действовать на нервы лидеров странных злокачественных образований типа Англии (Наглии), говорить просто – трёх стран, в крайнем случае, государств, хотя ни Англией, ни США не руководили государи, а руководили президент и премьер, а потому они всего лишь страны.

      И вот Держава СССР вышла на последние рубежи перед схваткой со странным бандитским, злокачественным новообразованием – третьим рейхом, у руля которого находились те, кого ныне бы на современном жаргоне назвали не иначе как отморозками.

      Тем не менее отморозки эти во главе со своим паханом Гитлером были достаточно сильны – бандитские шайки бывают ведь ещё какими сильными!

      Сталин понимал, с кем имеет дело, понимал, что договора и соглашения для бандитов – пустое место, поскольку живут они и действуют по воровским понятиям. Понимал он это и заключая пакт о ненападении, понимал и на протяжении того недолгого времени – менее двух лет – пока этот пакт всё же позволял оттягивал войну, понимал и весной сорок первого.

         Начало завершающей стадии большой «игры» можно отнести к декабрю 1940 года, когда Гитлер утвердил, в основном, план нападения на СССР и выступил 18 числа с истерично-шизофренической, поистине бандитской речью перед выпускниками военных училищ, где перевёл все законы – пусть и не совершенные, но всё же существующие в мире – на язык блатных понятий – хочу чужое, заберу, потому, что так хочу и имею силу.

       Сталин ответил назначением на должность начальника Генерального штаба Георгия Жукова, победителя японцев на Халхин-Голе.

       Гитлер намёк понял, но сосредоточение войск на границах Советского Союза не прекратил. И вот его новые два выступления – 29 апреля и 4 мая, а также высадка войск в Финляндии показали, что подготовка к вторжению продолжается.

      Сталин сделал ответный шаг – 4 мая встал во главе правительства СССР, а 5 мая выступил перед выпускниками академий, выступил совсем не с миролюбивой, вовсе не пацифистской речью, а также с непревзойдённым тостом, выступил спокойно, без поросячьего визга фюрера и его заумного рукоблудства на трибунах под восторг обезумевших и истеричных масс, в которую фашисты сумели превратить немецкий народ.

      В ответ уже 9 мая в СССР началась переброска значительной части войск Красной Армии к западным границам.

      Настало время сделать свой ход Гитлеру. И он сделал его: 10 мая отправил в Лондон Гесса.

      В ту пору мало кто мог объяснить тот шаг полётом, как теперь говорят иные историки, не сильно ошибаясь, «за высочайшим разрешением Лондона напасть на СССР». В ту пору мало кто понимал, как управляется мир и мало кто знал, что Англия является центром концентрации управления. Мало, кто понимал, что войны на земле в подавляющем большинстве своём процесс управляемый, правда, управляемый не на сто процентов, что полное управление просто не под силу тайным правителям, а потому войны, процесс, зависящий в очень и очень многом от народов стран, подвергающихся агрессии.

       Сталин знал и понимал значительно больше других, но он вполне мог подозревать, что тут кроется целый ряд причин, что, вполне возможно, это попытка Гитлера обмануть Англию, объединиться с ней против СССР, а уж потом, после победы, на которую он в силу недостатка серого мозгового вещества, верил безусловно, разделаться и с ней.

        В сорок первом, да и не только в сорок первом, а даже и в сорок пятом – особенно в сорок пятом – рассматривалась и такая возможность. Друзей на Западе у Советского Союза, а уж если говорить прямо – у России – нет и никогда не было.

        На полёт Гесса надо было реагировать немедленно. Сталин отдал распоряжение наркому оборону Тимошенко провести крупные учения воздушно-десантных войск. Не просто крупные, а учения с использованием максимального количества войск! Тем более, вывод соединений и объединений на учения – лучшая форма боеготовности! Это упреждение в развёртывании!

        Сталин знал, что многие войны начинались именно с учений, понимал, что это своеобразное упреждение в развёртывании несколько охладит пыл агрессора.

        6 мая 1941 года нарком военно-морского флота СССР адмирал Кузнецов представил Сталину донесение военно-морского атташе в Берлине капитана 1 ранга Воронцова, который сообщал, что «…со слов одного германского офицера из ставки Гитлера, немцы готовят к 14 мая вторжение в СССР через Финляндию, Прибалтику и Румынию. Одновременно намечены мощные налёты авиации на Москву, Ленинград и высадка парашютных десантов в приграничных центрах...».

         Как знать, может быть крупные учения воздушно-десантных войск и заставили отложить дату, если она не была заведомо ложной информацией в полном объёме.

       По распоряжению Сталина была издана директива по призыву 800 тысяч резервистов с целью укомплектования до полного штата целого ряда соединений. Через несколько дней снова призыв. На этот раз 300 тысяч.

        Число призывников ограничивалось умышленно, чтобы Гитлер не мог придраться и заявить о том, что в Советском Союзе объявлена мобилизация.

        Гитлер продолжил переброску войск с Балкан к границам России, словно рассчитывал на то, что Сталин не будет по этому поводу протестовать.

       Сталин поручил Молотову дать задание послам говорить открыто о «большом сосредоточении войск на наших западных границах».

       Дал он поручение и разведке НКГБ по подготовке дезинформации, которая, впрочем, при определённых условиях, могла таковой перестать быть.

        Ставя задачу генералу Лаврову, Сталин сказал:

        – Подбросьте руководителям рейха сообщение о нашей решительной подготовке к агрессии.

        – Это можно сделать через германскую резидентуру в Китае, – сказал Лавров. – Там установлен надёжный канал. Всё, что нам нужно, они немедля перехватят и расшифруют.

       – Так вот, пусть знают, что мы готовы к отражению нападения.

       Руководители рейха, живущие и творящие зло по понятиям, проговаривались, что готовы использовать против СССР химическое и бактериологическое оружие. Сталину доложили об этом, доложили, что на склады близ границ СССР доставлены соответствующие боеприпасы.

       Сталин тут же сделал ответный ход. Он поручил генералу Лаврову:

       – Поскольку немцы первыми взялись за планирование и подготовку применения этого страшного и бесчеловечного оружия, мы должны дать адекватный ответ. Прошу довести до сведения руководителей рейха следующее: если они пойдут на это, советская бомбардировочная авиация нанесёт удары по Берлину и другим городам. Причём мы ударим как раз теми средствами, о применении которых они мечтают.

         Нельзя было забывать и об Англии. Лавров доложил:

         – Английская разведка пытается убедить Гитлера, что если он решит провести десантную операцию на Британские острова, Советский Союз нанесёт удар Германии в спину.

       Подумав, Сталин сказал:

         – Вот сейчас, сегодня – не вчера и не завтра, а именно сегодня нам это на руку. Поддержите дезинформацию. Подбросьте англичанам данные о том, что мы, хоть и имеем договора с рейхом, считаем необходимым покончить с господством его на континенте.

        Но дезинформацией в основном пользовалась та сторона, что жила и действовала по понятиям.

        Посол СССР в Берлине Деканозов в мае сорок первом был вызван в Москву. 5 мая германский посол в СССР Шуленбург, зная о его нахождении в столице, пригласил на завтрак, на котором присутствовали также советник германского посольства Хильгер и переводчик Сталина Павлов. Шуленбург, не таясь, заявил:

       – Господин посол, может, этого ещё не было в истории дипломатии, поскольку я собираюсь вам сообщить государственную тайну номер один: передайте господину Молотову, а он, надеюсь, проинформирует господина Сталина, что Гитлер принял решение двадцать второго июня начать войну против СССР. Вы спросите, почему я это делаю? Я воспитан в духе Бисмарка, а он всегда был противником войны с Россией…

         Когда Деканозов доложил о разговоре, Сталин отнёсся к заявлению германского посла настороженно и сказал:

        – Будем считать, что дезинформация пошла уже на уровне послов.

        Но надо было давать ответ и в этом случае – ответ через Деканозова.

        Германский посол встречался с Деканозовым ещё два раза – 9 и 12 мая и на встречах они обсуждали, как снизить опасность вооружённого конфликта, способного перерасти в большую войну.

        12 мая Деканозов по поручению Сталина предложил Шуленбургу подготовить совместное коммюнике, в котором разоблачить слухи, объявить, что они «не имеют под собой основания и распространяются враждебными СССР и Германии элементами».

        Шуленбург согласился и попросил:

        – Мог бы Сталин направить письмо Гитлеру, в котором содержалось бы предложение выпустить данное коммюнике.

       Сталин видел, что Шуленбург ратует за мир, он помнил, что Шуленбург был одним из инициаторов и радетелей пакта о ненападении, чуть ли не искренним почти что в единственном числе, радетелем за миролюбивые отношения между странами. Но Сталин никак не мог понять, действует ли германский посол исключительно по личной инициативе или всё-таки выполняет задание по дезинформации. Особенно заявляя о скором нападении Германии на Советский Союз.

       Сталину нужен был небольшой тайм-аут. После одного из совещаний Сталин попросил задержаться для разговора генерала Ермолина.

        С 11 марта 1941 года генерал-майор Павел Андреевич Ермолин являлся начальником Управления устройства тыла и снабжения Генерального штаба Красной Армии. Многие совершенно секретные вопросы ему приходилось решать непосредственно со Сталиным, причём, бывали и такие проблемы, которые Сталин доверял только ему, не доводя их даже до наркома и начальника Генерального штаба. Конечно, тут имели место и личные взаимоотношения. Сталин всецело доверял Ермолину и относился к нему с большим уважением и, как к очень немногим, обращался по имени и отчеству.

      – Павел Андреевич, – сказал он. – Не кажется ли вам, что мы получаем уж слишком много сведений о начале войны. Ну, кто же разглашает такие сведения? Что за всем этим кроется? Черчилль сообщает, что Гитлер нападёт на нас тридцатого июня, наш военный и военно-морской атташе Воронцов, между прочим, прекрасный разведчик, докладывает, что какой-то болтливый немецкий офицер тоже назвал дату нападения. Причём данные Воронцов получал неоднократно, только даты постоянно меняются.

        Тут действительно было о чём подумать.

         Для чего сведения подобного рода подсовывались нашим разведчикам? Для того, чтобы держать руководство СССР в постоянном напряжении? А быть может, чтоб случилось так, как в известной крохотной басне Льва Толстого «Лгун»?

       «Мальчик стерёг овец и, будто увидав волка, стал звать:

       – Помогите, волк! Волк!

      Мужики прибежали и видят: неправда. Как сделал он так и два и три раза, случилось – и вправду набежал волк.

     Мальчик стал кричать:

     – Сюда, сюда скорей, волк!

     Мужики подумали, что опять по-всегдашнему обманывает, – не послушали его.

      Волк видит, бояться нечего: на просторе перерезал всё стадо».

      Вот от той басни и произошла пословица: «Не кричи: «Волки!»

      Вряд ли малограмотное руководство рейха, не знающее не только зарубежной литературы, но и своей, могло читать эту басню. Но басня то родилась не на ровном месте. Действительно, если долго пугать чем-то одним и тем же, в нужный момент помощь не придёт. Много этаких вот рассказов, к примеру, касающихся пожаров, а не только волков.

        Сталин понимал, что все попытки убедить его в скором начале войны имеют хитроумные и коварные цели. Гитлер размышляет: не поверит вовсе – возьмём внезапностью, поверит и подведёт войска – окружим и разгромим так, что весь командный состав поляжет в котлах, объявит мобилизацию – сделаем агрессором.

       Так что Гитлер запускал постоянно подобные многоходовки не случайно.

      

        Сталин помолчал, быть может, вспомнив и пословицу, и басню Льва Толстого – он в отличие от бескультурных деятелей рейха, был образован, начитан, грамотен.

        В разговоре с генералом Ермолиным он пытался решить главный вопрос – подводить или не подводить войска к государственной границе. Он чувствовал подвох, но до конца оценил его чуть позже. А пока и он, и Ермолин придерживались одного мнения.

        Сталин задал вопрос:

        – Так не кажется ли вам, что Гитлеру нужна наша мобилизация? Гитлеру нужно, чтобы мы развернули свои главные силы у границ?

        – Товарищ Сталин, – сказал, наконец, Ермолин, – Нас провоцируют. Подводить войска к границам нельзя. Мосты в приграничной полосе не выдержат танков и тяжёлых орудий. Надо учесть и то, что немецкие железные дороги имеют пропускную способность двести двадцать эшелонов в сутки, а наши только восемьдесят. Мы не сможем подбрасывать резервы, боеприпасы, не сможем проводить манёвры. К тому же численность наших Вооружённых Сил – два миллиона девятьсот тысяч человек, причём, один миллион – на Дальнем Востоке, против Японии, да ещё довольно значительные силы – свыше тридцати дивизий – против Турции. У немцев подавляющее численное превосходство на наших западных границах.

         Эти данные впоследствии были подтверждены разведкой – Гитлер имел на восточном фронте пять с половиною миллионов человек.

         Выслушав Ермолина, Сталин сказал:

         – Пожалуй, вы правы. Подводить войска не будем. Кроме всего прочего, мы должны помнить, что Гитлеру важен политический аспект – ему важно сделать так, чтобы обвинить нас в развязывании войны. Нам нужно смотреть в будущее. Нас и так попытаются обвинить в агрессивности, обвинить беспочвенно. А если дать им почву, значит, только помочь в будущем в организации клеветнических нападок.

 

Орденоносцы       

 

        Не только Николай Теремрин, но и все выпускники академий – и присутствовавшие на торжественном приёме в Кремле, и не присутствовавшие на нём, ибо всех обычно на такой приём приглашаются отличники, после выпуска и перед поездкой в пункт назначения, отправились в отпуск.

       Собирался в отпуск и старший батальонный комиссар Посохов, окончивший Военно-политическую академию имени В.И. Ленина.

       Но перед отпуском ему посчастливилось принять участие в необыкновенном торжестве в Кремле.

       После официальной части был объявлен небольшой перерыв. Выпускники академий ходили по залам Большого Кремлёвского дворца, с интересом осматривая достопримечательности.

       К концу тридцатых в официозе уже не так резко звучали выпады против русских государей, бережнее стали относиться власти к наследию России.

       Чего стоил один только Георгиевский зал, где на стенах были высечены золотом имена Георгиевских кавалеров.

        Посохов вышел из зала, где происходила официальная часть вместе со своими однокашниками по академии, но в какой-то момент оторвался от них и оказался один. Тогда-то и он, кавалер ордена Красного Знамени за Испанию, приметил молодого капитана, у которого тоже сиял на кителе боевой орден. Какие-то чёрточки лица капитана, неуловимые чёрточки, показались знакомыми и Посохов решил, что капитан тоже побывал в Испании – там он его и видел.

      Как-тут не заговорить?!

       – Товарищ капитан, – сказал Посохов, остановившись у орденоносца, рассматривающего списки кавалеров ордена Святого Георгия в Георгиевском зал, – орден за Испанию?

         Капитан обернулся на голос и ответил:

         – Нет, товарищ старший батальонный комиссар, орден я получил за Халхин-Гол, – а затем представился, как, собственно, и положено в разговоре со старшим по званию: – Капитан Теремрин.

       Обменялись рукопожатием.

        – Просто лицо показалось знакомым, – пояснил Посохов.

        Теремрин внимательно посмотрел и тоже отметил в лице, что-то такое, словно бы знакомое. Немного, отдалённо, но знакомое.

         – Ну а я за Испанию! – сообщил Посохов. – Академия Фрунзе? – спросил он, приглядевшись к петлицам, которые в ту пору соответствовали роду войск.

       Посохов, хоть и не подал виду, но не мог отделаться от мысли, что очень и очень знакома ему фамилия капитана.

      «Теремрин, Теремрин! Слышал ведь, точно слышал эту фамилию Неуели?!», – мелькнуло в голове, но только хотел продолжить разговор, как объявили об окончании перерыва и всех пригласили в зал.

       Посохов хотел пойти вместе с Теремриным, но тут отвлёк один из однокашников, воскликнув:

      – Пойдём, пойдём, что стоишь…

      Посохов обернулся:

      – Да, да, сейчас, – но его уже окружили друзья-товарищи по академии, предлагая на банкете держаться вместе.

      – Да там, наверное, все места точно распределены, – высказал кто-то предположение.

      – Да-да, – невнятно буркнул Посохов, осматриваясь вокруг и пытаясь отыскать глазами капитана, но его и след простыл.

      Ну а дальше пошли тосты, среди который и самый главный – Сталинский.

       После банкета выходили всё также группой «академиков-ленинцев». Посохов всё же попытался отыскать того капитана, но народу было столько, на народу, одетого почти одинаково, что сделать это было практически невозможно.

      В общежитии с нетерпением ждали жена и сын с дочерью. Да, выпуск праздник! И отпуск, в отличии от Теремрина, Посоховым был распланирован прямо по Симоновской поэме «Иван да Марья», только без Волги и Крыма. Всё было короче: «В Сочи месяц…», где решили отдыхать «так, что б надолго». И не то, что б уж прямо так «в воду глядели», не то чтоб думали, что отпуск этот последний, а всё же тревожно было.

        Во всяком случае если бы он услышал песню на стихи Шпаликова

«Рита, Рио – Рита вертится фокстрот», то не согласился бы с бравурным её тоном: «Ничего, что немцы в Польше, но сильна страна. Через месяц, и не больше кончится война». Но песня была написана после войны, а в сорок первом её автору было всего четыре годика.

     Тем не менее, песня отражала дух того времени. Многие, очень многие смотрели в будущее с оптимизмом. Но военные так смотреть не могли. И сегодня в Кремле Посохов ещё раз убедился, что враг, с которым скоро придётся сразиться, не прост, что сил у него много, потому что на него услужливо работает вся Европа.

       Посохов получил назначение в распоряжение командующего Одесским военным округом и должен был после окончания отпуска прибыть в Одессу. Ну а жена с детьми, пока он не обоснуется на новом месте службы и не получит жильё, решила отправиться к своим родителям. Сам то Посохов вплоть до самой женитьбы был один одинёшенек на всём белом свете…

       – Ну что, собираемся! – сказал Посохов как можно более беззаботно. – Завтра с утра получаю отпускные документы и на вокзал за билетами!

       – Урр-ра! – дружно закричали дети. – На море, на море!

       Для них это было событие! Море только на картинках, да в кино видели! А тут – целый месяц. Прежде отдыха у родителей жены на Волге. Правда, летом редко удавалось получить отпуск. Лишь в академии. Там отпуска летом, да только детки маловаты были, чтобы с ними пускаться в дальние путешествия. Одно дело добраться до родителей жены, где при переводе на другое место службы можно их на какое-то время и оставить.

       Вот и теперь так спланировали. Правда, обычно жена сразу ехала с ним, а потом уже, когда устраивались, отправлялась за детьми. Но теперь Посохов сказал, что время сложное, лето может быть жарки – он имел в виду сплошные учения, полевые выходы, так что до осени лучше побыть у родителей.

         У Посохова же никакой родни, кроме жены, ну и детей, не было.

        Кто он и откуда родом, сам толком не знал. Детдомовский. Помнил лишь, что мать звали Анной, чаще Аннушкой, во всяком случае, так называл её барин, в поместье которого она служила по дому. Даже отчества матери в памяти не осталось.

       Родился, по всей вероятности, в помещичьей усадьбе. Кто был отец, что случилось с ним? Об этом ему никто и никогда не говорил. Стоял помещичий дом на возвышенности, с которой хорошо была видна церковь Спаса и всё село Спасское, открывалась с высокого крыльца широкая пойма реки Теремры с затонами, которые звались Тихими. От них, должно быть, и деревня, примыкавшая к селу, именовалось Тихими Затонами.

       Помнил смутно, что был у помещика сын Алексей, который приезжал на каникулы сначала юнкером, затем офицером. Ко нему он относился очень хорошо, привозил из города подарки, часто играл и рассказывал всякие военные истории. Перед самой войной сын помещика женился на дочери местного священника – отца Николая. Ну а потом началась Первая мировая... Он воевал, но после войны, когда началась революция, больше уже в усадьбе не появлялся, хотя у него и родился сын. Впрочем, было тогда Посохову лет слишком мало, и не всё запомнил, потому что многое просто и незачем было запоминать. А вот о том, что местные сплетницы судачили, будто он – сын барина, хоть и слышал лишь краем уха, ибо в глаза ему такое говорить побаивались – а ну как барину скажет – а вот запомнил.

        Но особенно сильно врезалась в память беда, которая внезапно навалилась на него, на мать, на барина, у которого они жили.

        Поезд нёс Посохова со всей семьёй на юг, в Сочи. Он стоял в коридоре и любовался видами Черноземья, открывающимися за вагонным окошком. И вдруг услышал случайно оброненную пассажиром фразу:

       – Сейчас будет станция Лазарево, а от неё рукой подать до Толстовских мест, – говорил он своей спутнице, стоявшей рядом у окна.

       Это была пара уже не молодая, очевидно, тоже отправившаяся в путешествие на юг. Во всяком случае поезд то, на котором они ехали, был кавказского направления.

       Услышав о том, что Толстовские места, оказывается, где-то здесь, в районе какого-то Лазарева, Посохов не выдержал. И, рискуя быть бестактным, спросил:

      – Извините, а разве мы Ясную Поляну ещё не проехали?

      Пожилой мужчина с седой бородкой клинышком – ну не дать не взять учитель или врач – осмотрел молодцеватого военного, оценил три прямоугольных «шпалы» в петлицах и красные звезды с серпом и молотом на рукавах чуть выше обшлагов, улыбнулся и мягко, как-то очень по-учительски, сказал:

      – Товарищ старший батальонный комиссар! Я имел в виду Пирогово, а не Ясную Поляну. Здесь до села Пирогово рукой подать. А в селе Пирогово имение, принадлежавшее любимой сестре писателя Марии Николаевне, в которую, кстати, был влюблён другой наш замечательный писатель Иван Сергеевич Тургенев.

        – Пирогово? – переспросил Посохов и повторил: – Пирогово, Пирогово… Кажется на реке Упе?

        – Да, через село протекает река Упа, приток Оки. Точно, – сказал нежданный собеседник.

         – А есть там ещё река Уперта? – снова спросил Посохов, извлекая из дальних кладовых памяти что-то очень далёкое, почти что совсем забытое.

         – И река Уперта есть, и река Теремра…

         – Как вы сказали? Теремра… Странное название…

         – Ничего странного, молодой человек… Вы извините, что я вас так назвал, но для такого высокого звания вы молоды…

         В общем-то действительно, для возраста Посохова, который, кстати, он знал сам весьма и весьма неточно, звание старший батальонный комиссар, приравнивавшееся к званию подполковник, было достаточно высоким.

         – Ничего удивительного, – продолжал собеседник, – места то здесь какие. Терем Бога Ра! Недаром и река так названа в незапамятные времена: ТеремРа!

       – Извините меня за назойливость, – сказал Посохов, – а не можете ли вы назвать, если конечно, бывали здесь и знаете, какие-то сёла или деревни близ Пирогово?

        – Конечно, могу… Село Ржаво, деревни Ивановка и Скородумово, село Спасское, которое, кстати, фактически срослось с деревней Тихие Затоны. Чувствуя, что вам знакомы эти места?

       – Да, думаю да… Просто от них веет далёким, очень далёким детством.

       – Вот как?! Интересно. Может, я чем-то могу помочь? Что-то напомнить о краях этих? Бывал я здесь сразу после революции и гражданской войны, бывал, – сказал он задумчиво. – Да, так что же вас интересует?

       – Вам знакома фамилия Теремрины?

       – Ну как же, как же, слышал. Жил тут помещик с фамилией такой…  Жил… Был он военного сословия, да и сын его по стопам его пошёл, да вроде как погиб на германской.

       – А сам помещик? – спросил Посохов, затаив дыхание.

       – Сам-то, сам… Теремрин Алексей… Нет, запамятовал отечество. Так вот он он-то революцию пережил, потому как в отставке уже находился и давно уж понемногу учительствовал, даже школу построил. Да и вообще крестьянам помогал. Кстати, многие с ним с войны приехали, где он, кстати, геройствовал – кавалер Георгиевский.

      – А какова судьба его, этого помещика? Что с ним стало в революцию и гражданскую?

      – Погиб он, погиб… Крестьяне то пощадили, и дом даже не разрушили, и местная власть не трогала, поскольку не противился ей, а наоборот помогал. Но приехал комиссар… Фамилия такая… Да, вспомнил – Вавъесер. Приехал с отрядом карательным. Дом окружили. Комиссар потребовал, чтобы помещик немедленно вышел из дому. Послал за ним двух карателей. Но в ответ прогремели выстрелы, и оба пали замертво уже почти на пороге дома. Вавъесер поскакал прочь, но и его достала пуля. Он слетел с лошади и по-бабьи завыл на всю округу, но, как потом говорили, рана оказалась не смертельной…

       И тут как гром от рассказа о выстрелах этих прогремел где-то в глубинах памяти. Да, да! Расстреляли барина прямо перед домой, только и успел крикнуть его матери: «В лес, в лес беги. Да через дом, через дом», – это уточнение было не совсем понятно, но запомнилось и ещё слова: «Береги сына. Береги Мишутку!». Он, правда, не уточнил, чьего сына. Может, он просто велел Аннушке беречь её сына. Запомнил Посохов сырость подземного хода, потому лес, лес… Они укрылись в лесу и просидели там дотемна. Мать плакала и что-то причитала. Поздней ночью отправились куда-то прочь от Спасского.

      Сначала почти бегом преодолели небольшое расстояние от леса, примыкавшего к околице деревни, до другого, через который проходила глубокая балка.

       Потом дальше – к валунам. Часто они с матерью хаживали там по грибы, да по ягоды. Часто подходили к огромным белым валунам. Мать ставила Мишутку на те, что поменьше, он лазил по ним. Загадка загадок – откуда могли взяться в тех краях огромные камни, если на многие километры ни одной горы или горочки – всё поля, да леса. Жутковато было возле тех камней, жутковато от какой-то глубокой тайны вечности, тайный Вселенной.

        Вспомнив о тех камнях, Посохов пожалел, что не расспросил о них попутчика с бородкой – он-то, небось, знал о них что-то такое, чего не знали другие. Хотя и не факт.

        Мать всё о чём-то думала. Иногда даже шептала негромко:

        – В Скородумово к бабе Маше? Нет, нет… Опасно. А если в Пирогово к тётке?!

        Под утро пошёл дождь, мелкий, надоедливый, осенний.

        – Мам, холодно, я весь промок, – говорил Мишутка.

        – Ну что, к тётке Нюре в Пирогово?

        – Пошли скорее, холодно…       

        И они отправились в Пирогово.

        Едва достучались. Громко то мать дубасить в дверь боялась. Зачем внимание соседей привлекать? Постучала в одно окошко, затем в другое, и наконец кто-то отодвинул занавесочку и приоткрыл форточку:

        – Хтой-то там?

        – Я, тёть Нюр, это я, Аня.

        – Чой-то? Я сейчас. Иде к двери.

        Отогрелись в тёплой хате чаем, Мишутку отправили на печку к хозяйским детям. Но он не мог сразу уснуть, слушал.

        Мать куда-то собиралась, тётка и её муж отговаривали.

        И всё-таки вскоре скрипнула входная дверь. Ушла мать в ночь, в дождь.

        Когда Мишутка проснулся, её ещё не было. Сели завтракать, а потом тётка Нюра, взяв коромысло, отправилась к колодцу – там место сельских новостей.

        Вернулась испуганная, расплескав по дороге воду.

        – В Спасском-то, в Спасском дом барский сгорел и там, сказывают, комиссар сгорел – не успел выбраться. Это тот, которого тамошний барин подранил. А потом тихо так сказала, обращаясь к Мишутке: «Поймали твою мамку, сказывают, поймали и, сказывают, убили. И тебя теперь ищут».    

        И уточнила, что подручный комиссара Вавъесера, некто Брандсмауер, приказал доставить к нему буржуйского отпрыска, то есть меня, живым или мёртвым. Вот имена этих палачей Посохов запомнил на всю жизнь.

       Мишу весь день прятали на гумне, да вроде как совет держали – что делать-то? Прознают, что родичи в Пирогово, придут и быть беде. Решили, что надо ему скрыться. А как?

        Вроде и не по-людски, вроде и не по-русски, да только ночью муж тётки отвёл далеко от деревни. Благо потеплело и дождь прекратился. Остановились близ города, и сказал дядька на прощанье:

       –Ты, Мишаня, забудь из какого села идёшь и как звать мамку твою. А пуще всего забудь имя барина. Не то, так я думаю, не сносить тебе головы. Не сносить…

      Он смахнул со щеки слезу.

       – Вот тебе, Мишаня, посох на счастье. Я с ним на заработки в город хаживал. Ступай в город, поищи приют. Я б сам тебя туда отвёл, да как бы лишних вопросов задавать. Не стали. Как отвечать. А ты ничего не знаешь, ничего не помнишь! Пуще всего имя барина не помнишь! Да и мамкино имя тоже. Понял – ничего. Давно бродяжничаешь…

        Всё «забыл» Мишаня, хотя как совсем-то забудешь, если фамилия помещика была чем-то созвучна с названием реки, на которой стояло село – реки Теремры».

       От реки и пошла такая непривычная для тех мест фамилия, а так в селе много было Савельевых, Тулиновых, были, как водится, Ивановы. А вот он – Посохов… Как сквозь туман, окутавший прошлое, прорезывалось то, что произошло. Прицепил ему дядька за спину котомку с продуктами, дал выструганную и отполированную временем палку и сказал:

        Прямиком пошёл в город, но, напуганный предупреждениями, что его ищут каратели, долго ещё пол улочкам бродил. Вот уж и день новый занялся, осенний день. Городок, название которого теперь уж стёрлось в памяти, утопал в золотистой листве.

        Видел стайки бродяг, снующих по улицам. Быстро так появлялись из подворотен и так же быстро исчезали. Пристать к ним побоялся – чужака не примут. А там как раз облава на подобных ему бродяг.

       Изловили его, привели в приют, втолкнули в какую-то комнатушку, где мужчина в белом халате спросил строгим голосом:

        – Звать как?

        – Михаилом.

        – А фамилия?

        – Почём я знаю? Отца, сказывают, в ту ещё войну прибило, мать померла.

       – Так уж и не знаешь? Да брось ты эту свою палку.

       – То не палка, то посох мой…

       – Посох? Вот и запишем тебя Посоховым. Запомнишь?

       – Запомню.

       – Лет сколько?

       Пожал плечами. Сказано было мужем тётки ни слова о себе – не помню и всё, так и не ответил.

       Проворчал что-то человек в белом халате, да и записал наугад – «девять лет». Почему девять? Может, для ровного счёта – шёл в 1919 год. Ну и рождение, стало быть, выпадало на 1910-й. Ну а днём рождения сделали день записи данных и поступления в приют, из которого он потом был отправлен детский дом уже с фамилией Посохов.

        А что? Фамилия неплохая, даже чем-то духовным от неё веет. Отправили в детский дом.

       Записали, что сирота. Ну а сирота и есть сирота. Запись о родителях, кто они и откуда, какого сословия – отсутствует.

       Кто он был? Крестьянский сын? Всё дала ему советская власть – всё: кров, образование, товарищей и путёвку в жизнь.

       И вдруг подумалось, что, не случись революция, как знать, как бы сложилась судьба, если он действительно сын барина. Сын? Байстрюк – так, кажется, внебрачных детей называли. А какова у них судьба?

       В этот момент подумалось, что защищать ему предстоит не только советскую власть – защищать предстоит Россию. Вот иногда можно слышать, что враг ненавидит Советский Союз, потому что это государство рабочих и крестьян. А почему тогда ходил походами во все времена с самых незапамятных. Почему устроил смутное время, почему тёмные силы направили сюда Наполеона, почему западные страны вместе с Турцией напали соединёнными силами в 1853 году, атаковали Валаам, Петропавловск-Камчатский, Крым, Севастополь?

       Жена прервала раздумья, поинтересовавшись:

       – С кем это ты разговорился?

       Посохов пояснил. Ну а жена, которая, знавшая короткую родословную мужу, и не слишком приветствовавшая поиски истоков, покачав головой, спросила:

       – Всё хочешь выяснить корни свои? А вдруг они у тебя не совсем пролетарские? Как бы хуже не вышло. Времена-то какие!

       – Да я ж аккуратно… Мало ли для чего мне это нужно знать.

 

       Между тем, поезд уже оставил далеко позади Тулу, Щекино, приближалась небольшая станция Лазарево, о которой и зашёл разговор в коридоре вагона.

         Сначала проплыл за окном переезд со шлагбаумом и стоящей возле него дежурной, открылась низина с озерком внизу, в котором плавали гуси, но скоро все закрыл стоящий на запасном пути рабочий поезд, который пропускал скорый. Посохов быстро вышел из купе, чтобы посмотреть на станционное здание, которое должно было, вероятно, открыться справа. И вдруг! Нет этого не могло быть, но это было… Он увидел бодро шагавшего по платформе капитана, того самого капитана, с которым разговорился перед неофициальной частью приёма в Кремле.

        – Теремрин! – прошептал он и почувствовал, что жена, которая вышла из купе следом, мягко положила ему на плечо руку и шепнула: – Тише! Какой ещё Теремрин? Где Теремрин?

        И платформа, и капитан, вышагивавший по ней, и станционное здание – всё уже скрылось. Виды, открывающиеся из вагонного окна, меняются стремительно, поскольку невелик сектор обзора.

        Посохов поспешил вернуться в купе, сказал жене, вернувшейся следом:

        – Я видел на платформе того капитана, которого встретил в Кремле и который представился Теремриным!

        – Тебе, наверное, показалось. Откуда он здесь?

        – Здесь то как раз ему и быть!

        – Обознался?!

        – А орден Красного Знамени!

        – Из окна рассмотрел?

        – Этот орден, знаешь, издалека видеть!

        Что ж, с этим жена не могла не согласиться. Когда Посохов вернулся из Испании, причём, вернулся через Москву, где Михаил Иванович Калинин вручил ему и другим отличившимся командирам награды, она встречала его на вокзале небольшого приволжского городка.

       Его вагон проплыл мимо – она неправильно рассчитала, где стоять и ждать. Побежала за поездом, замедлявшим бег, и увидела как высокий статный военный спрыгнул с подножки, и прежде чем узнала в этом военном своего мужа, ослепило её ясное и яркое сияние ордена на его кителе!

       Орден Красного Знамениты был сделан действительно здорово и действительно виден был издалека.

       А между тем, поезд миновал Плавск и стал замедлять ход перед по обыкновению длинной стоянкой на узловой станции Скуратово.

       Вышли на платформу. А навстречу крестьянки окрестных сёл и деревень с самой разнообразной снедь. Огурчики солёные, картошка варёная в мундире, а вот лук зелёный и редисочка уже урожая этого года…

      Накупили всего понемногу, чтобы устроить обеденный пир горой. За обедом незаметно промелькнули за окном Чернь и Мценск, город, которому суждено было уже грядущей осенью войти в военную историю страны. Потом Орёл, тоже стоявший на пороге своей знаменитости, которая коснулась его уже в сорок первом, а просияла в сорок третьем году.

       После короткой остановки в Орле поезд снова набрал скорость и пошёл ровно, с монотонным перестуком колёс.

       Дорога немного разморила, даже сын с дочерью угомонились и жена, кажется, задремала, а Посохов лежал с открытыми глазами на верхней полке, глядя на сгущающиеся сумерки за окном.

       Лежал и думал о превратностях судьбы. Неужели он, политработник, можно сказать, полпред партии в Красной Армии, может быть сыном царского офицера? А всё же хотелось узнать подробности, узнать, что стало с тем старшим сыном его отца, которого он в последний раз видел перед весной 1917 года. Впрочем, поиски такие проводить совсем не безопасно. А если заинтересуются его поиском особисты? И всё же решил утром поговорить с Попутчиком. Здесь-то, в дороге, можно и поговорить, да и причину интереса придумать какую-то вразумительную.

        Наконец, всё же решил продолжить разговор с попутчиком, порасспросить о тех краях и о том, знает ли он что-то ещё о Теремриных. Попутчик ехал в соседнем купе. Осторожно постучал и приоткрыл дверь.

       – К вам можно?

       В купе сидели мужчина и женщина, но совсем не те, что были утром в коридоре.

       – Простите, а здесь вот ехали…

       – А-а-а, Савельевы что ль?! – переспросил мужчина. – Так они в Орле вышли.

       Посохов уже хотел закрыть дверь, но задержался и ещё раз спросил:

       – Вы не подскажете, а кто этот приятный мужчина, с бородкой, приятный собеседник?

       – Попутчик, – пожал плечами мужчина, сидевший у окна. – Откуда знать, кто. Сказывал, что учитель. Директор школы, вроде бы, а вот которой и где, не спрашивал. То, что сказал он мне, то вам и сообщая. Дорожное знакомство.

       О чём ещё было спрашивать?

       Посохов вернулся в своё купе. Что ж, пора было переключаться на отдых. То служба, то вот странное знакомство… Нет, надо и детям время уделить. Пошутил:

      – И что это мы на море собрались, когда теперь почти что на курорте служба проходить будет. Одесса! Город у моря!

       – На море, хотим на море! – почти одновременно закричали дети.

       – На Волге ещё успеют отдохнуть, – сказала жена. – Не думаю, что ты нас раньше осени заберёшь. Вон какая обстановка. А на зиму Гитлер нападать не решится.

      – Это точно, – согласился Посохов и подумал: «Да, мы не Польша и не Франция».

      Разговор с попутчиком, воспоминания… Всё это немного отвлекло от главного, что волновало каждого хоть немного разбирающегося в международной обстановке человека. Ну и, конечно, не могла не волновать каждого, кто носил в своих петличках воинские знаки различия, а особенно яркие красные звёзды на рукавах.

      Ему, как политработнику, особенно важно было понять смысл услышанного, ведь вот уже через месяц он прибудет в полк, он начнёт службу. И у нему будут обращать со многими волнующими вопросами, поскольку обстановка становилась всё тревожнее.

       И на эти вопросы нужно будет отвечать не дежурными фразами. Та то он и полпред коммунистической, чтобы правильно разъяснять её политику и коммунистам и беспартийным.

       Так думал о том, что предстоит уже в скором будущем, так думал, хотя очень бы хотел хоть на время отвлечься от мыслей об этом предстоящем. А поезд нёс его к морю, переносил в совершенно иной мир – мир отдыха, мир, удалённый от забот и тревог.

       Посохов, конечно, как и все выпускники, рвался в Западный Особый военный округ. Считал, что главные события там будут происходить, именно там, ведь через Белоруссию проходила прямая дорога на Москву. Сколько уже агрессоров ходили той дорогой, прежде чем зубы свои обломать о неприступную Русь Матушку!

        Но командованию виднее, кого и куда посылать. Ехал он на высокую должность – на должность заместителя командира стрелкового полка по политчасти.

       Одесса! Никогда не бывал Михаил Посохов в тех краях. Даже за границей довелось побывать, а вот на побережье Чёрного моря как-то не удавалось. Заграница, правда, особая – 1936 год. Испания!

       Перед отпуском поинтересовался историей Краснознамённого одесского военного округа. Дореволюционная история в ту пору не была в моде, а потому нигде не указывалось, что создан этот округ ещё в 1862 году в ходе реформ военного министра Милютина. Но в печатных материалах, доступных Посохову, история округа начиналась с 1919 года. Создан после освобождения Новороссии на территории Херсонской, Таврической и Бессарабской губерний, но вскоре был упразднён – враг занял эти территории. И вновь создан уже 1 октября 1939 года, вскоре после заключения пакта о ненападении с гитлеровской Германией. Значит возникла необходимость в этом войсковом объединении, значит лежат на нём серьёзные задачи, сути которых он, Посохов, только собиравшийся в Одессу, пока не знал. Отметил лишь для себя, что округ располагается на территориях Одесской, Днепропетровской, Николаевской, Запорожской, Кировоградской областей, Крымской АССР и Молдавской ССР.

       Командовал войсками округа генерал-полковник Я. Т. Черевиченко, начальником штаба округа был генерал-майор Матвей Васильевич Захаров.

       Конечно, мысли о будущей службе не давали покоя. Но постепенно семья, дорога, просторы, открывающиеся за окном, увели размышления на ближайшее и насущное…

       Да и что уж тут поделаешь – думай, не думай, ничего не надумаешь. Не лучше ли положиться на руководство, которое, как казалось тогда, всё знает и всё делает правильно.

.

А игра продолжалась!

       

      В мае-июне крупная игра на дипломатическом поприще продолжалась. Сплошь сыпалась дезинформация из самых различных источников, в дезинформацию включился сам Гитлер.

         А игра продолжалась!

       

      В мае-июне крупная игра на дипломатическом поприще продолжалась. Сплошь сыпалась дезинформация из самых различных источников, в дезинформацию включился сам Гитлер.

       15 мая 1941 года на Тушинском аэродроме неожиданно приземлился огромные по тем временам трёхмоторный транспортный немецкий "Юнкерc-52".

      Из самолёта вышел офицер Люфтваффе и сообщил:

      – Прошу передать личное письмо фюрера господину Сталину!

      Письмо забрали и доставили Сталину, у которого сразу возник вопрос, каким образом немецкие лётчики смогли выполнить эту задачу без предварительного согласования маршрута полёта.

      На этот вопрос ответить никто не мог.

      – Выяснить и доложить! – приказал Сталин и распечатал письмо, которое имело целью объяснить сосредоточение немецких войск близ границ СССР. По этому поводу советская дипломатия уже не раз обращалась к дипломатии германской.  

       И вот Гитлер решил, по-видимому, сам лично снять все вопросы с помощью обращения к Сталину. В письме говорилось, что войска размещены близ границ СССР с целью введения в заблуждение английской разведки. То есть они предназначены для действий против Англии, но пока их держат на востоке. Гитлер писал:

       «Уважаемый господин Сталин, я пишу Вам это письмо в тот момент, когда я окончательно пришел к выводу, что невозможно добиться прочного мира в Европе ни для нас, ни для будущих поколений без окончательного сокрушения Англии и уничтожения ее как государства...

       (…) При формировании войск вторжения вдали от глаз и авиации противника, а также в связи с недавними операциями на Балканах вдоль границы с Советским Союзом скопилось большое количество моих войск, около 80 дивизий, что, возможно, и породило циркулирующие ныне слухи о вероятном военном конфликте между нами.

       Уверяю Вас, честью главы государства, что это не так. Со своей стороны я тоже с пониманием отношусь к тому, что Вы не можете полностью игнорировать эти слухи и также сосредоточили на границе достаточное количество своих войск.

      Таким образом, без нашего желания, а исключительно в силу сложившихся обстоятельств, на наших границах противостоят друг другу весьма крупные группировки войск. Они противостоят в обстановке усиливающейся напряженности слухов и домыслов, нагнетаемых английскими источниками.

       В подобной обстановке я совсем не исключаю возможность случайного возникновения вооруженного конфликта, который в условиях такой концентрации войск может принять очень крупные размеры, когда трудно или просто невозможно будет определить, что явилось его первопричиной. Не менее сложно будет этот конфликт и остановить.

      Я хочу быть с Вами предельно откровенным. Я опасаюсь, что кто-нибудь из моих генералов сознательно пойдет на подобный конфликт, чтобы спасти Англию от ее судьбы и сорвать мои планы.

      Речь идёт всего об одном месяце. Примерно 15-20 июня я планирую начать массированную переброску войск на запад с Вашей границы.

При этом убедительнейшим образом прошу Вас не поддаваться ни на какие провокации, которые могут иметь место со стороны моих забывших долг генералов. И, само собой разумеется, постараться не дать им никакого повода. Если же провокации со стороны какого-нибудь из моих генералов не удастся избежать, прошу Вас, проявите выдержку, не предпринимайте ответных действий и немедленно сообщите о случившемся мне по известному Вам каналу связи».

       Сталин, прочитав письмо, усмехнулся: какая уж там честь у главы бандитской шайки, попирающего законы и признающего только действия «по воровским понятиям».

        Он уже знал, что это чистой воды ложь, поскольку имел свежие разведданные о том, что происходит в германском рейхе.

        Несколько дней назад руководитель личной стратегической разведки Сталина генерал Лавров специально прибыл для сверхважного доклада. Начал с главного:

        – Товарищ Сталин! Десятого мая в районе Кагула нелегально перешёл границу наш разведчик подполковник Лагутин. Он сообщил, что сведения, которые он добыл, не решился переправить с курьером.

        – Он ведь занимал в Германии очень высокое место?

        – Так точно, Лагутин в чине группенфюрера СС состоял в ближайшем окружении Гитлера.

        – Да, видно что-то очень важное, – резюмировал Сталин. – Очень важное – повторил он и спросил: – Где он сейчас?

        – В Кагуле. Он воспользовался окном, известным вам. Самолёт за ним уже выслан.

        – Как только прибудет в Москву, приезжайте с ним ко мне в Волынское. Я выезжаю туда.

        В те дни почти каждый факт о том, что творится в логове Гитлера был важен, но, если надёжно внедрённый разведчик принял решение оставить столь важное место, которое, естественно, было потеряно, значит документы того стоили!

        Сталин ждал генерала Лаврова и подполковника Лагутина на «ближней даче». Он встретил на крыльце и каждому крепко пожал руку, хотя было это не в его правилах. Сталин по обыкновению приветствовал посетителей кивком головы. Пригасил в кабинет, указал на кресла. Спросил спокойно, сдержанно, без всякой торопливости, не спеша раскуривая трубку и приветливо глядя на Лагутина. Подтянутый, стройный, с волевым лицом, он производил хорошее впечатление. Сказал:

        – Слушаю вас, товарищ Лагутин.

        – Товарищ Сталин, мне удалось ознакомиться с планом «Барбаросса» и его главным содержанием – планом «молниеносной» войны против нас. К сожалению, сфотографировать его не смог, но все детали я запомнил с фотографической точностью.

       Он сделал паузу. Для непосвящённого такое заявление может показаться несерьёзным. Как это возможно? Целый план и с фотографической точностью. В ту пору ещё не было ни романа Кожевникова «Щит и меч», ни тем более фильма по нему, главный герой которого, как и во всяком романе, лицо не конкретное, образ собирательный, но образ точный. Вспомним, как главный герой фильма запоминает огромную информацию о концлагерях, приговорённых гитлеровцами к уничтожению.

      Что ж, вот и пример того, что такое возможно!

       Лагутин говорил спокойно, размеренно:

       – Суть этого гитлеровского плана состоит в следующем. Получив достоверные данные о сосредоточении германских войск на границах Советского Союза и о дате нападения, Сталин должен, не объявляя всеобщей мобилизации, ибо это будет равносильно объявлению войны Германии, как в тысяча девятьсот четырнадцатом году, сосредоточить основные наличные у СССР вооружённые силы вдоль новых, фактически ещё неукреплённых границ Советского Союза. При этом Советскому командованию придётся расположить в приграничных районах свои самолёты и танки на территориях, хорошо известных гитлеровцам, так как все оперативные карты переданы немцам польским генеральным штабом и генеральными штабами Латвии, Литвы и Эстонии. После сосредоточения главных сил Красной Армии на новых границах немцы без объявления войны осуществят внезапное нападение и тремя группами армий – Север, Центр и Юг, а также тремя танковыми группами под прикрытием авиации, прорвут фронт. При более чем трёхкратном численном превосходстве гитлеровцев в живой силе и боевой технике, при подавляющем превосходстве в новых танках, самолётах, при двухлетнем опыте ведения войны, успех, по мнению Гитлера, предрешён. Гитлеровское командование рассчитывает окружить основные силы Красной Армии и полностью уничтожить их в огромных «котлах» близ границы. Таким образом, с регулярной Красной Армией будет покончено, и Сталину некуда будет призывать резервистов, поскольку не останется командного состава. После этого молниеносного и сокрушительного удара, наступлению в глубь СССР ничто уже не помешает, и война окончится в течение нескольких недель, в крайнем случае – нескольких месяцев.

       Далее Лагутин стал называть конкретный цифры, и, попросив разрешение подойти к карте, показывать направления ударов.

       Выслушав Лагутина, Сталин заговорил спокойным, размеренным голосом, как бы рассуждая сам и приглашая к размышлениям Лагутина и Лаврова:

       – Вся стратегия Гитлера, таким образом, рассчитана на то, что ему удастся обмануть Сталина на том, что Сталин придвинет войска к границам и даст их окружить и уничтожить. Что ж, из истории нам хорошо известен такой пример. Наполеон тоже рассчитывал на блицкриг, он тоже рассчитывал на генеральное сражение сразу после перехода через границу России. Генерал Барклай обманул Наполеона. Разведчики генерала Барклая, создавшего прообраз нашего Главного разведывательного управления – Особенную канцелярию, сумели дезинформировать Наполеона и убедить в том, что сражение будет дано на границе. Мы тоже должны дезинформировать Гитлера. Никто не должен знать, что нам известен план «Барбаросса». Если Гитлер узнает, что мы разгадали его замысел, может предпринять что-то другое, нам неведомое.

       – Но Наполеон взял Москву, – с тревогой сказал Лавров.

       – Если бы не предательство барона Беннигсена, всё кончилось на Бородинском поле. Для нас теперь главное, чтобы наши войска достойно встретили врага, и чтобы у нас не было подобного тому, что, увы, было в русской армии, чтобы не было Беннигсенов.

       – Все, кто мог сдать Советский Союз Гитлеру, кто планировал это предательство, разоблачены, – сказал Лавров и тут же с сомнением прибавил: – Все ли?

       Сталин не ответил. Он ещё не знал о грядущей трагедии в Белоруссии, которую организует генерал Павлов. Он думал о том, что единственно правильное в создавшейся обстановке решение – не подводить главные силы Красной Армии к границам, а встретить врага глубокоэшелонированной обороной, имеющей почти 4.5 тысяч километров по фронту и 400 километров в глубину.      

       Что же касается генералов-предателей, готовых сдать Советский Союз Гитлеру, то он имел своё мнение. Понимал, что разоблачены не все, ибо невозможно вычистить всю скверну, с первых лет советской власти насаждаемую Троцким в армии. Ведь иудушка Троцкий, как называл его Ленин, долгое время был Председателем Реввоенсовета и фактически занимался комплектацией Вооружённых Сил.

        Кто они? Сталин не мог знать каждого поимённо. Но Сталин примерно догадывался, кто, ведь достаточно было обратить внимание на выдвиженцев Троцкого и первейшего троцкиста Тухачевского.

       Как же быть? Очень просто – создавать такие условия, чтобы эти люди, уцелевшие после чистки, а потому в значительной степени деморализованные и утратившие возможность действовать так, как действовали при Троцком, не могли вредить, а вынуждены были сражаться наравне со всеми.

       Среди них были, конечно, разные. Были и те, кто готов был всё сдать Гитлеру, но в большинстве всё-таки были таковые, кто хотел с помощью германского нашествия, которое неминуемо создаст сложные условия в стране, перехватить управления у Сталинской группы, и пустить всё по плану, намеченному «творцами мировой революции».

        Война с фашистской Германией ожидалась ожесточённой и каждый из врагов России ставил в ней свои корыстные и преступные цели.

        Гитлер стремился успокоить письмом, хотя только неразумный человек мог поверить в клятвы честью бесчестного бесноватого фюрера. Гитлер говорил о вторжении в Англию, но одновременно по многим каналам шла информация о скором нападении на СССР.

        Сталин всё более убеждался, что слив информации идёт намеренно и прекрасно понимал причину – Гитлеру было необходимо, что бы он – Сталин – подвёл к границы все свои резервы, чтобы значительно усилил первые и вторые эшелоны. Да ведь всё это следовало и из директивы «План Барбаросса», которую доставил из логова разведчик Лагутин.

       Всё чаще в различных сообщениях и докладах фигурировала дата – 22 июня! Ну что ж, Сталин знал, что Гитлер мистик, а потому вполне мог предполагать, что и тут он остался верен себе. 22 июня – перелом года. кстати и Наполеон ведь начал наступление в такое же время в 1812 году. тоже подгадывал! И «подгадал»! Сталин не сомневался: «подгадает» и Гитлер.

        Кроме того, Сталин владел и ещё одной закрытой информацией. Она тоже такова, что с ней не поделишься ни с кем – за умалишённого сочтут. Но известно было, что Гитлер якшался с экстрасенсами. А у тех было убеждение, что именно в сороковые Россия возьмёт курс на резкое возрождение – именно где-то через эти годы лежит рубеж перехода к резкому возрождению. Понимал он, что известно это и Гитлеру. А что известно? В каком объёме, да, наверное, в том же объёме, что и ему – Сталину.

        А что вытекало из понимания данного вопрос? Да то, что начало перелома – 1942 год. Далее идёт всё резко, сильно! Это 1943 год, 1944 год, 1945 год… Потом всё несколько утихает, хотя движется к конечной цели – веку Сияния Руси.

       «Кто так назвал грядущий века России? Ах, да – конечно же Пушкин!»

       Сталин серьёзно интересовался наследием великого русского поэта, особенно не афишируя глубины этого интереса.

      Ещё до революции в окружении Ленина появилась загадочная женщина, звали её Зинаида Макаровна, была она с Дона. Её брат Иван Макарович Рыбкин был хранителем Пушкинского архива. Работала она с Лениным по заданию своего деда Ивана Константиновича Морозова. Находилась с Лениным даже в эмиграции, в Париже. Какова была её задача? У Ленина не было секретов от Сталина. Сталин знал, что речь идёт о Пушкинской таблице революционных переходов, знал, что очень много советов давала эта женщина и вообще по той работе, которая совершалась. Сталин знал уже тогда о существовавшем на Дону в Кутейникове архива Пушкина, переданного им атаману Кутейникову ещё в 1828 или 1829 году. Но спасти архив не удалось – большая его часть была уничтожена в 1918 году, хотя он и не исключал, что пушкинисты часть важных документов спрятали самым надёжным образом. Как известно, рукописи не горят!

       Сталин встречался с Иваном Макаровичем Рыбкиным. Он знал, что это – потомок дворянского рода Кутейниковых и Морозовых, знал, что человек он истинно русский, что образован и воспитан на высшем уровне, математик и что занимается законо-познавательными науками. Сталин не стал проявлять особенно большого интереса к Пушкинскому архиву. Опасался, что его интерес может не остаться в тайне и архив подвергнется опасности. Забирать его на хранение? Да, пока он жив, архив будет в безопасности. А потом? Ведь Сталин понимал, что не доживёт до сроков обнародования архивов. Рыбкин назвал период обнародования архива с 1979 по 1998 годы! В 1979 году Сталину будет сто лет! Сталин помнил Ленинскую фразу: «Какой из нас дурак доживёт до шестидесяти!»

       Сталин помнил некоторые важные моменты, сообщённые сестрой Ивана Макаровича Рыбкина. Они были использованы при составлении пятилетних планов развития народного хозяйства. Именно пятилетних. По Пушкину. Сталину импонировал Рыбкин, заявлявший: «Выстоять – значит, победить!» Сталин считал так же. В отношении науки их взгляды также совпадали. Рыбкин говорил: «В науке не надо верить. Если в мире что-то существует, это можно познать. Если будете верить, а не познавать мир, вам подсунут ложь».

      В этом Сталину, как руководителю государства, довелось убеждаться не единожды.

       Вот и теперь ему постоянно пытались подсунуть ложь, но ложь особую. Его пытались убедить в том, что война начнётся 22 июня 1941 года. Но информации было слишком много, через чур много. Это обилие информации могло иметь две стороны. С одной стороны, она могла разуверить в её правдивости, с другой – призвать к немедленным действиям. То и другое было выгодно Гитлеру. Это Сталин понимал. Но понимал он, что и Гитлер наверняка купается во лжи, а потому для него приоритетно, чтобы Сталин провёл мобилизацию и сконцентрировал на границе максиму сил, которые можно будет разгромить в короткий срок, охватив танковыми клиньями, нарушив управление, окружив и уничтожив в котлах.

        Сталин понимал, что и с разведкой у Гитлера не всё ладно. Разведка работает на то, чтобы доказать слабость СССР и подтолкнуть к войне на благо всё той же коварной Великобритании. В такой обстановке нужно было держать ухо востро. И рассчитывать Сталин мог исключительно только на самого себя.

       Учитывал он и мистическую сторону, которой большое внимание, как было известно из разных источников, уделял Гитлер. От Лагутина он знал, что Гитлеру экстрасенсы заявили, что если он не разгромит СССР до 1942 года, то не разгромит его никогда.

       Итак, всё сводилось к тому, что война начнётся 22 июня 1941 года. именно эта дата казалась наиболее вероятной. Ну а то, что назывались и другие, которые оказались ложными, особенно не удивляло. Гитлеру нужно было одновременно и заставить поверить в начало войны и вселить неуверенность.

      24 мая 1941 года Сталин в своём выступлении на расширенном заседании Политбюро сказал:

      – Обстановка обостряется с каждым днём. Очень похоже, что мы можем подвергнуться внезапному нападению со стороны фашистской Германии… От таких авантюристов, как гитлеровская клика, всего можно ожидать, тем более что нам известно, что нападение фашистской Германии на Советский Союз готовится при прямой поддержке монополистов США и Англии… Они надеются, что после взаимного истребления Германии и Советского Союза друг другом, сохранив свои вооруженные силы, станут безраздельно и спокойно господствовать в мире.

 

 

Июнь 41-го. Москва. Кремль.

 

      Июнь 1941 года был для Сталина особенно напряжённым. Сведения о начале войны продолжали поступать с невероятной настойчивостью и постоянством. Он всё более убеждался, что слив информации идёт намеренно и прекрасно понимал причину – Гитлеру было необходимо, что бы он – Сталин – подвёл к границы все свои резервы, чтобы значительно усилил первые и вторые эшелоны. Да ведь всё это следовало и из директивы «План Барбаросса», которую доставил из логова разведчик подполковник Лагутин.

       В первой половине июня Сталин получил очередное донесение разведки, в котором сообщалось о завершении сосредоточения крупных германских сил и сил союзников третьего рейха на границе с СССР. Было подготовлено к нападению 190 дивизий (в том числе 45 танковых и моторизованных). Из них 152 дивизии немецкие (из 224 дивизий, имеющихся у Германии к лету 1941 года), 18 финские, 18 румынские и 2 венгерские. Общая численность около 5,5 миллиона человек.

        И почти одновременно пришло очередное письмо Гитлера с очередной, как уже Сталин был убеждён, дезинформацией:

        «Час настал. 19 июня я начинаю снимать войска с Восточной границы, в чем Вы легко убедитесь, когда взревут моторы боевых машин, следующих на погрузку к ближайшим железнодорожным станциям... Самое опасное время приближается. К сожалению, распространяемые англичанами слухи о конфликте между нами, очень отразились на настроениях войск... В войсках бытует мнение, что когда они пойдут маршем на англичан, Вы прикажете своим войскам наступать на Берлин… убедительно прошу Вас сделать какое-нибудь официальное заявление, опровергающее английские домыслы... Признаюсь, что опасаюсь своих генералов даже больше, чем англичан, и поэтому снова обращаюсь к Вам с просьбой не давать им никакого повода даже попытаться сорвать план, который я считаю целью своей жизни».

       Середина июня – размышлял Сталин, а разведка докладывает, что война начнётся 22 июня! Значит, Гитлер, либо отведёт войска, либо начнёт агрессию. Иного ему не дано.

      Сталин принимал такие решения единолично. Положиться было не на кого. 13 июня он вызвал к себе Молотова и сообщил о том, что необходимо сделать заявление, в котором поставить Гитлера перед фактом – отвести войска или признать подготовку к нападению на Советский Союз. Разумеется, признание такое сделано не будет – признанием факта нападения будет молчание в ответ на заявление советского правительства.

       Молотов высказал сомнение: не вызовет ли это непонимание, не дезинформирует ли народ и особенно армию.

       – Во-первых, мы этим заявлением вынудим Гитлера как-то ответить на него публично, а во-вторых, вот, читайте… Это дополнение к его письмо от пятнадцатого мая, в котором, как помните, он просил проявить выдержку, когда начнётся переброска немецких войск на запад…

        Молотов прочитал письмо. Согласился, что это очередная попытка усыпить бдительность. Ещё утром 13 июня Сталин запросил сводки из приграничных округов. Разведка сообщала, что не только никакого отвода войск не происходило, но, напротив, началось выдвижение к границе, то есть, говоря языком военным, выдвижение на исходные позиции для наступления.

       – Отвода войск не наблюдается, поэтому необходимо немедленно выступить с заявлением! – сказал он Молотову. – Давайте составим текст.

      Давайте составим, впрочем, означало, что Сталин сам продиктует всё, что нужно и вряд ли у кого либо, в том числе и у Молотова, смогут появиться какие-то добавления и изменения.

       – Мы подготовим Заявление ТАСС, в котором доведём до всего мира, что в Советском Союзе твёрдо верят в пакт о ненападении и, несмотря на распространяемые слухи, не думают о том, что возможна война. Ну а за основу возьмём письмо самого Гитлера…

       Сталин диктовал не спеша. Особо выделил главное:

       – Советский Союз, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что Советский Союз готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными.

       Молотов с удивлением посмотрел на Сталин:

       – Да, да, именно так. Лживыми и провокационными. И отметим также следующее: по нашим данным, Германия неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерениях Германии порвать пакт и предпринять нападение на нас лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям.

       Продиктовав полный текст Заявления, Сталин сказал:

      – Сегодня же в восемнадцать ноль-ноль передать это заявление по радио. Необходимо напомнить Гитлеру, что он обещал через месяц начать отвод войск. Месяц истёк. А войска не только не отведены, но ещё и придвинуты непосредственно к границам. Думаю, сегодня же это заявление услышат в Берлине.

       Сталин помолчал и отдал распоряжение:

      – Берлин Берлином, но необходимо вручить текст заявления и германскому послу графу Шуленбургу. Нашему послу в Великобритании Майскому поручить передать Заявление премьер-министру Черчиллю. Завтра же Заявление должно быть опубликовано во всех центральных газетах!

       Молотову Сталин прояснил свой ход:

       – У Гитлера практически нет выбора – либо он выступает с заявлением, в котором сообщает о том, что Германия разделят позицию советского правительства, изложенную в Заявлении ТАСС. Но тогда ему очень сложно вывернуться. Отказаться от агрессии он не может. Перенос же начала войны, если всё готово, дело весьма и весьма сложное.

       – Промолчит! – сказал Молотов.

       – Это будет означать, что военная машина запущена и мы должны ждать нападения в ближайшие дни.

       – Не будет ли это дезориентаций наших военных?

       – Думал об этом и думаю, – мягко ответил Сталин. – Военные для того и военные, чтобы стоять на страже границ в любое время и при любых обстоятельствах. Политика – политикой. Служба – службой.

       О чём же думал Сталин в эти минуты? Быть может, о том, что в приграничных районах будут отпущены в отпуска командиры, которых практически держали хоть и в необъявленной, но постоянной боевой готовности? Если их застанет война в тылу, они пополнят вновь формируемые соединения, а не окажутся в окружении.

      Что же поделать?! Приходилось жертвовать многим, в том числе и людьми, чтобы спасти страну. Армия фашистской Германии сильна, очень сильна. И победить её быстро и легко, действуя на чужой территории, невозможно. В любом случаю необходимо было измотать и обескровить в оборонительных боях.

      Ну а трескотня в печати Сталина особенно не беспокоила, поскольку ещё в больше степени дезориентировала и настраивала на лёгкий лад личный состав войск агрессора.

      То, что германская армия отмобилизована и имеет богатый боевой опыт, сказано, безусловно, правильно. Она имела опыт, поскольку ей пришлось немного повоевать в Польше, где было хоть какое-то сопротивление. До начала Второй мировой крепко довелось повоевать в Испании. Ну а дальше – дальше была прогулка по Западной Европе, где охотно и послушно ложились под немцев и голландцы, и бельгийцы, и французы.

      Тут можно сказать, что это, скорее, опыт крупных манёвров, в обстановке максимально приближенной к боевой. И всё же опыт! Неплохой опыт в совершении прорывов, глубоких обходов и охватов. Неплохой опыт в вождении колонн. Конечно, на первых порах он будет иметь значение.

      И ещё одного обстоятельства опасался Сталин – обвинения Советского Союза в агрессии. Он понимал, что это не так важно сегодня, даже в ближайшие десять-пятнадцать лет, когда оправдывать гитлеровскую Германию никто не решится. Но пройдут десятилетия и насквозь лживые, беспринципный и подлые западные политики будут искать любой, даже самый малейший факт, чтобы всё перевернуть с ног на голову.

       Уже в ближайшие дни после оглашения по радио и публикации Заявления ТАСС, мир отреагировал на него довольно горячо и остро. Впрочем, Сталин предвидел эту реакцию и на неё рассчитывал.

      

       Приходили сообщения о повороте общественного мнения в США и Великобритании в пользу Советского Союза, а с общественным мнением в своих странах и премьер-министр Черчилль и президент Рузвельт вынуждены были считаться.

       Дошло заявление и до сознания руководства США и Великобритании. Всякие закулисные переговоры с представителями руководства Германии, подобные тем, что должен был осуществить Рудольф Гесс, теряли смысл именно из-за твёрдо и точного разоблачения агрессора.

        Вплоть до начала войны США придерживались особой политики, никак не дружественной СССР. Даже Рузвельт, впоследствии казавшийся чуть ли не другом Советского Союза, декларировал иные задачи: в войну не ввязываться до тех пор, пока не обозначится победитель. И лишь после этого помогать именно победителю, чтобы урвать жирный кусок во время передела мира!

      Едва прозвучало Заявление ТАСС, как Рузвельт отдал распоряжение послу США в Великобритании сообщить премьер-министру Черчилля, что президент США поддержит любое заявление премьер-министра, касающееся объявления России, как союзника Великобритании в этой войне. Черчилль тут же направил дипломата Криппса к послу СССР Майскому и тот сообщил о том, что вероятной датой нападения Германии на СССР является 22 июня 1941 года.

      К концу недели Сталин мог если и не отпраздновать – не то время, – то по крайней мере порадоваться первой победе, одержанной в предстоящей войне – стало ясно, что и США и Великобритания, пусть и без искреннего желания, пусть вынужденно, но станут его союзниками и на стороне гитлеровской Германии не выступят. Единый фронт империалистических стран в очередной раз был разорван. И последней каплей в этом прорыве было Заявление ТАСС.

       Сталин особенно и не надеялся на то, что войны удастся избежать. Он знал, что война с фашистской Германией неизбежна, а вот на то, что Гитлер дрогнет и оттянет начало войны надежда, хотя очень и очень слабая оставалась. Советскому Союзу нужно было ещё хотя бы немного времени для того, чтобы полностью завершить начатое перевооружение Красной Армии, чтобы ещё более укрепиться перед суровым испытанием.

       Но у Гитлера не оставалось времени на то, чтобы даже ради попытки снять с себя ответственность за агрессию. Оттягивать сроки удара он не мог – впереди маячил 1942 год. И он спешил, спешил, чтобы поставить точку в этой войне молниеносно, уже в 1941 году.

       Конечно, для тех, кто не очень интересовался политикой, для тех, кто сообщения в газетах и по радио воспринимал без всяких размышлений – что есть, то есть, – для тех, кто был занят множеством насущных дел, Заявление ТАСС было словно отдушиной. Успокоило. Люди поехали в отпуска. Причём, многие поехали в приграничные районы, даже не предполагая, что там начнётся уже в скором времени.

       Но таковы издержки большой политики. Сталину необходимо было думать о спасении Державы, о спасении русского мира. Не мог же он одновременно с этим зондирующим Заявлением, которое окончательно вскрыло коварные планы Гитлера, сделать другое, мол, покидайте приграничные районы, уезжайте в тыл. Не мог он отдать даже распоряжение на начало эвакуации предприятий на восток. Хотя всё, без исключения всё, для этой эвакуации было подготовлено всесторонне. И в сейфах каждого директора завода, каждого иного подобного учреждения, назначенного для эвакуации, лежал секретный пакет на особый период…

       В середине недели Сталин вызвал к себе руководителя личной разведки Лаврова.

       – Какова реакция руководства рейха? – спросил он. – Есть сведения? Что думают Гитлер и его окружение?

       – Есть данные из окружения Геббельса, – сказал Лавров. – Гитлер молчит по поводу Заявления ТАСС.

       – Что же Геббельс?

       – Пятнадцатого июня он сказал в узком кругу следующее. Вот шифровка. Только сегодня получил от нашего разведчика.

       Лавров достал из папки и положил на стол лист бумаги. Сталин взял. Там был короткий текст: «Опровержение ТАСС оказалось более сильным, чем можно было предположить по первым сообщениям. Очевидно, Сталин хочет с помощью подчёркнуто дружественного тона и утверждений, что ничего не происходит, снять с себя всевозможные поводы для обвинений в развязывании войны».

       – Ну что же! О войне говорится, как о деле решённом. Важно то, что теперь при любом раскладе гитлеровская Германия будет выглядеть агрессором и свалить вину за начало войны на СССР было ни при каких обстоятельствах не сможет. Берлин вынужден молчать, потому что сказать нечего. На воре шапка горит. Это молчание было вовсе не молчанием золотом. Здесь бы золотом могло стать только слова, подтверждающее приверженность пакту о ненападении.

        – Согласен с вами, товарищ Сталин!

        – Значит, придётся воевать!

        – Придётся, товарищ Сталин!

        – Вот ещё бы хотя бы год, хотя бы год…

        Сталин не договорил. Он понимал, что у Гитлера нет этого года.

         – Что ещё передают разведчики? Я имею в виду относительно начала войны…

         – Пока ничего нового. К сожалению, такого положения, которое имел Лагутин, никто не имеет.

         – Да, жаль, что пришлось покинуть такой пост. Но данные, который он доставил, того стоили.

        Сталин отпустил Лаврова. Нужно было заниматься с военными. Теперь оставался последний аргумент королей – пушки. Хотя и в этом случае большая дипломатия не только не исключалась, не только не выходила на второй план, но приобретала ещё большее значение, ведь в столкновении с фашизмом нужно было объединить непримиримых врагов – Советскую Державу и страны, где процветала и господствовала чуждая идеология: человек – человеку волк.

       Назначаетесь в Измаил

 

       Ранним утром в понедельник 16 июня 1941 года старший батальонный комиссар Посохов вышел из Московского поезда и ступил на перрон железнодорожного вокзала в Одесса.

       Огляделся. Вот она загадочная, весёлая, шумная, известная заковыристыми анекдотами Одесса. Вот он город у моря, с его знаменитым Привозом, с не менее знаменитой Аркадией и прочими, прочими достопримечательностями, о которых не мог не слышать даже человек, никогда не бывавший в этих краях.

      В разношёрстной толпе приезжих Посохов заметил немало таковых пассажиров, которые судя по одеждам и явно не одесскому говору приехали на отдых. Море. Море притягивало. Конечно, в середине июня в Одессе ещё купальный сезон не наступает, ровно как он не наступает в середине мая в Сочи. Но что делать, если отпуск выпал именно в такое время, а возможность поехать есть именно сюда.

       Море… Оно ведь шумело волной и сверкало на солнце где-то совсем рядом. Впрочем, морем, ещё не слишком тёплым и ласковым, Посохов насытился ещё в Сочи. Теперь же настала пора службы. Отпуск позади – вступление в новую, достаточно высокую для его лет должность, – впереди.

       Он подгадал по времени свой приезд таким образом, чтобы сразу с поезда отправиться в Политуправление Краснознамённого Одесского военного округа.

       Добрался быстро. Сообщил в бюро пропусков цель приезда. Попросили подождать. Нужно было связаться с дежурным по Политуправлению по поводу пропуска.

       К окошечкам подходили капитаны, майоры, подполковники, старшие политруки и батальонные комиссары. Все настроены деловито, все куда-то торопились.

 

       Наконец, из освободившегося окошечка донеслось:

       – Товарищ старший батальонный комиссар, пожалуйста, ваш пропуск!

       Посохов, получив листочек бумаги со своей фамилией и разными защитными знаками, на входе в здание протянул его часовому, бравому подтянутому красноармейцу с общевойсковыми эмблемами и прошёл по коридорам штаба, с интересом осматриваясь. Вот и приёмная члена Военного совета начальника политуправления. Назвал себя. Старший политрук, сидевший за столиком, встал и сказал:

       – Одну минуту. Сейчас доложу.

       Он открыл массивную дверь и на короткое время исчез за ней.

      Посохов уже знал, что член военного совета начальник политуправления Краснознамённого военного округа корпусной комиссар Александр Филаретович Колобяков в армейском строю с самого начала 1-й мировой и что он политработник со стажем. В 1-ю мировую быстро стал унтер-офицером, затем прапорщиком. В 1918 году добровольно вступил в РККА и красноармейцем в 1919 году вступил в партию. Затем после окончания командных курсов, которые окончил в 1920 году, командовал взводом, ротой, батальоном, а уже в 1924 году перешёл на политработу и получил назначение помощником начальника территориального управления по политической части. Ну а дальше постепенно понимался по служебной лестнице от военкома полка к заместителю начальника и начальнику политического отдела дивизии. В 1937 стал военкомом корпуса, а с октября 1939, то есть с момента формирования, стал членом Военного совета Одесского военного округа.

        – Заходите, корпусной комиссар ждёт! – сказал старший политрук.

        Колобяков встретил приветливо. Выслушав доклад, указал на стул перед своим массивным столом, сам сел напротив и сказал:

        – «Академик»! Это замечательно. Нам сейчас позарез нужны грамотные, опытные политработники. С вашим личным делом, с прохождением должностей познакомился. Теперь познакомлюсь лично. Итак, прибыли в курортный округ. Так многие считают. Но, увы, округ со дня формирования курортным не является. А теперь и подавно… Назревают серьёзные события. О Заявлении ТАСС четырнадцатого июня, конечно, знаете?!

        – Так точно. Состоялось в канун моего выезда в Одессу.

        – Серьёзное заявление! Очень серьёзное. Нужно правильно понять, что хотело сказать в нём советское правительство. А ведь кое-кто решил, что можно расслабиться. Мы же, в тот самый день, четырнадцатого июня подучили приказ особый! Четырнадцатого числа мы получили приказ: в связи с нарастанием угрозы нападения с запада о выделении из состава управления и штаба округа управления девятой армии. Штаб армии приказано дислоцировать в Тирасполе.

       Корпусной комиссар сделал паузу, потом неожиданно спросил:

       – Хотите остаться в Политуправлении? Здесь дел хватает и вакантные должности есть. Или в войска?

       – Только в войска! – ответил Посохов, хотя и понимал, что политуправление – это Одесса. Если только не отправят в Тирасполь. А большой город – это квартира и возможность вызвать семью. Но не до квартиры и семьи сейчас было. Это он тоже понимал прекрасно. В какой-то степени даже радовало то, что семья сейчас вдали от границы.

       – Одобряю, целиком одобряю. Я вот ведь тоже с самого начала только в войсках и на командной и на политической работе. – он сделал короткую паузе, посмотрел в блокнот на столе и объявил: – Ну вот что, думаю направить вас в Измаил! Место знаменитое. Да и наш форпост! Куда уж ближе к фронту, – он поправился, – к границе!

       Эта оговорка впечатлила. Да, здесь, в приграничном округе уже мыслили военными категориями.

       Фронт! Военные округа в случае войны превращались во фронтовые объединения.

       – Словом, нет ни минуту. Представитесь начальнику политотдела дивизии, в которую назначаетесь, прямо сейчас. Он находится в сейчас в политуправлении. – корпусной комиссар взял телефон и отдал распоряжение, а потом, обернувшись к Посохову, сказал – Зайдите в соседний кабинет. Начальник политотдела там. Зато не будете тратить время на поездку в штаб дивизии. Прямо в полк и за работу.

       Он поднялся из-за стола, быстро встал и Посохов.

       – Ну, желаю успехов, – корпусной комиссар протянул руку.

      Посохов быстро нашёл начальника политотдела. Тот выслушал доклад, пожал руку и сказал:

      – Да, да – решение правильное. Отправляйтесь прямо в полк. Ближе познакомимся в процессе работы. Сейчас горячие деньки. У Тирасполе создаётся управление девятой армии. Ну а в полку – дела текущие. Форпост! До границы – рукой подать. Обязательно на днях у вас побываю в полку.

        Наконец, получил предписание прибыть в Измаил 17 июня 1941 года.

        Стал расспрашивать, как лучше добраться. И тут высокий, подтянутый полковой комиссар, заглянувший по делам в кабинет, сказал:

       – Постой, постой, в Измаил направляешься? Я тоже туда собираюсь. Моряки обещали подбросить. У них туда тральщик, что был в Одессе на ремонте, через пару часов отправляется. Так что вперёд, к морякам.

       У входа в здание ждала эмка. Когда отъехали от штаба, полковой комиссар посмотрел на часы и спросил:

      – Ну что, старший батальонный комиссар, небось и на Одессу взглянуть не успел. Или уже бывал здесь?

      – Нет, к сожалению, не приходилось, – ответил Посохов.

      – Есть у нас пяток минут в запасе. Что посмотреть хочешь?

      – Если можно оперный театр и лестницу.

      – Дельно! – и, обращаясь к водителю, – Провези-ка мимо театра. Ну а лестницу уже снизу посмотрим. Вот прогулять по ней некогда.

     

       В Измаил прибыли поздно вечером. Посохов поинтересовался, где располагается штаб стрелкового полка. Попутчик указал. Сам он прибыл в другой полк по каким-то своим вопросам.

       Тут же, не дожидаясь указанного срока, Посохов отправился в полк.

       Обстановка в Измаиле была по-настоящему боевой. На улице много пограничников, поскольку там располагался штаб погранотряда и моряков – в городе дислоцировался штаб Дунайской флотилии. Там же штабы стрелковых полков двух разных дивизий.

       Заместителем командира по политчасти одного из полков и был назначен старший батальонный комиссар Посохов.

       Командир полка высокий, молодой подполковник, встретил с радостью:

       – Ну вот, наконец-то помощь пришла. Столько сейчас вопросов по текущему моменту! Всем надо вразумительно ответить! Вон за кордоном тучи собираются. Мы тоже готовимся, но достаточно ли? Что ты об этом думаешь, замполит? Да, и давай на ты. Мы с тобой теперь в одной связке и вместе отвечаем за наш стрелковый полк.

       – Согласен. Тем более я в недавнем прошлом сам командир.

       – А что окончил?

       – Школу ВЦИК…

       – Стало быть мы с тобой кремлёвцы! Первая военная школа страны – и по времени создания, да и вообще! А что в политработники подался?

       – Партия приказала. Уже после Испании. В академию, как видишь, направили! Подучили… Так что вводи в курс дела!

        – Полк полнокровный, хороший полк. Ну а дислокация у нас, как знаешь, всем на зависть. Суворовская! В минувшем году сто пятидесятилетие знаменитого штурма город отметил! – рассказал командир полка.

       – Ну а теперь за дело?

       – Перед строем полка я тебя представить не смогу. Давно уж не было общего построения, да и, как мне кажется, не скоро будет. не до строевых смотров. А вот по батальонам завтра пройдём.

      – Может сегодня? Что тянуть? Какое-то ощущение, ну интуиция что ли, что всё надо теперь делать быстро, – сказал Посохов.

      – Ну что ж, тогда вперёд. В первый батальон успеем на вечернюю поверку.

      Так Посохов с места в карьер и приступил к своей службе.

       – Так, ты, небось и не ужинал. Идём ко мне. Жена ждёт. Знает, что приду поздно.     

      Семья командира была в городе. Жена и – также как у Посохова – двое детей: сынишка и дочь.

       – Ты то своих привозить не собираешься? – спросил комполка.

       – К тёще поехали. Вот устроюсь, ну и, конечно, разгоним общими усилиями тучи, что за кордоном собираются. Тогда… Я бы и тебе посоветовал отправить. А?

        – Втихаря, только свою семью? Нет, не могу. Ну а все семьи полковые перед всем городом. Можно ли? Некоторые мои командиры отправляют. Не препятствую. Время летнее – в отпуска. Но всех? Нет, пока не получится.

       Жена встретила необыкновенно радушно. Стол ломился от местных        

       Как водится, по стопке выпили. Конечно же, за Школу ВЦИК, за кремлёвцев, конечно же за Родину, и… за Сталина.

        Посохов вкратце рассказал о торжественном приёме в честь выпускников академий и о том, что он вынес из речи и тоста Сталина.

        – Значит, война должна быть наступательной! – сказал командир полка. – Ну что ж, мы к этому готовы. Со стрелковым полком соседней дивизии, с погранцами и дунайцами взаимодействие отработано. Город и весь район удержим.

        17 и 18 июня Посохов знакомился с батальонами. Прошёл по городу, даже успел заглянуть в музей Суворова. Потом снова за работу. Беседовал с людьми, рассказывал о торжественном приёме в Кремле. И вдруг под вечер 18 июня срочно вызвал командир полка.

        В кабинете уже собрались его заместитель, начальник штаба, комбаты.

        Начал сразу, без предисловий:

        – Получена Директива из Москвы, на основании которой из штаба округа поступил приказ привести войска в боевую готовность. Необходимо вывести войска из казарм в районы сосредоточения и быть в готовности занять укрепрайоны и предполье. Ещё раз проверить надежность и быстроту связи с погранчастями.

       Суть сказанного сводилась к следующему.

        Предписывалось немедленно начать исполнение заранее разработан план действий войск Одесского военного округа в прикрытии государственной границы.

       Особенно отмечено, что необходимо всё делать без шума, твердо, спокойно. Каждому командиру и политработнику трезво понимать обстановку. Обратить внимание на полную секретность для противника и безопасность для своих частей. В свои районы сосредоточения выйти скрытно, с учетом постоянной воздушной разведки противника.

        Уже был вечер. Батальоны вывести в районы сбора по тревоге, а из них уже в районы сосредоточения было решено ночью. О своём решении командир полка доложил командиру дивизии. Тот решение одобрил.

      Весь Одесский военный округ был в ночь на 19 июня приведён в боевую готовность.

      Командир полка протянул Посохову один из руководящих документов, на котором значилось: «Записка по плану действий войск Одесского военного округа по прикрытию госграницы согласно директиве народного комиссара обороны № 503874 от 6 мая 1941г.       

           I. Задачи войск ОдВО по прикрытию государственной границы

1. Не допустить вторжения как наземного, так и воздушного противника на территорию округа.

2. Упорной обороной укреплений по линии госграницы прочно прикрыть отмобилизование, сосредоточение и развертывание войск округа.

3. Противовоздушной обороной и действиями авиации обеспечить нормальную работу жел. дор. и сосредоточение войск округа.

4. Всеми видами разведки своевременно определить характер сосредоточения и группировку войск противника.

5. Активными действиями авиации завоевать господство в воздухе и мощными ударами по основным ж.д. мостам и узлам, а также группировкам войск нарушить и задержать сосредоточение и развертывание войск противника.

6. Не допустить сбрасывания и высадки на территории округа воздушных десантов и диверсионных групп противника.

7. Во взаимодействии с Черноморским флотом не допустить высадки морских десантов противника на Черноморском побережье ОдВО».

      – Понял, каковы задачи? Вот, здесь не нас касается… Вот, смотри: районе прикрытия номер шесть. Наша дивизия входит в состав четырнадцатого стрелкового корпуса.

      Посохов прочитал:

      «Задачи: 1) упорной обороной на фронте Леово, Рени, Жебриени, полевых укреплений по линии госграницы и в глубине, широко использовав все виды заграждений, во взаимодействии с Дунайской военной флотилией прочно прикрыть отмобилизование, сосредоточение и развертывание войск округа. Придав обороне характер активных действий, немедленно ликвидировать все попытки противника прорвать оборонительную полосу контратаками корпусных резервов; 2) не допустить совместно с Дунайской военной флотилией свободного плавания судов противника по р. Дунай. Особенно надежно и прочно прикрыть следующие направления: 1) Фэлчиу, Романешти; 2) Кагул, Тараклия; 3) Галаци, Рени; 4) Исакчя, Белград».

       Посохов посмотрел на карту командира полка. Там была нанесена обстановка, показаны и войска противника, пока ещё вероятного.

       И тут вспомнил, что сказал полковой комиссар, когда они приближались к Измаилу:

       – Вот так, а кругом подготовка к празднику – двадцать восьмого июня исполняется год, как в Бессарабию пришла советская власть!

      28 июня 1941 года… Совсем недолго оставалось. Всего десять дней. Посохов ещё не представлял, какая пропасть пролегала между днём 18 июня и этой датой.

      В ночь на 19 июня соединения и части Одесского военного округа заняли укрепления вдоль государственной границы. Стрелковый полк, в который прибыл Посохов, приготовился во взаимодействии с воинами соседнего полка, пограничниками и моряками дунайской флотилии защищать Измаил. Так требовала директива от 18 июня принятая в Кремле и немедленно отправленная во все приграничные военные округа, директива, к исполнению которой Одесский военный округ приступил немедленно.


 

 

 



Ленты новостей