Екатерина

Век Золотой Екатерины

Николай Шахмагонов. 

Век Золотой Екатерины

(главы из романа)

Пролог. Иван Бецкой - сын князя Трубецкого

Часть первая. Отец.

Глава первая. Нарвский позор

 

.

       Князь Иван Юрьевич Трубецкой приподнялся с брошенной на холодный пол еловой подстилки, и с трудном встал на ноги. В полумраке сарая, в котором разместили пленных, было видно, как его сотоварищи с тревогой наблюдали за происходящим. Окрик разбудил всех.

       В дверях стоял шведский офицер, рядом с ним два солдата с ружьями на изготовке. За их спинами прятался ещё кто-то в штатском. В помещение, где содержались русские пленные, шведы входили с опаской.

       Трубецкой сделал шаг к двери, сказал с вызовом, дерзко глядя на пришельцев:

       – Ну я, князь Трубецкой. С кем имею честь?

       Офицер, метнув на Трубецкого пристальный взгляд, что-то сказал по-своему. Тот, что выглядывал из-за спины офицера, перевёл:

       – Следуйте за мной!

       На улице было ветрено, косой дождь, временами сдабриваемый хлопьями снега, бил в лицо. Вот в такую же промозглую ночь поздней осени, когда всё скрыла темень, хоть глаз коли, когда снег с дождём не переставали ни на минуту, ударил по русским войскам, осаждавшим крепость Нарву, шведский отряд под командованием короля Карла XII.

       И отряд то невелик – всего тысяч 6 – да сколочен он был по-боевому, а многочисленное русское войско, приведённое в эти глухие края, к крепости, окружённой лесами, болотами, хоть и превосходило его многократно, но было изнурено долгой и бесполезной осадой, голодом, холодом, да к тому же дезорганизовано бегством предводителя.

       Предводителем же был сам царь Пётр, который, едва узнав о том, что шведский король Карл XII двигается на выручку осаждённым гарнизонам крепостей Нарва и Ивангород, бросил свои войска и поспешно удрал, пояснив своим подчинённым, что едет за подкреплениями.

      Даже военного совета не собрал. Что бы он мог сказать на военном совете русским генералам? Иноземным залётным генералам, которых было в войсках около сорока, да и командующему – герцогу де Кроа, и говорить ничего не надобно. Они своё дело крепко знали – все, во главе с герцогом, тут же бежали из-под крепости вслед за царём. Бежали, кто куда, но в основном, конечно, к шведам. И сразу возник хаос, сразу началась паника, ведь слухи, распускаемые лазутчиками шведского короля, достигли цели в создавшейся обстановке мгновенно.

       Вслед за иноземными генералами стали разбегаться целыми полками и солдаты. Но дивизия генерала Трубецкого, подобно очень немногим частям и соединениям, не оставила своих позиций. Трубецкой лишь развернул часть сил, чтобы прикрыть направление вероятного удара войск Карла XII. И грянул жестокий бой. Полки дивизии стояли твёрдо, несмотря на численное превосходство врага, действовавшего против них.  Но соседи бросили свои позиции, и враг зашёл во фланг и тыл.

        Не помогла и круговая оборона. Враг использовал артиллерию. Артиллерия русских была практически небоеспособна. Перед самой войной царь Пётр закупил у шведов, с которыми собирался воевать, орудия и боевые заряды. Абсурдность покупки выяснилась уже при первых бомбардировках осаждённой крепости. Ядра не долетали до стен Нарвы. И пушки оказались никудышными, и боевые заряды к ним негодными.

       Трубецкой управлял боем до последнего. Близкий разрыв опрокинул его на землю и погрузил в небытие. Очнулся он уже в плену. Его заставили встать и толкнули к уже выстроенным в шеренгу пленным офицерами и генералам. На некоторых белели повязки – на руках, на головах…

        Пленных погнали в сторону тракта, который вёл от крепости в глубь Швеции. И начался тяжёлый изнурительный марш в колонне пленников шведского короля.

        Трубецкой ощупал себя, насколько это можно было сделать в движении. Ран не было. Только контузия. Сразу возникла мысль – бежать. Но как бежать? В такую-то погоду? Как найти дорогу на незнакомой местности, в чужом краю, где ни у кого не спросишь подсказки.

        Он не оставил эту мысль полностью, просто решил осмотреться, оценить обстановку. На первых переходах пленных никто не трогал. Кормили сухарями с водой, запирали в каких-то амбарах или сараях, если таковые попадались на пути, а то и просто оставляли в открытом поле, окружая солдатами с угрожающе направленными на них ружьями.

       И вот вдруг, когда загнали офицеров и генералов в какой-то сарай, затребовали почему-то именно его, князя Трубецкого. Видно выясняли, кто он, узнали, что генерал, командир дивизии.

       Привели в небольшой, но довольно приличный дом. Велели остановиться в прихожей. Офицер скрылся за дверью, но тут же появился снова, указав жестом Трубецкому, чтобы вошёл.

        Трубецкой переступил порог. В просторной, освещённой свечами комнате было несколько шведских генералов. Один из них, видимо, старший, указал на стул возле обычного тесового стола. Явно здесь был не штаб и не пункт управления. Скорее дом зажиточного шведа на маршруте движения, в который и прибыл генерал с какой-то, пока непонятной Трубецкому целью.

        Генералы сидели на широкой лавке, вытянутой вдоль стены.

        – Вы Трубецкой? – спросил один из них.

        Переводчик, сопровождавший от сарая, перевёл вопрос.

        – Да, я генерал, князь Трубецкой, – ответил Иван Юрьевич, смело глядя в глаза спрашивавшему.

        – Его величество король поручил мне с вами разговор. Он знает, что с победоносными шведскими войсками сражалась только ваша дивизия…

        – Не одна моя дивизия, – возразил Трубецкой.

        – Ваша дивизия сражалась лучше других, оказавших нам сопротивление.

        – Я выполнял свой долг, – сказал Трубецкой, ещё пока не понимая, к чему клонит шведский генерал, который не посчитал нужным представиться, а просто заявил, что прибыл по поручению самого короля.

         Мелькнула даже мысль, что за это самое сопротивление его казнят. Но шведский генерал в следующую минуту буквально ошарашил князя своим заявлением:

         – Его величество король поручил мне предложить вам, генерал, поступить к нему на службу. Вы хороший командир, вы – настоящий командир. Если вы дадите согласие, мы немедленно выезжаем в ставку для встречи с его величеством. Король примет вас лично.

         Трубецкой с удивлением посмотрел на шведского генерала. Тот спрашивал серьёзно, но и русский князь, потомок Ольгердовичей, сражавшихся вместе с Дмитрием Донским на поле Куликовом, происходивший из славного рода воинов, мог ответить только отказом. Только ведь это слишком просто. Не лучше ли было поиграть с врагом и, Бог даст, использовать для побега пустую для князя, но обнадёживающую для шведов говорильню.

         Нельзя сразу давать надежды, но нельзя сразу и отказываться наотрез. Время, выиграть время. Пусть уговаривают.

          Одно удивляло, почему выбрали именно его? Какие дальние цели в этой игре? Князь ответил, что предложение слишком неожиданно. И не по адресу, ведь он – русский князь, род которого знаменит в России. Его род мог вполне оказаться на троне в 1613 году, поскольку предок его князь Дмитрий Трубецкой был кандидатом на выборах во время Московского Земско-Поместного Собора.

         Офицер что-то сказал переводчику и тот заговорил в более уважительном тоне, нежели прежде, причём, назвав Трубецкого князем, а не только генералом:

         – Его величеству королю Карлу двенадцатому известна родословная князя Ивана Юрьевича Трубецкого. Известно, что его пращур князь Дмитрий Трубецкой отличился при освобождении Москвы от поляков. – Он сделал паузу и сказал с нажимом: – От поляков, врагов России, с которыми Швеция ныне ведёт войну. Но известно и то, что на том же соборе среди кандидатов был и королевич Карл Филипп, сын шведского короля Карла девятого.

      – Да, я знаю о том, – кивнул Трубецкой. – Но это не меняет дело. Я присягал русскому царю!

      Князь Иван Юрьевич выбрал в своих ответах такой тон, который бы мог дать надежду шведскому генералу. Пусть думает, что он, князь, не совсем уверен, надо ли стойко стоять на своём. В каждую фразу – побольше сомнений. Главное – ничего не обещать твёрдо, не давать обязательств и ничего не подписывать.

       Постепенно он начинал догадываться, к чему клонит шведский генерал. Видимо, склонить в свою пользу того, чей предок мог стать царём в тринадцатом году, было для него важно. Не ради ли очередной смуты в России. А смута – залог успеха любой агрессии.

       – Скажите, князь, – неожиданно заговорил на довольно чистом русском языке один из шведских генералов: – Разве вы не догадываетесь, что на русском престоле находится не Пётр Алексеевич? Разве не удивили вас некоторые моменты? Разве не удивило поведение царя после возвращения из поездки в Европу?

        Трубецкой пристально посмотрел на говорившего. Кто он? Почему так хорошо знает русский язык? Войсковой генерал или дипломат? Вот так… Плен оборачивался изощрённой дипломатией. Князь не торопился с ответом. Поспешишь – проиграешь. Пока он ощущал некоторое своё превосходство в споре. Он не допускал и мысли о предательстве. Его противники допускали такую мысль, надеялись, что князь, попавший в безвыходное положение, дрогнет. Ну а для того чтобы он дрогнул, были припасены убийственные факты. Но и шведы не спешили выкладывать все факты сразу. Если бы князь тут же с радостью согласился перейти на службу шведскому королю, это было бы победой над ним, но победой весьма сомнительной. Можно было узреть какую-то хитрость, далеко идущие планы. Понятно, что разбежались четыре десятка петровских генералов, нанятых за рубежом. Их задача – денег заработать, и при этом остаться целыми и невредимыми. Для них Россия – источник доходов. Для русского князя Трубецкого она – родной дом, Отечество.

       Но ведь его Отечество в большой опасности, ибо управляет им правитель, кровавый и жестокий. Шведская разведка приносила известия о том, в какой ужас привёл Россию этот самый царь своей изуверской казнью стрельцов. Швеция – сосед России. Сосед неспокойный. Сколько войн уже было в истории. А сколько ещё будет – впрочем, о том, сколько их будет, никто не мог знал.

       Отношения России и Швеции вовсе не дело только русских и шведов. Сколько интересов европейских стран завязано на этих отношениях!

       Пауза затянулась, и шведский генерал, вступивший в разговор, сказал:

       – Вы не заметили, что царь ваш подрос во время поездки по Европе больше чем на два вершка?

       И поскольку Трубецкой продолжал молчать, генерал продолжил:

       – Вы, князь, не обратили внимание на то, что вместо планируемых нескольких недель царь пробыл в Европе более года, что ещё из Европы он отправил распоряжение постричь в монастырь свою супругу царицу Евдокию? А вас не удивило то, что из всего посольства остался при царе лишь один Меншиков. Неужели это вас не навело на мысли о том, кто вернулся из Европы? И отчего вдруг восстали против царя стрельцы? Почему не приняла его родная сестра Петра Алексеевича царевна Софья Алексеевна?

       Вслушиваясь в этот длинный монолог, Трубецкой поражался осведомлённости шведа о делах в России. У князя и без этого монолога возникали некоторые свои вопросы и раньше. Возникать возникали, да только он гнал их от себя, потому что не мог найти ответа, а искать этот ответ было опасно, очень опасно. Вон, стрельцы уже испытали на себе царский гнев, да какой? Нет, не русским, далеко не русским был тот страшный гнев. Этого Трубецкой не заметить на мог. Такой жестокости, которую продемонстрировал царь Пётр, Россия ещё не знала. Бывали казни, приходилось отправлять в мир иной приговорённых к смерти, но чтоб казнь доставляла наслаждение царю – такого не случалось прежде.

       В эти минуты Трубецкой думал не только о том, что слышал от шведского генерала, но и о том, какова должна быть его личная реакция на все эти слова. Нужно было переиграть. И он, всем видом показывая интерес к услышанному, воскликнул:

       – Я многое замечал. И мне многое до сих пор не ясно.

       Кажется, шведы клюнули на эти слова. Старший среди шведских генералов спросил через переводчика, готов ли Трубецкой послужить России под знамёнами шведского короля? Хитро задан вопрос – не предать Россию, а послужить её?!

        – Я поражён тем, что видел сам и тем, что услышал сегодня. Дайте мне подумать, – и повторил для пущей важности, разыграв некоторую растерянность: – Я ошеломлен, я поражён…

        Он, произнося эту фразу, не слишком играл – он действительно был ошеломлён, но не только тем, что услышал, поскольку говорили пока о том, что и сам он, действительно, не мог на замечать прежде. Единственной целью по-прежнему оставался побег, и князь мучительно думал, возможен ли он, и, если возможен, каким образом его осуществить.

        – Даю вам время подумать, – сказал через переводчика старший из шведов. – Время на размышления – дорога до Стокгольма. Завтра вас ждёт переход до Ревеля. Оттуда путь к Стокгольму. Там вас разместят на окраинах шведской столицы. Там я приду за ответом. И помните, его величество король ждёт вашего решения! Никаких иных способов возвращения в Россию у вас нет и не будет.

        «Разместят на окраинах Стокгольма, – мысленно повторил Трубецкой. –

 Что это даст? Усыпить бдительность и бежать? Но каким образом добраться до своих? Нет, это потом. Главное вырваться из плена, а там… Там уж как придётся».

       В эти минуты он даже не думал, сколь сложна для побега сама дорога из Швеции в Россию.

        На пути назад, в сарай, куда его вели шведские конвоиры, Трубецкой от возбуждения, не заметил промозглого ветра, снега с дождём. Их словно и не чувствовалось, хотя погода не изменилось нисколько. Он был сосредоточен на своих мыслях, всё постороннее отошло далеко на задний план.

         Конечно, он далеко не так наивен, каким сумел-таки, видимо, показаться шведам. Конечно, он прекрасно понимал, что всё сказанное ему, сказано врагами, с которыми вело войну Отечество Российское, именно Отечество, а не царь Пётр, хотя именно царь и был инициатором этой войны. Конечно, он понимал, что любой враг готов использовать всё возможное для достижения своих целей. Конечно, он понимал, что всему тому, о чём говорит враг – грош цена. Но он не мог не сознаться самому себе, что не так просто опровергнуть сказанное шведским генералом. Более того, ему самому были известны многочисленные факты, поражавшие тех, кто был близок к трону. Мало того, что царь вернулся подросшим на два с лишним вершка – это заметили многие, кроме тех, кто не хотел или не решался заметить, мало того, что приказал заточить свою супругу – царицу Евдокию в монастырь ещё до того, как прибыл в столицу, судя по всему, чтобы она не могла увидеть и разоблачить его, он не узнавал тех вельмож, которые провожали его в Европу, путался в дворцовых коридорах, блудил в Кремле.

       Трубецкой смотрел на царя и не узнавал его. Он относил это ко времени взросления, когда, порой, внешность человека меняется, но это было в общем-то нелепым объяснением. А ведь род Трубецких близок к трону, и сам князь Иван Юрьевич лично известен был Петру Алексеевичу, ещё в младые лета царя.

       Иван Юрьевич Трубецкой, сын боярина Ивана Трубецкого и Ирины Васильевны Голицыной – сестры знаменитого фаворита царевны Софьи Алексеевны, Василия Васильевича Голицына, часто бывал при дворе, поскольку состоял на службе царской.

        Князь Иван в младенчестве лишился матери – умерла урождённая княжна Голицына в 1679 году, когда ему исполнилось всего два годика.

       Род Трубецких знатен, известен на всю Россию. Породниться с ним –честь великая. Князь Иван Юрьевич женился рано, выбрав в жёны княжну Анастасию Степановну Татеву, из известного старинного и уважаемого русского рода, который на ней и обрывался. Женился рано – рано и овдовел. Умерла молодая жена в 1690 году.

       К числу любителей холостых забав князь Иван Юрьевич не относился, он мечтал о хорошей, доброй семье, а потому уже в следующем, 1691 году, венчался с новой избранницей – двадцатидвухлетней Ириной Григорьевной Нарышкиной, троюродной сестрой матери царя Петра, царицы Натальи Кирилловны. Тоже ведь брак, достаточно близкий к трону.

       Через год родилась в семье первая дочь Екатерина.

       Казалось бы, жить да жить. Что ещё нужно богатому и знатному молодому человеку?! По службе продвигался Иван Трубецкой быстро. Сказывалось родство с царской семьёй. Уже в 1693 году стал капитаном, а через год полковником Преображенского полка.

       Возвратившись из европейской своей поездки, царь, когда грянуло восстание стрельцов, лично поручил Трубецкому охрану царевны Софьи Алексеевны, заточённой в Московский Девичий монастырь. Задача была не из лёгких. У стрельцов – вся надежда на царевну Софью. Не знали, не ведали в ту пору русские люди, как можно управлять страной без самодержавного государя, не признавали странные европейские институты власти.

        Едва не погиб князь Иван Юрьевич при выполнении этого задания царя. Стрельцы решили освободить Софью, сделать её своим знаменем, посадить на престол российский, чтобы избавиться от странного царя – не царя, Петра – не Петра, а неведомого чудовища, явившегося на русскую землю из потерявшей всякий человеческий облик Европы.

        Князь Трубецкой подивился царю, выглядевшему весьма и весьма странно, да и говорившему не так, как говорил прежде. Но делать нечего, надо было принимать его таким как есть. Ну и стал стеречь Софью Алексеевну самым строжайшим образом. Приказ есть приказ.

        Но однажды ночью разбудил его невероятный шум в монастыре. Прибежал один из стражников и сообщил о том, что стрельцы ворвались в монастырь. Они уже освободили царевну Софью Алексеевну и теперь истребляют стражников, подчинённых князю.

        Князь заперся в келье, впрочем, не слишком надеясь на то, что удастся отсидеться. Думал гадал, ожидая расправы, каким таким образом удалось стрельцам в монастырь ворваться. Лишь потом стало известно, что они незаметно сделали подкоп, причём вывели его точно под помещение, в котором находились часовые. Проломив пол, они перебили часовых и, легко отыскав келью, где была заперта Софья Алексеевна, освободили её.

      И вот настала пора добраться и до него, начальника охраны.

      Спасло чудо. Среди стрельцов оказался один из бывших слуг князя Ивана Юрьевича, причём был этот слуга обласкан князем и вполне доволен прежней своей службой под крылом его. Он быстро смекнул, кого ищут его соратники и где скрывается прежний его хозяин.

       Стрельцы действительно искали князя Трубецкого, чтобы расправиться с ним. Уже были слышны их крики близ кельи. Князь приготовился к смерти. Что он мог сделать один против многих? И тут услышал знакомый голос, доносившийся из коридора. То был голос его бывшего слуги. Он что-то втолковывал соратникам своим.

        – Вот, туда, скорее за мной… Он бежал по коридору. Быстро за мной, догоним…

        Голоса стали удаляться. Трубецкой понял, что опасность, хоть и не миновала совсем, но всё же отодвинулась на время, которым надо воспользоваться немедля.

        Он быстро покинул келью и бесчисленными монастырскими лабиринтами, с которыми успел познакомиться в предыдущие дни, покинул монастырь.

        Царевну Софью Алексеевну вскоре снова схватили царские слуги. Восстание стрельцов захлебнулось. Немногим из восставших удалось скрыться. И начались жестокие, кровавые, по-европейски изуверские казни. Царь привлёк к ним оставшихся верных ему князей, бояр и дворян. Трубецкой оказался в их числе.

        Кровь лилась рекой у ног обезумевшего от садистских своих наслаждений царя. Глаза навыкате, дыхание тяжёлое, ноздри раздуты, голос дрожал. Не то что заговорить, взглянуть на него страшно. Царь заставлял бояр и дворян участвовать в кровавых оргиях наравне с палачами. Заставлял рубить головы, хотя многие бояре и дворяне, назначенные в палачи, приходили в ужас от этого, да и в неумелых руках топоры становились не только орудием казни, но и орудием неимоверных пыток. Трубецкому удалось отговориться, сославшись на то, что крепко ушиб руку при побеге из монастыря. Царь посмотрел на него бешеным взглядом, набрал воздуху, чтобы прокричать что-то, но махнул рукой, мол, согласен. История освобождения Софьи Алексеевны царю была известна. Трубецкому удалось оправдаться – слишком неравны оказались силы. Свидетельством тому гибель почти всех стражников.

       Царь позволил князю не участвовать в рубке голов стрельцов, приговорённых к казни, но заставил наблюдать за происходящим. Действо было особой жестокости.

       На глазах Трубецкого бояре, дрожащими руками, брались за топоры, подходили к плахе, примеривались и р-раз… Да мимо. Топор соскальзывал. Кровавые брызги разлетались, попадая на кафтаны, на лица палачей. Царь в азарте кричал:

       – Давай ещё… Давай… А-а, дай покажу.

       Он хватался за окровавленный топор, рубил сам, причём, рубил несколько удачнее, чем дрожавший всем телом боярин. Некоторые горе-палачи падали в обморок. Пётр приказывал окатить их водой и снова заставлял браться за топоры.

        Потом царь придумал новый способ. Велел укладывать штабелями брёвна, а между рядами – стрельцов, да так, чтобы одни только головы торчали из штабелей. Вот эти головы он заставлял отпиливать пилами.

       Трубецкой молча, едва скрывая ужас, наблюдал за происходящим. И вдруг он заметил того самого своего спасителя, который увёл стрельцов от его кельи и дал возможность бежать.

       Как тут быть? Не заметить, промолчать? Но князь был не робкого десятка, к тому же не мог он по натуре своей смотреть на то, как погибнет его спаситель.

        И он склонился перед царём в искренней и отчаянной челобитной. Рассказал о том, как спас его бывший его слуга, а раз спас того, кто выполнял волю царя, стало быть и не слишком уж против царя выступал – так, случайно оказался в рядах восставших.

       Те, кто слышал страстное обращение князя Ивана Юрьевича, замерли в ужасе, ожидая, что царь и его самого отправит на плаху. Но неожиданно царь, выслушав Трубецкого, махнул рукой, мол, забирая своего слугу, милую его.

       Тотчас Трубецкой забрал помилованного и отправил его в одну из своих деревень, пока царь не передумал. Велел сидеть там тихо. Тут же распорядился и о выделении земли, и об освобождении от оброка. 

        В те страшные дни стрелецких казней царь выглядел совершенно невменяемым. Трубецкому довелось бывать на буйных пирах, которые устраивал царь, заливая нервное перевозбуждение горячительными напитками, ещё более распалявшими его. На одном из пиров он разошёлся так, что стал рубить своих же подданных шпагой, нанося серьёзные раны. Успокоить его удалось лишь Меншикову. Меншиков всех удивлял. Один единственный вернулся с царём из европейской поездки. И имел какое-то странное, мистическое влияние на того, кто вроде бы был Петром Алексеевичем, а вроде бы им и не был.

       Но и Меншикову порой доставалось. Вышел однажды Алексашка, как прозвали его в ту пору, плясать, позабыв снять саблю. Тоже ведь пребывал в страшной и странной эйфории от участия в кровавых казнях. Возмутился царь, набросился на него и избил в кровь.

       Ну а Трубецкой, то ли благодаря своему облику благородному, то ли благодаря какой-то внутренней силе, ощущаемой окружающими, оказывался на особом положении. Царь ему доверял и продолжал поручать дела важные. Вскоре после стрелецкой казни пожаловал генерал-майорский чин и назначил губернатором Новгорода.

        Князь уезжал с тяжёлым чувством. Многих казнённых стрельцов он знал лично. Как тут осмыслить то, что произошло? Как понять действия царя, не просто приговорившего к казни своих подданных, но измывавшегося над ними. Не знала Русь до сей поры подобного садизма.

       Перед отъездом Трубецкой побывал у стен монастыря, где чуть было и сам не стал жертвой восстания. На виселицах ещё раскачивались на ветру тела повешенных. Их, как сказал князю стражник, охранявший повешенных, было 195. Охрана была выставлена, чтобы тела казнённых не смогли забрать родственники и предать земле по русской традиции.

      Посмотрел Трубецкой и на окна кельи, в которой бала заточена царевна Софья Алексеевна, посмотрел и ужаснулся. Трое стрельцов были повешены у самых окон царевны. В руки им были вставлены какие-то листы, как выяснил Трубецкой, челобитные с издевательским текстом.

         Князь поспешил из Москвы, из трупного смрада от разлагавшихся тел. Царь запретил убирать повешенных. Тела разлагались, и особенно тяжко было царевне Софье Алексеевне, у окон которых висели три стрельца на расстоянии вытянутой руки. Софья спешно была пострижена в монахини под именем Сусанны.

     Уже потом выяснилось, что по всей Москве тела казнённых не убирали почти полгода.

      В Новгороде князь Трубецкой несколько успокоился. В 1700 году у него в семье родилась вторая дочь Анастасия.

      После передряг, связанных со стрелецким восстанием, жизнь и карьера Ивана Юрьевича Трубецкого складывались более чем благополучно. В тридцать один год он стал генералом. К генеральским званиям тогда ещё только привыкали. Введены они была Алексеем Михайловичем, и первым русским генералом стал, как известно, отважный, дерзкий, талантливый военачальник Григорий Иванович Косагов.

       Но тут грянула Северная война, необыкновенно длинная и тяжёлая для страны. Генерал-майору Ивану Юрьевичу Трубецкому царь вручил в командование дивизию, которую вместе с другими соединениями повёл на Нарву.

       С этого похода и начались беды и злоключения молодого генерала.

 

 

 

       И вот плен. Было, что вспомнить, было и о чём подумать князю Ивану Юрьевичу. С той самой минуты, когда он очнулся после потери сознания, вызванного сильной контузией, и понял, что находится в плену, его не покидала мысль о побеге. Но пока он не представлял себе, как это сделать. Охрана была сильной, запирали же паленных, выбившихся из сил во время перехода, в добротных сараях или амбарах, из которых просто так, без каких-либо подручных средств не выбраться.

      Первое время его держали вместе со всеми пленными. Затем отделили генералов и офицеров от солдат, так что он оказался в одной группе вместе со своими подчинёнными. С ними легче было договориться о побеге, наметить план, выбрать удобное время.

       Когда охранники втолкнули князя Трубецкого в сарай после беседы со шведскими генералами, к нему подошли офицеры его дивизии. Они не спали, ждали своего командира.

       – Не чаяли в живых вас увидеть, – сказал полушёпотом полковник Теремрин.

       Этот офицер командовал одним из полков в дивизии Трубецкого. Полк принял на себя удар превосходящих сил и держался стойко, пока его не обошли с правого, незащищённого фланга. Фланг открыли бежавшие части, брошенные своими иноземными командирами. Полковник сам возглавил контратаку, но в рукопашной был оглушён ударом сзади, и также как Трубецкой, очнулся уже в плену. Повезло, что не было огнестрельных ранений. С огнестрелами выжили немногие. Никакого милосердия к пленным у шведов не было, никакой медицинской помощи. Хорошо ещё что не сразу не расстреляли. Видимо усматривали какие-то выгоды, иначе… Иначе все, кроме русских людей, за людей не считали.

       Трубецкой тихо сказал:

        – Как видите, жив. Предлагали перейти к ним на службу. Так что и вас это ожидает. Дивизия дралась насмерть. Это их и подкупило. Будьте готовы к подобным предложениям…

         – Чёрта им лысого, – сказал один из офицеров.

         – Только не спешите отказываться сразу. Тяните время, а пока продумаем, как бежать. Кто за побег?..

         За побег были все…

         Трубецкой не боялся говорить о планах. Те, кто попал с ним в плен, дрались мужественно, дерзко. На них можно было положиться. А вот от офицеров других соединений посоветовал пока планы свои скрывать. Кто знал, как всё обернётся? Не со всеми был знаком.

          В сарае было холодно. Собственно, та же промозглая погода, что и за стенами. Разве что от дождя со снегом крыша скрывала, да стены от ветра спасали. Но кое где с крыш стекала просочившаяся талая вода.

          Вот ведь как устроен мир. Европейцам, к примеру – большинству европейцев, всех, наверное, нельзя меркой одной мерить – совершенно, ну и или почти безразличною, кому служить. Тот, кто платит, тот и приятель. Скорее не приятель, а хозяин. Ведь и союзничество у них особое. Ведущие страны готовы приглашать в союзники страны слабые, но, если помощь понадобится странам слабым, стоп… Дружба дружбой, а табачок врозь.

        Иное дело Россия и русские. Тут уж очень и очень редкое исключение, когда кто-то предаст по слабости или полного отсутствия духа. Ведь известно, что душа и тело есть у многих живых сущностей на земле – практически у всех теплокровных. А вот что касается духа!? Дух и духовность категории исключительно русские. Тут надо напомнить, что под русскими надо понимать все народы и народности, объединённый священным словом Русь!

       Просто с времён петровских началось умышленное, намеренное, настойчивое разбавление русского народа подлыми выходцами с прогнившего уже к тому времени Запада. Вот там действительно очень и очень большой редкостью стали люди духовные, то есть те, у которых, кроме тела и души, был ещё и дух…

        Звериная, лютая жестокость, коварство, подлость, отсутствие всякой порядочности, забвение нравственности – вот неполный перечень характерных черт западного европейца. И конечно, поголовная трусость – когда их много, храбры, когда силы с неприятелем равны, осторожны, нерешительны, ну а уж если числом уступают, лживы, но на безопасном расстоянии.

       

       Долго не мог заснуть князь Трубецкой в ту ночь. А утром снова в путь. Едва хватило, чтобы выдержать ещё один дневной переход. Хлюпала вода под ногами, дороги были разбиты. Не все конечно, наверное, были и хорошие большаки, но пленных вели не по большакам, а по просёлкам, там, где всё размокло от дождей. Поздняя осень. Тут уж лучше даже, если бы морозец ударил небольшой. Но стояла все дни промозглая погода. Редели ряды. Утром оставались в сараях бездыханные тела. А выжившие продолжали свой путь в неволю.

        Трубецкой шёл, осматривая местность. Укрыться-то есть где – леса вдоль дороги. Да только далеко ли пройдёшь по лесу без еды, без возможности отдохнуть, просушить одежду.

       В Ревеле генералов отделили от офицеров, и пропали надежды Трубецкого на то, что удастся организовать побег вместе со своими надёжными и проверенными подчинёнными. Но видимо изменились планы и у шведского командования. Дали отдохнуть, а после короткого отдыха в столицу повезли на подводах. Подводы, открытые всем ветрам, ехали уже по более сносной дороге. Холодно также, но всё же это не месить грязь на дорогах. Как поступили с офицерами, было неизвестно.

       Трубецкой оказался на одной подводе с генералами Бутурлиным и Вейде.

       Сразу заговорить о побеге остерёгся. Как знать, о чём думают его товарищи по несчастью. Перебрасывались незначащими фразами. Вскоре Трубецкой понял, что и его попутчики изучают местность, что и у них мысли о возвращении в Россию. Ну а каким путём может быть это возвращение? Выкуп, обмен пленными? Пойдёт ли царь на выкуп? Зачем ему русские генералы. Ему только иноземцы любезны. Ну а с обменом не получается. Нет у царя Петра пленных шведов, тем более генералов, так что и менять не на кого.

        А между тем приближалось время давать ответ.

        «Почему вызывали только меня? – думал князь Трубецкой. – Почему не вызывали на беседу других генералов? Или, может, вызывали, да я не заметил? Нет. Не похоже… значит их привлекла не столько стойкость моей дивизии, сколько то, что род Трубецких – царский род… Мог быть царским родом, а раз мог в шестьсот тринадцатом году, то может и в будущем. Ну уж нет, ничего не выйдет у них. Бежать, только бежать. И не тянуть с этим. Тольку немного бдительность усыпить, и бежать. Но одному трудно. Одному невозможно. Как воспримут предложение бежать Бутурлин и Вейде?».

       Трубецкой посмотрел на своих попутчиков. Вид у них был удручённый. О чём думали? Наверное, тоже, как и он, о семьях, что остались в России, о жизни прошлой, которая какой бы там ни была, всё лучше, чем плен. А жизнь в России после возвращении царя из европейского путешествия, для всех стала тревожной – никто не знал, что ждёт завтра и какие ещё причуды ожидают по воле Петра – Питера.

       Долгими ночами плена Трубецкой задумывался о том, что произошло с ним. Да и днём было время подумать, особенно когда прекратился изнуряющий пеший марш, и повезли пленных генералов на повозках.

 

«И исшед вон, плакася горько».

 

       Помнил князь Иван Юрьевич сколько бравурных разговоров было о создании полков нового строя, фактически уже давно созданных царём Тишайшим. Запомнилась одна фраза, сказанная молодым царём перед отъездом за границу. Князь присутствовал при разговоре с царём во время одного из бесконечных учений, который тот проводил регулярно. Кто-то льстиво сказал о том, что царь, де, создаёт новую армию. А Пётр Алексеевич возразил:

       – Понеже всем известно, каким образом отец наш… начал регулярное войско употреблять, и устав воинский издан был.

      Ну и год назвал – 1647 год. Точнее, в ту пору, до возвращения из Европы,

год, который указал молодой царь, был 7155 годом. Это в 1700 году тот, кто явился из Европы изменил старое летоисчисление «от сотворения мира». Первое января 7208 года царь сделал первым января 1700 года. Разница в годах составила 5508 лет!

        Так вот реформа вооружённых сил, начатая царём Алексеем Михайловичем, названным в народе Тишайшим, привела к тому, что к вступлению на престол полки нового строя составили 70% численности вооружённых сил России, а к концу его царствования – 80%. То есть царь, именуемый Петром, вовсе не создавал армию нового типа. Её уже создал до него его отец. Правда, Тишайший предпочитал иноземцам русских офицеров и генералов. У царя Петра преобладали иноземцы. И вот с этими продажными залётными проходимцами он затеял войну со шведами.

        А между тем, Швеция к концу XVII века стала серьёзным противником. Она настолько расширила свои завоевания, что фактически превратила Балтийское море в «шведское внутреннее озеро». И этого захватчикам казалось мало. Шведский король Карл XII задумал захватить русские города Новгород, Псков, Олонец, Архангельск. Ему удалось создать сильную коалицию – «Союз морских стран» – в составе Швеции, Англии, Голландии и Франции. Союз оказался довольно прочным.

         Царь Пётр тоже стал собирать союзников, но малограмотность, отсутствие исторических знаний и понимания обстановки в Европе, сделали этот союз, как показали дальнейшие события, крайне ненадёжным.

       Кстати, свою малограмотность он также признавал. Императрица Елизавета Петровна вспоминала, что однажды царь-отец зашёл в комнату, когда она занималась по учебникам. Взял в руки учебник, посмотрел и сказал со вздохом: «Эх, если бы меня так учили!»

       Но факт остаётся фактом. Образования он не получил. Николай Костомаров отметил, что «учась на шестнадцатом году четырём правилам математики, Пётр не умел правильно написать ни одной строки, и даже не знал, как отделить одно слово от другого, а писал три-четыре слова вместе с беспрестанными описками и недописками».

        Так что в части образования самозванец и не превосходил того, кого сменил на престоле.

       Ну а как можно управлять государством, не имея ни малейшего представления об управлении, ничего не понимая в политике, в дипломатии, как можно воевать, понятия не имея ни о стратегии, ни об оперативном искусстве и даже о тактике действий.

      Вот и составляя коалицию, царь выбрал в союзники и уговорил выступить на стороне России Польшу, точнее даже не всю страну, а лишь короля Августа II, едва державшегося на троне. Зазвал Пётр в свою коалицию и Данию. Но она могла стать, скорее, обузой для России, нежели её помощницей. Датская армия была настолько слаба, что не способна была отстоять даже свою столицу и разбежалась при появлении 15-тысячного отряда шведов.

       Тем не менее, царь Пётр спешил вступить в войну и обещал открыть боевые действия сразу после заключения мира с Турцией. Слава Богу, его убедили, сколь опасной и бесперспективной могла быть война на два фронта.

       И вот 18 августа 1700 года мир с Турцией был заключён, и уже на следующий день 19 августа Пётр объявил войну Швеции.

        Вернувшийся из европейской поездки царь показал себя крайне неуравновешенным. Он любил повторять, что может управлять другими, но не умеет управлять собой.   

       Трубецкой помнил, как вовремя посольского приёма Пётр бросился на генералиссимуса Шеина, грозя ему: «Я изрублю в котлеты весь твой полк, а с тебя самого сдеру кожу, начиная с ушей».

       Не сумел оценить царь боевую мощь своего противника, а о полководческих способностях шведского короля Карла XII вообще понятия не имел.

       Историк Николай Костомаров дал Карлу весьма лестную оценку:

       «Достойно замечания, что этот молодой король, подавший своими шалостями врагам большие надежды на успех, получив известия о посягательстве врагов на его владения, вдруг как бы преобразился, и сделался на всю жизнь необыкновенно деятельным и неутомимым; с тех пор его образ жизни представлял совершенную противоположность с образом жизни его врагов, датского и польского королей. Последние страстно предавались неге, забавам, пирам, фавориткам и придворной суетности; Карл всю жизнь свою не пил вина; не будучи женат, не держал любовниц, не терпел никакой роскошной обстановки, вёл самый простой образ жизни и притом был чужд всякого коварства, действовал прямо, решительной…»

       Ну а Пётр I, подобно своим союзникам, немало времени проводил в забавах и кутежах. Пьянство в любезном ему Кокуе стало нормой жизни, по душе пришёлся и ничем не прикрытый разврат.

       Вся Москва возмущалась его связью с дочерью винного откупщика-чужестранца Анной Монс. Красавице жене Евдокии, урождённой Лопухиной, сочувствовали, но никто и предположить не мог, какую судьбу уготовил ей распоясавшийся царь в будущем.

      Не случайно Николай Костомаров сделал вывод, что Карл XII превосходил Петра I «честностью и безукоризненной нравственностью».

      В сентябре 1700 года русские войска осадили шведскую крепость Нарву. Под началом Петра было 35 тысяч человек (по другим данным даже 42 тысячи). Гарнизон Нарвы насчитывал 1 тысячу 900 человек. Превосходство у Петра было неслыханным.

       Но каковы его действия? Он пришёл под Нарву и встал перед ней, не зная, что делать далее. Русским генералам он не доверял. На себя брать ответственность боялся. Он избрал в жизни удобную позицию. Находясь при войсках или силах флота, в случае победы, присваивал себе все плоды и лавры, а в случае неудачи оставался в тени. Неудачи его, даже самые ужасные, именовались уроками. Мол, молодой правитель молодой страны учился!

      Под Нарвой Пётр I отдал армию во власть иноземца герцога фон Круе, полководца бездарного, продажного и трусливого. Частными начальниками над полками и дивизиями были 40 иноземных генералов. Русских средь них было раз, два и обчёлся. Да и оставались в строю из природных русских в основном приближённые к Петру генералы.

       Когда Князь Иван Трубецкой привёл свою дивизию под Нарву, где впервые предстояло серьёзное дело, лишь тогда задумался, а как воевать? Как вести осаду крепости, как готовить войска к штурму, как вести их на штурм?!

       Осадными работами Пётр поручил руководить саксонскому инженеру Галларту, который и вовсе не собирался служить России – он только материальное вознаграждение за эту видимость службы собирался загребать. А потому умышленно затягивал дело, пока не понял, что вот-вот придёт пора ответить за свои достижения, и перебежал к шведам в крепость. То есть вёл дело так, что был уверен – русским крепости не взять.

        Нерешительные, а то и просто предательские действия командования привели к тому, что более месяца сухой погоды было потеряно напрасно. Когда же зарядили дожди, началась, наконец, бомбардировка крепости, но бесполезная из-за негодных орудий. Встал вопрос с продовольствием. Подвозить его было невозможно из-за сильной распутицы и почти полного отсутствия дорог. В войсках начался голод.

      Деморализованное иноземными генералами, униженное равнодушным к нему царём русское войско уже не представляло реальной силы. Солдаты же видели, что творится вокруг. Они видели и то, что ядра шлёпаются в грязь, едва вылетев из стволов пушек, они видели отсыревшие заряды для ружей, они видели пустые, потухшие котлы полевых кухонь.

       Русский солдат – самый выносливый и неприхотливый солдат в мире. Как, собственно и весь русский народ – самый стойкий народ в мире. Это доказано историей, это отмечено во многих трудах. Но для стойкости беспримерной нужно совсем немного – нужно, чтобы командиры и начальники дурными не были, нужно, чтобы авторитетом пользовались. Недаром даже криминальный мир выкрал это положением. Авторитет – и всё сказано. И лишних слов не надо.

        Основу осаждающих Нарву войск составляли именно те полки, которые создавал лично Пётр после зверского уничтожения настоящих, хорошо подготовленных и отважных воинов – стрельцов. Вот эти новые полки и показывали себя во всей красе…

      17 ноября царь получил сообщение о том, что Карл XII идёт на выручку осаждённого гарнизона с мобильным отрядом всего в 8 тысяч человек. А у Петра 36 тысяч, если не более того. Что уж тут переживать? Да с таким-то превосходством гениальному полководцу и делать особо нечего.

        Но венценосный предводитель, видимо, хорошо осознавал свои гениальные способности. Что же делать? Оставаться со своим войском? Но ведь так можно в плен угодить, а то и того хуже – жизни своей драгоценной лишиться. Жестокие люди никогда не отличаются личным мужеством. Ну а жестокость царь доказал, лично рубя головы стрельцам и заставляя делать то же самое бояр, руки у которых дрожали, что добавляло мучений приговорённым к казни.

        Какие уж там картинки всплывали перед венценосным взором, неведомо, только выход он нашёл, как ему, видимо, показалось, блестящий. Едва сообщение о движении шведского королевского отряда пришло, сразу вспомнил царь о необходимости срочно доставить в лагерь русской армии продовольствие, дабы солдат голодных накормить. А кто это лучше всех сделать может? Только он. Ну и подкрепления ведь нужны. Как же это можно с 36 тысячами против 8 тысяч выходить?

       И объявил царь, что срочно выезжает «резервные полки побудить к скорейшему приходу к Нарве, а особливо, чтобы иметь свидание с польским королём».

       Всё это непременно надо было сделать именно перед сражением с королём шведским. Конечно, беседа с польским королём оказалась очень и очень необходимой. Выбрал Пётр в спасители России польского короля, которого самого-то того и гляди с трона могли сбросить.

       Бегство Петра I вылилось в трагедию для русской армии. Трубецкой помнил и об одном в первый момент непонятном эпизоде. Когда началась паника, вылившаяся в повальное бегство, рухнул единственный мост через Нарву. Казалось бы, частям и соединениям надо было ощетиниться против шведов, но не тут-то было. Паника не прекращалась.

       Генерал-майор Иван Трубецкой продолжал командовать так, как умел, и его полки встретили врага стойко, насколько стойко можно было встретить в первой неразберихи, не имея прикрытия с флангов, подвергаясь ударам хорошо подготовленных шведских частей. Дивизия стойко держалась около четырёх часов, но враг проявил упорство, захватил десять орудий главной батареи и фактические окружил дивизию.

       Сколько попало в плен солдат, не счесть. Одних офицеров шведы взяли около 780, да генералов, кроме князя Трубецкого, ещё четырёх – Ивана Ивановича Бутурлина, князя Якова Долгорукова, Артамона Михайловича Головина, Имеретинского царевича Александра.

       Войска, брошенные сбежавшими генералами, оказались в таком положении, что сопротивляться было невозможно.

       Но шведский король понимал, что всё это может измениться, стоит только найтись хотя бы одному мужественному и распорядительному командиру. Он знал простую истину – нельзя загонять в угол противника, надо дать возможность отойти русским войскам, иначе ведь они могут и повернуть сами, без своего сбежавшего царя, и тогда всё непредсказуемо. И король отдал уникальное распоряжение. Он приказал своим солдатам немедленно починить мост, чтобы разрозненные русские подразделения смогли отойти за Нарву.

      Карл XII, в отличие от Петра I, был образован, он знал историю, знал, что прежде, до Петра, русские были непобедимы.

       Увы, такого командира, который бы мог спасти положение, не нашлось. Грамотные, волевые, закалённые в боях и походах русские воины, имевшие за плечами опыт побед, были колесованы, обезглавлены и удушены в «утро стрелецкой казни», которое, по образному выражению историка, обернулось для России долгой непроглядной ночью.

       Всё было потеряно: артиллерия, стрелковое и холодное оружие, военное имущество. Тысячи погибли под Нарвой, многие тысячи замёрзли и умерли от истощения, голода по пути к Новгороду, страшному пути по бездорожью, слякоти, топям и болотам. Тысячи были замучены и уморены голодом в плену.

                   Попытка побега

 

       О самом царе пленники говорили с осторожностью. Даже здесь, вдали от России, оторопь брала при воспоминании о стрелецкой казни. А разве не казнь учинил царь под стенами Нарвы? Сколько погибло! Сколько в плену! А сколько умерло от ран на поле боя, где некому было оказать помощь – всё рухнуло, разбежалось и разлетелось.

       В разговорах пленники не искали виноватых, хотя каждый для себя виноватого нашёл. Ведь память каждого из них хранила картинки случившегося, одну невероятнее другой. Вот ясным сентябрьским днём русская армия подходит к Нарве. Останавливается перед крепостью. Армия огромная, конца и края не видно бивуакам её, заполнившим всё пространство вокруг.

      36 тысяч было у русского царя – одна тысяча девятьсот человек в гарнизоне крепости. Казалось, только дай команду, и всё сметут эти массы войск.

      Как водится, русский царь направил предложение о сдаче. Комендант крепости отклонил его.

      Что делать? Осада! Ну как же, если крепость не сдаётся, её надо осадить. Долго возились с размещением войск, долго брали в кольцо крепость. Наконец, и это дело было завершено.

      Что дальше? Были выставлены на позиции пушки, купленный русским царём в канун войны у шведов.

      Настала пора применить их. Царь торжественно занял свой наблюдательный пункт. Прозвучала команда. Грохнуло по всему фронту осады, с шипением вылетели из пушечных жерл ядра и… пролетев несколько десятков метров, зарылись в землю далеко от крепостной стены. Последовал ещё один залп – тот же результат, третий – не лучше.

       Царь вскочил с походного трона, забегал перед шатром. Лицо красное, глаза на выкате. Сбил шапку с одного из приближённых, оттаскал за волосы. Тот и вякнуть не смел, ведь то, что он мог сказать, стоило бы жизни. А сказать то можно было лишь одно: «По что батюшка-царь гневаешься. Сам такие пушки и заряды к ним у шведов купил. Сам…»

       Поскакали гонцы на артиллерийские батареи. Царь требовал продолжения стрельбы. Требовал, чтобы насыпали пороху больше. А разве ж это можно? Ствол пушки не труба водосточная. Снова приготовились. Снова команда. Грохнули орудия, да как грохнули, разлетелось вдребезги несколько стволов, сокрушая всё на позициях, разбрызгивая кровь пушкарей из пушечных расчётов.

      Снова безудержный гнев царя, снова полетели шапки с голов тех, кому царь и головы готов был отсечь за свои то промахи.

       Едва утихомирил его вездесущий «Алексашка» – чудодейственно уцелевший во время заграничного похода Александр Меншиков. Только он один мог утихомирить царя, да и то далеко не всегда.

      Ну а что генералы русские – именно русские, а не инородцы, нанятые царём?

      С горечью смотрели на эту артподготовку штурма Трубецкой, Бутурлин…

      Теперь они не могли не вспомнить всё это, да говорить о том не решались. Всё же царь! Как его обсуждать, а тем паче осуждать. Но думать-то, думать разве запретишь? Вот и думали горькую свою думу.

       Трубецкой не знал, ему ли одному или и другим генералам шведы предлагали перейти к ним на службу. Но видел одно, самое важное для него – Бутурлин и Вейде рвутся домой, в Россию. И он откровенно заговорил с ними:

       – Если бежать, то сейчас? Потом поздно будет. Пока они держат нас не за семью замками, можно вырваться.

       Бутурлин и Вейде молчали. Бутурлин с тревогой посмотрел на Трубецкого, переспросил:

       – Бежать? Да как же это возможно?! Если и убежим, как дорогу найдём?

       – И ведь ни у кого не спросишь, – прибавил Вейде.

       – Когда нас вели, а потом везли сюда, я постарался запомнить наиболее важные местные предметы, дома, развилки, рощи – сказал Трубецкой, порадовавшись тому, что его сотоварищи, судя по их реакции, тоже давным-давно уже думали о побеге.

        – Ну и что? – снова заговорил Бутурлин. – Во-первых, не убежать. Часовые бдительны. Да если и убежим, тут же словят. Всё здесь чужое и все здесь чужие.

        – Ну, а иначе сгноят нас здесь, – сказал Трубецкой.

        – Может, поменяют, – предположил Вейде.

        – Чтобы менять, нужно чтоб было на кого менять, – заметил Трубецкой. – А у них, думаю, никто к нашим в плен не попал. Никто. Не только что б генералов – солдата ни одного не захватили. Так что, либо сами о себе позаботимся, либо здесь и сгинем. Неужто домой не хотите, неужто по женам, да детям не соскучились?

         – Не о том речь, – проговорил Бутурлин. – А ну-ка словят, да и.., – он провёл рукой по шее.

         – По мне так – лучше рискнуть и домой прорваться, чем здесь ждать своего часа последнего, – продолжал убеждать Трубецкой. – От голода и холода передохнем. Кормят-то как? Нешто это еда? Хозяин собак так не кормит. Я не о добром говорю, а о злом и жестоком хозяине.

         – Надёжи мало на то, что сложится дело наше, – наконец, сказал Бутурлин. – Ой мало, но, прав ты князь. Прав – что говорить? Не выжить нам в плену, не выжить. Так что решаться надобно, надобно решаться. Ну? – повернулся он к Вейде. – Твоё слово теперь?

         – Будь что будет, а только и мне тут не по душе торчать.

         – Тогда так… Подсоберём харчей немного. Ну хлеб хотя бы. Чтоб на первые дни. Здесь-то никуда не зайдёшь – сразу сдадут. А чуть дальше, глядишь, и придумаем что, – начал выкладывать свой план Трубецкой.

         – Летом бы, – покачал головой Бутурлин. – Летом сподручнее, да и в лесу с голоду летом не помрёшь.

         – Ясно, что летом лучше. Ясно, что сейчас и замёрзнуть можно, да только до лета много воды утечёт. Может статься ещё дальше увезут. Или в острог запрут, – заметил князь Трубецкой. – Нет уж. Говорят – куй железо пока горячо!

         – Да вот только не горячо вокруг-то, – отозвался Бутурлин. – Ну да ладно. Готовимся. А покуда готовимся, и ещё покумекаем.

         – Должен вам ещё кое-что сообщить, – осторожно начал Трубецкой. – Слушайте…

        И он в общих чертах поведал о тех предложениях, которые ему делали шведы. Ну и подытожил:

        – Так что и обмена ждать бесполезно. Не поменяют. Будут держать и добиваться согласия. Я согласия не дам, а потому конец для меня один. А потом и за вас возьмутся. Вы тоже на заметке. Недаром нас троих в столицу привезли.

        Что ж, бежать, так бежать. Решили сначала часовых изучить – кто как ведёт себя, кто повнимательнее, а кто рассеян.

        Трубецкой сразу предупредил, что часовых жизни не лишать – связать крепко, да и запереть туда, где сами сейчас сидят.

        – Отчего так? – спросил Вейде. – Нет, я не за кровь, а просто… Почему так?

        – Не надо себе лишних проблем создавать. А то ведь глядишь и поводом это будет, чтоб нас.., – и он повторил красноречивый жест, который сделал Вейде в начале разговора.

       Одна смена часовых показалась наиболее подходящей. Два немолодых уже шведа были как-то более равнодушны. Пленники с самого начала вели себя спокойно, ну а теперь и подавно старались показать, что ничего крамольного у них и в мыслях нет. Впрочем, часовым даже в голову не могло прийти, что пленники бежать вздумают. Куда же здесь убежишь? До России не дойти.

         Сарай стали слегка подтапливать, понимая, видно, что не выживут пленные в холоде, никак не выживут. Вот тут-то и сложился окончательно план побега. Во-первых, хлеба немного насушили. Во-вторых, подсушили солому и лапник. И вот в ненастный день, когда морозы, было наступившие, снова сменили снег с дождём, изобразил Трубецкой, что плохо ему, а видно часовых предупредили, которого из пленников не только стеречь, но и беречь надобно. На то и был расчёт. Прибежал один часовой. Руками развёл, напарника своего крикнул, и велел ему бежать куда-то и кому-то сообщить о том, что случилось. А через минуту оставшийся с пленниками швед уже лежал с кляпом во рту и связанными накрепко руками. Причём связан был его же собственными ремнями.

        Пленные бросили к лесу. Заранее определили, что лес, что начинался неподалёку, достаточно густой и дремучий. Вполне мог стать первоначальным убежищем. Погода же была такой, что следов не оставалось на земле. Важно только было выбрать какое-то неожиданное для преследователей направление, чтобы не догнали.

        Трубецкой понимал, что второй часовой наверняка уже сообщил о случившемся, да только ведь никто особенно не будет поспешать, чтобы взглянуть, что случилось с раненым. Подумаешь… отлежится, да оклемается.

        Так оно и было. Прибежал часовой, постучал в дверь, где располагалось ближайшее его начальство. Погода ненастная, вечер длинный. В доме все спали. Пока соображал проснувшийся офицер, что там случилось, пока неспеша одевался, пока собирался, времени прошло вполне достаточно, чтобы беглецы могли добраться до леса и углубиться в него.

        Когда скрыла их спасительная чаща, у Трубецкого мороз пробежал по коже – он вдруг понял, что лес для них столь же спасителен сколь губителен.

        – Ну вот, мы и убежали, – сказал Бутурлин, переводя дух. – Что дальше?.. Дальше-то что?

        – Дальше? – переспросил Трубецкой и тут же ответил: – Когда везли нас, запомнил я, что от развилки свернули вот сюда, в это предместье. Значит, нужно теперь идти, прижимаясь вправо, чтоб не заплутать. Идти вдоль дороги, но к ней не приближаться. Она выведет на большой тракт. Ну а оттуда я путь знаю. – и повторил: – Сейчас важно не заплутать… Ну а дальше? Дальше разберёмся.

         – Как бы нас возле этого самого тракта и не сцапали, – сказал Бутурлин. – Да и не пройдём мы долго по бездорожью.

         – Ничего, не сцапают, – возразил Трубецкой. – Днём подальше от тракта в чаще отсиживаться будем, а ночью можно и по дороге пойти. Чуть что – в лес. Одно плохо – искать они нас, конечно, будут к югу от того места, где содержали. Не пойдём же мы в северном направлении. Можно было бы, конечно, для отвода глаз, да ведь силы не безграничны. Не хватит сил-то.

        Чуть-чуть передохнув за разговором, беглецы поспешили в выбранном Трубецким направлении.

        – Эх, карту бы какую-никакую, – приговаривал он, пробираясь сквозь чащобу. – Ну да ладно, примерно помню. Тракт ведёт в нужном направлении.

       До тракта добрались благополучно. Была ночь, тёмная ненастная ночь. На тракте ни души. Вышли, Трубецкой некоторое время размышлял, потом сказал вполголоса: – Ну вот, видите впереди просвет? Это лес обрывается на берегу. Мост там. Может и вы помните.

       – Я помню, – сказал Вейде.

      – Да и мне что-то помнится, – отозвался Бутурлин.

      – Тут самое опасное место, – предупредил Трубецкой. – Если нас хватились, могут устроить засаду именно у моста. Ведь эта дорога, если и не в саму Россию, то в направлении русской земли. Реку перейти можем только по мосту.

       Пошли осторожно. Трубецкой предупредил:

       – Всё, молчим. Больше ни слова.

       Немного прошли по дороге. Совсем немного, всего метров сто. Потом всё же свернули в лес, углубились немного и двинулись дальше, стараясь не удаляться далеко от тракта.

       Скоро услышали шум реки. По реке шла шуга. Никак не могла встать река.

       Остановились. Прислушались. Долго тоже стоять было нельзя. Ведь преследователи, если ещё не вышли к мосту, могли выйти в любой момент. И тогда бы всё значительно усложнилось.

       – Ну, будь что будет, – шепнул наконец Трубецкой. – Идём молча, старайтесь ступать осторожно. Шуга нам на руку, скрепит, трещит, ломается нетвёрдый лёд.

       У самого моста постояли ещё немного, прячась за деревьями.

       – С Богом! Вперёд! – скомандовал шёпотом Трубецкой.

       Собрав последние силы, перебежали мост и тут же снова в лес, благо он и на противоположном берегу близко подходил к берегу.

       Трубецкой лишь на миг задержался у перил. Потом уже пояснил, что, когда ехали, запомнил эти перила. Мало ли в темноте то… Можно было и тракт перепутать – кто знает, может и ещё дороги поблизости есть, да и реку не ту перейти. Теперь успокоился – направление взято верное.

       Впрочем, верное-то верное, а сколько ещё идти? Кто ж это знал? По прямой-то не близко, а петляющими дорогами вёрст не счесть. И опять вопросы, вопросы… К самому себе: как реки преодолевать? Где обогреться, где обсушиться? Не то чтоб сомнения наваливались, а всё ж мороз пробегал по коже. И он снова и снова думал, верно ли поступил, что и себя, и товарищей своих подбил на этот побег. Чем может он обернуться? Не верной ли смертью от холода и голода?

        Не подумал о том, где можно обогреться, где просушить одежду. Вон уже почти совсем вымокли. Сколько так можно выдержать? Найти бы деревушку какую, попроситься обогреться, поесть, да вот только денег с собой нет. Кабы знать, что плен, можно было бы как-то спрятать, ну хотя бы в камзол зашить. Не слишком надёжная захоронка, а все лучше, чем случилось. Обыскали в первые же минуты плена. Обыскали и всё забрали. Очнувшись, Трубецкой сразу обнаружил, что карманы у него буквально вывернули. Тоже и у товарищей его… Да и не было особенных ценностей, точнее не держали их при себе. В обозе действительно что-то было на крайний случай, но обоз отобрали сразу.

       Когда затеплился тусклый осенний рассвет, Трубецкой тихо сказал:

       – Запоминаем место, до которого добрались. И теперь перпендикулярно в лес. Я сделаю едва заметные знаки на деревьях, чтоб дорогу не потерять. Уходим подальше. Может найдём, где костёр безопасно развести можно.

       Бутурлин сказал задумчиво:

      – А ведь ненастье и против нас, и за нас. В такую погоду вряд ли кто по лесу шастать будет. Да и если костёр развести, дым не пойдет столбом вверх, а расстелится по земле, смешиваясь с туманом. Обсушиться обязательно надо, не то ноги сотрём, да и простудиться можно.

      С первым дневным отдыхом очень повезло. Вышли к небольшому озерку. Собственно, озерко или затон, в густом тумане не понять. Осмотрелись. Чуть поодаль что-то темнело. Оказалось, что это какое-то заброшенное строение. Сказать избушка – слишком сильно для такой халупы. Но и не шалаш вовсе, а что-то посерьёзнее. Бутурлин определил:

        – Охотничий домик. В нём можно и дичь какую подкараулить.

        – А может рыбаки соорудили, – предположил Вейде: – Озерко-то, верно, рыбное.

        – Сколько мы от дороги отошли? – спросил Бутурлин у Трубецкого. – Видно будет, если костёр разложим?

        – Ночью мог огонёк сверкнуть, – далёко себя показать, – сказал Трубецкой: – А в такой туман не увидать его с дороги.

       Вряд ли бы что вышло из затеи, с костром связанной, если бы не нашли в домике, в уголке хворост и немного соломы для розжига. Конечно, влажным всё это было, но не мокрым. Ещё раз всё осмотрели. Кое какие остатки снастей обнаружили.

       – А что, если рыбу поймать? – спросил Бутурлин.

       – Ничего не выйдет, – возразил Трубецкой, – на озере лёд встал, так что забрасывать удочку некуда, а время зимней рыбалки ещё не пришло. Да и что за снасти… Нет. Вряд ли что получится. Отдыхать будем. Дежурство по очереди. Давайте, устраивайтесь у костра. Я первым покараулю наш бивуак.

       Шелестел мелкий, надоедливый дождь. Крыша старая, дырявая. Удалось правда выбрать место, где костёр развести, чтоб сверху огонь не залило.

       Господа генералы улеглись на постели не только что генеральские – а на такие, что и солдатам при самом плохом командире не сгодятся.

       Трубецкой удивлялся себе. Странное дело: ночь не спал, а спать не хотелось. Когда нашли халупу, в которой можно обогреться и одежду хоть чуточку просушить, он приободрился, укрепилась в нём надежда на то, что удастся добраться до дому. Он просто гнал от себя мысли о том, насколько это трудно, можно сказать, почти нереально.

      Разбудил Бутурлина уже в середине ночи, когда почувствовал, что сможет заснуть. Вейде он решил поставить дежурить уже под утро.

      Костёр скорее тлел, чем горел. Более или менее сухой хворост закончился, а мокрый, что собрали вокруг, сначала подсыхал и лишь потом слегка воспламенялся. Тем не менее, тепло давал. Домик без печи, без дымохода, но и угореть не было страшно – кругом одни дыры, так что угарный газ не скапливался в этакой развалине.

        Только заснул, а вот уж и ночь минула. Разбудил его Вейде. Костёр был затушен. Вейде, приложив к губам палец, жестом просил прислушаться.

        Издалека, с тракта, доносился шум. Что там такое? Не идти же, не проверять. Чай не разведка они, а беглецы. Главное определить, не их ли ищут, не облава ли? У страза глаза велики.

        Что стоит шведам лес прочесать? И всё. Куда уйдёшь? Да если и удастся уйти далеко вглубь лесе, не заплутать бы потом.

        Трубецкой шепнул:

        – Все последствия нашего здесь пребывания ликвидировать. Засыпаем костёр, да сверху мокрый валежник бросить… Они ж не знают, где мы, и сюда-то навряд ли дойдут, а вот если дойдут и следы костра увидят, тогда уже по серьёзному поиски начнут.

        Так и осталось загадкой для Трубецкого и его попутчиков, что за шум был на дороге. Может действительно их искали, а может, очередную партию пленных вели.

        Между тем густели сумерки. Пора было собираться в путь. К тракту шли осторожно. Трубецкой сверял маршрут. Наконец, он нашёл уже наощупь последнюю отметину на сломанном дереве и сказал:

        – Осталось шагов сто, не более. На дорогу пока выхолить не будем. Пойдём вдоль неё, пока ночь не опустится. Вечером ещё может кто-то проехать.

        Пошли веселее, чем накануне вечером. Дождь прекратился, и подсушенная обувь больше не промокала. Но это, конечно, на дороге не промокала, но дорогу пришлось покинуть, чтоб не нарваться на всадника

запоздалого или курьера. Любая встреча была смертельно опасна. Ведь их не могли не искать. Любого беглеца искали бы, а тут три генерала, причём один из них очень и очень нужный.

        Ближе к полуночи вышли-таки на дорогу и прибавили шагу. Трубецкой пытался подсчитать, сколько они шли, а затем ехали из-под Нарвы. Но лучше бы и не считать – страшно становилось.

        На тракте – ни души. До утра никто не встретился, и никто не догонял. Так что с дороги сходить необходимости не было.

        Шли молча. Разговаривать было нельзя, потому что и голос далеко разносится, да и говорить-то о чём? Переливать из пустого в порожнее? Ничего серьёзно просто не лезло в голову.

         На третий день пути снова прятались в лесу, подальше от тракта, хотя, казалось, что можно было бы идти спокойно. На дороге безлюдно: ни кареты, ни повозки, ни всадника, ни, тем более, пеших путников. Дождь со снегом, слякоть. Какие уж там путешествия?! Хотя, конечно, изредка кто-то и проезжал. Бережёного Бог бережёт.

        Отсиживались в балках, даже костры разводили, хотя с каждым разом делать это было всё сложнее, да и спички-серники заканчивались, потому что много приходилось тратить на разведение огня.

        Заканчивались сухари. Воды без костра, на котором снег растапливали, не получить. Разве что в водоёмах пока удавалось взять, но не вечно же будет плюсовая температура. Зима наступала неотвратимо.

       Конечно, лучше бы по весне было бежать – там и в лесу укрыться легче, зелёнка спасёт от посторонних глаз, и не замёрзнешь. А тут…

       Пошла четвёртая ночь пути. К утру стало заметно холодать, повалил снег крупными хлопьями. Поначалу он таял, достигнув земли, но скоро стал ложиться, устилая всё вокруг.

       Заволновались спутники Трубецкого.

       – Всё, зима, морозы… Конец нам, – сказал Бутурлин.

       – Тебе ль не знать, что снег окончательно ложится лишь на сухую, мёрзлую землю. А этот стает, – возразил Трубецкой.

       Так оно и случилось. К вечеру снова очистилась земля, снова всё потемнело вокруг. Оно и хуже, и лучше – когда снег, далеко видно. А тут хоть глаз коли. Если б не было необходимости в разведении огня, можно бы и в ста метрах от дороги отсидеться.

        – Может, заглянем в деревеньку какую? – не выдержал наконец Вайде. – Сил нет. Не выжить нам так. Не дойдём.

        Трубецкой не спешил с ответом. Он и сам уже понимал, сколь рискованное мероприятие задумал. Всё чаще мысли убегали вперёд, на юг, где за пеленой непогоды лежала Россия, где в стольном граде Москве ждала семья, ждала жена. Что-то она думает о нём, знает ли что в плену, надеется ли на то, что жив?

        Из всех беглецов он один был непреклонен и стоек. Но когда начинал сознавать, сколько вёрст ещё идти по бездорожью, сам приходил в ужас. Что там, впереди? Ну хорошо, дойдём до родных рубежей, хотя и это тяжело, очень тяжело. А что там? Есть ли хоть что-то вроде стражи? Есть ли вообще где остановиться? А может шведы всё истребили, и нет ни души на многие вёрсты.

       И всё же он не жалел. Лучше уж, если придётся, погибнуть на пути в Россию, чем бесславно сложить голову в плену.

        Ружьё, отобранное у часового, несли по очереди, заботясь о том, чтоб не отсырели заряды. Мало ли что встретится на пути. А если стая волков? Или другой какой зверь?

        На пятую дневку повезло. Нашли сарай с сеном. Что за сарай? Заброшенный ли? А может просто вдали от деревни поставленный? Деревни не видать. Темень, снегопад. Тишина.

        – Может всё же хуторок какой найдём?! – взмолился Вайде, вглядываясь в снежную пелену. – Ночь в тепле проведём, а поутру снова в лес? Хоть отогреемся, а потом, пока снег не лёг, укрыться успеем. Если даже и задумают донести, пока доберутся до постов каких, пока те доложат по команде, далеко успеем уйти.

        – Да, отдых не мешал бы, – поддержал Бутурлин. – Просушиться, в порядок себя привести, может, одежонкой какой разжиться…

        – Разжиться? – усмехнулся Трубецкой. – Так на что разживёшься? Нас ведь, когда в плен брали, выпотрошили. Знать бы, так зашили бы заранее что в одежду. Но кто ж мог знать?

       Действительно ведь в плен никто не собирался. И в голову не могло прийти, что вот так выйдет.

        Долго думал-гадал Трубецкой. Он прекрасно понимал, что нельзя никуда заходить, нельзя показываться. Если их не нашли до сих пор, значит не вышли на след, значит понятия не имеют, где искать. Может ещё несколько деньков – ну неделю – поищут, а потом решат, что сгинули беглецы, да и бросят поиски. Но силы действительно были на исходе. Нельзя показываться кому бы то ни было, нельзя заходить даже на самый заброшенный хуторок. И нельзя не заходить. Ну хорошо, обогреются, отдохнут, а потом. Не убивать же тех, кто приютил, чтобы сдать их не могли. Нет, на такое пойти Трубецкой по существу своему не мог. Тем более, заранее не предугадаешь. В доме могут быть и женщины, и дети… Нет, не годилось такое решение.

        Тем не менее, где-то надо было отсидеться в тепле до наступления холодов. Иначе и вовсе не дойти до России. Ведь надо обогнуть Ботнический залив? Это практически невозможно. Трубецкой обдумывал перед побегом два варианта – два пути. Один. Дождаться, когда замёрзнет Ботнический залив и перейти через него. Рискованно. Очень рискованно. Но на финской земле можно укрыться в каком-то населённом пункте. Другой вариант – идти на юг вдоль залива, а затем каким-то образом переправиться на европейский берег, в Данию. Это спасение. Дания – союзник России. Какой никакой, но союзник. Главное – выбраться из Швеции.

        Карту, конечно, негде было взять. Но у Трубецкого отличная память. Закроет глаза, и предстают перед ним основные начертания, которые запомнил ещё перед походом. Но одно дело вот этакое запоминание общего характера, другое – конкретика. Когда он рассматривал карту, его интересовало совсем другое – не мог же он предположить, что попадёт в плен и будет бежать из плена.

        Воспользовавшись тем, что в тот день была хоть какая-то крыша над головой, что удалось и костёр в сторонке, в низине развести – сена-то сухого много было – решили отдохнуть, выспаться, а потом совет держать. Настало время принимать решение, каким путём добираться до России. Чтобы добраться через залив, нужно было дождаться, когда лёд встанет.        

      Чувствовалось, что морозы не заставят себя ждать. Чувствовалось, что зима пробует силы. Что ж, до залива совсем недалеко. Найти бы рыбачий посёлок, а в нём домик на отшибе, ну и отсидеться, отдохнуть перед опасной и долгой дорогой, в конце которой тоже ведь ещё не Россия.

       Конечно, финны с шестнадцатого века под властью шведов, конечно, Финляндия не Швеция, а Великое герцогство Финляндское, но тоже ведь на кого нарвёшься. Может статься укроют, а может, и властям сдадут.

        Бутурлин, прежде чем устраиваться на отдых, сказал:

        – Кстати, в Швеции, как я слышал, принята осенняя глухариная охота. Показалось мне, когда шли сюда, будто глухарь пролетел вон туда, в сосновый бор.

        – Так охотится то надо, когда токует, – отозвался Трубецкой. – Сейчас и не подойдёшь. Да и собака нужна.

        – И без собак охотятся. Словом, пойду, поброжу.

        Никто и не возражал. Оголодали так, что и чувство опасности притупилось. Впрочем, ни Трубецкой, ни Вейде не верили в то, что Бутурлин отыщет глухаря. Да и не так просто свалить птицу из ружья того времени, особенно если она успеет взлететь.

        Долго ли коротко ли отсутствовал Бутурлин, только прогремел выстрел, а вскоре он и сам появился:

        – Ну повезло так повезло… правда, сам чуть не погиб. На стадо кабанов вышел. Ну и пальнул в кабанчика небольшого. Наповал. Оставил его метрах в пятистах. Идёмте, заберём.

       Кабанчик – не глухарь. Разделывать труднее, а уж готовить в спартанских условиях, тем паче. Но, голод не тётка.

        Пошарили в сарае, нашли топор, старый, с зазубринами, видно, оставленный хозяевами так, про запас.

       Долго возились с добычей, но всё же к вечеру сумели приготовить себе что-то типа шашлыка. Уже стемнело, когда повеселевшие, решили всё же заговорить о планах своих.

       Эту ночь решили провести в сарае. Отдых был нужен. Правда, побаивались, что хозяева явятся за сеном, но не ночью же. А днём можно и понаблюдать будет с чердака за подходами к сараю.

 



Потёмкин на пути к супружеству

Потёмкин на пути к супружеству

            

По окончании кампании 1770 года Пётр Александрович Румянцев направил в Петербург генерал-майора Григория Александровича Потёмкина с победной реляцией, причём сделал это не случайно, а, следуя далеко идущим планам. В письме, адресованном Императрице, он сообщал:

                                   

По окончании кампании 1770 года Пётр Александрович Румянцев направил в Петербург генерал-майора Григория Александровича Потёмкина с победной реляцией, причём сделал это не случайно, а, следуя далеко идущим планам. В письме, адресованном Императрице, он сообщал:

«Ваше Величество видеть соизволили, сколько участвовал в действиях своими ревностными подвигами генерал-майор Потёмкин. Не зная, что есть быть побуждаемым на дело, он искал от доброй воли своей везде употребляться. Сколько сия причина, столько и другая, что он во всех местах, где мы ведём войну, с примечанием обращался и в состоянии подать объяснения относительно нашего положения и обстоятельств сего края, преклонили меня при настоящем конце кампании отпустить его в Санкт-Петербург…».

 Да, действительно, Потёмкин прекрасно изучил не только характер театра военных действий, но глубоко вник и в политическую обстановку, разобрался в отношениях между турками и татарами, что было для Государыни очень важно.

 Но Пётр Александрович Румянцев думал не только об этих, пусть даже и весьма важных обстоятельствах. От своей сестры Прасковьи Александровны Брюс, которая была близкой подругой Императрицы, он знал о сердечных неудачах Государыни, знал, что давно уже наметилась трещина в её отношениях с Орловым, но и новый избранник Васильчиков не удовлетворяет всем требованиям, которые она предъявляла к тому, кому вверяла своё сердце. Румянцев опасался, что стремясь иметь рядом мужское плечо, на которое можно опереться, Императрица может ошибиться в выборе этого плеча. А это дурно скажется на государственных делах. И, направляя в Петербург Потёмкина, он хотел лишний раз напомнить о нём Государыне, ведь не было секретом, что она симпатизировала этому человеку и даже принимала участие в его судьбе.

Многие искали, но не все могли найти ответ на вопрос, отчего вдруг Екатерина Вторая приблизила ко Двору ещё совсем молодого офицера, так уж особенно в ту пору себя ничем не зарекомендовавшего.

 А если это любовь? Но что такое любовь? По словам архимандрита Паисия Величковского, первая добродетель – вера, а вторая добродетель – любовь к Богу и людям. Святой старец писал: «Любовь обнимает и связывает воедино все добродетели. Одною любовью весь закон исполняется, и жизнь богоугодная совершается. Любовь состоит в том, чтобы полагать душу свою  за друга своего, и чего себе не хочешь, того другому не твори. Любви ради Сын Божий вочеловечился. Пребывающий в любви – в Боге пребывает; где любовь, там и Бог».

С любовью к России, с любовью к людям ступила на путь государева служения Императрица Екатерина Вторая.

У нас нет оснований, полагать, что приближение ко двору Потёмкина было проявлением каких-то особых чувств к нему со стороны Государыни. В её эпистолярном наследии, относящемся ко времени переворота, он почти и не упоминается.

Даже в пространном письме к Понятовскому, датированном 2 августа 1762 года, о Потёмкине говорится, как мы уже упоминали, лишь один раз, но даже возраст указан неверно... О своих чувствах к Потёмкину Государыня ничего не говорит, а если женщина не говорит о том сама, разве кто-то вправе что-либо за неё домысливать? А вот то, что в те годы рядом с нею был Григорий Орлов, Екатерина Вторая признаёт: «…сердце моё не хочет быть не ни на час охотно без любви…» и говорит: «Сей бы век остался, если б сам не скучал». Это признание показывает, что хоть власть завоевана, да счастья в жизни личной нет, и любовь, живущая в сердце, выходит за рамки узкого понимания этого чувства.

В первые годы её царствования проявление широкой сердечной любви было совершенно особым, непонятым хулителями всех мастей, понимавших любовь так, как ныне понимают её нынешние демократы.

Хотя термина «заниматься любовью» в годы Екатерины Великой и не было, само подобное словосочетание, появись оно случайно, было бы понято совершенно иначе. Сотворять любовь значило бы  укреплять мощь Державы на благо людям, что б жили они, по определению Государыни, в довольстве.

Сердце Государыни не могло охотно жить без любви, но, если Григорий Орлов, по словам её сам скучал, любовь Екатерины в высоком понимании этого слова проявлялась в борьбе, суровой борьбе за могущество Российской Державы, а, стало быть, за благоденствие подданных.

Это всецело относилось и к Потёмкину. Вячеслав Сергеевич Лопатин писал: «Среди окружавших Государыню гвардейских офицеров Потёмкин выделялся своей учёностью и культурными запросами».

Григорий Александрович, как уже упоминалось, очень много читал, и чтение развивало его ум, а не являлось просто одним лишь удовольствием. Этим он уже был близок Екатерине, которая в бытность свою Великой Княгиней подружилась с хорошей, доброй книгой. Люди начитанные всегда находят немало тем для разговоров.

Потёмкин был принят в узкий кружок личных друзей Государыни не только как активный участник переворота и статный красавец, но – и это скорее всего в первую очередь – как человек высокой культуры и всегда приятный, умный собеседник, с которым и время легко летит и за которого не стыдно ни за столом, ни в салоне.

 О его развитости  свидетельствует и умение быстро, на ходу сочинять четверостишия, когда это очень к месту. Его литературные способности тоже привлекали Императрицу-философа, Императрицу-писательницу.

 Посвящал ли он стихи Государыне? Судя по восторженному, трепетному отношению к ней можно с высокой достоверностью утверждать, что не мог не посвящать. Но, увы, они не сохранились, как и многие его письма и записочки личного характера, адресованные её в более поздние времена, в 70-е годы.

Почему-то многочисленные и до предела бестактные исследователи интимной стороны жизни Императрицы Екатерины Великой упрямо не замечают её исполненного отчаяния признания, сделанного в письме к Григорию Александровичу Потёмкину. Письмо то было писано приблизительно в феврале 1774 года и получило название «Чистосердечной исповеди». Оно, кстати, не скрыто за семью печатями. Одна из первых его публикаций сделана ещё в 1907 году А. С. Сувориным в книге «Записки Императрицы Екатерины Второй», о которой мы уже упоминали, и которая, кстати, репринтно переиздана в 1989 году.

 Павел Васильевич Чичагов, первым возвысивший голос в защиту Государыни, писал: «При восшествии на престол ей было тридцать лет (точнее 33-ред.), и её упрекают за то, что в этом возрасте она была не чужда слабостей, в значительной доле способствовавших популярности Генриха IV во Франции. Но мы ведь к нашему полу снисходительны. Нелепой мужской натуре свойственно выказывать строгость в отношении слабого, нежного пола и всё прощать лишь своей собственной чувственности. Как будто женщины уже недостаточно  наказаны теми скорбями и страданиями, с которыми природа сопрягла их страсти! Странный упрёк, делаемый женщине молодой, независимой, госпоже своих поступков, имеющей миллионы людей для выбора».

 

Чичагов

 

 П.В. Чичагов, сын знаменитого екатерининского адмирала В.Я. Чичагова, не понаслышке, не по сплетням изучивший золотой век Екатерины и имевший все основания писать о нём правду, а не «сладострастно» измышлять с приставками «думается» и «иначе и не могла поступать» указал: «Всё, что можно требовать разумным образом от решателей наших судеб, то – чтобы они не приносили в жертву этой склонности (имеется в виду любовь – Н.Ш.) интересов государства. Подобного упрёка нельзя сделать Екатерине. Она умела подчинять выгодам государства именно то, что желали выдавать за непреодолимые страсти».

Петру Александровичу Румянцеву было известно многое из того, что делалось при Дворе, и он надеялся, что у Потёмкина есть серьёзный шанс занять место в сердце Государыни. Потому-то для Григория Александровича эта поездка в столицу и имела далеко идущие последствия. Представленный Императрице Екатерине Второй после долгого перерыва, он оставил след в её сердце.

Известный биограф Потёмкина, наш современник Вячеслав Сергеевич Лопатин, издавший личную переписку Потемкина и Екатерины Второй, отмечает:

 «Камер-фурьерский журнал за октябрь и ноябрь 1770 года свидетельствует о том, что боевой генерал был отменно принят при дворе. Одиннадцать раз он приглашался к царскому столу, присутствовал на первом празднике георгиевских кавалеров, ставшем с тех пор традиционным собранием воинов, прославившихся своими подвигами. Гостивший в Петербурге брат прусского короля принц Генрих после нескольких бесед с Потёмкиным предрёк ему большое будущее.

Правда, в это самое время звезда братьев Орловых находилась в зените. Григорий Орлов пользуется полной благосклонностью Екатерины. Его братья Алексей и Фёдор прославили свои имена в Чесменской битве.   

«Подлинно Алехан, описан ты в английских газетах, – писал Алексею  младший брат Владимир. – Я не знаю, ведомо ли тебе. Конечно, так хорошо, что едва можно тебя между людьми считать». Алексей Орлов получил орден св. Георгия 1-й степени, Фёдор – 2-й. Но Государыне не выпускает из поля зрения Потёмкина».

Перед Императрицей был уже не придворный чиновник, а закалённый в боях генерал, не раз продемонстрировавший свою верность России и преданность престолу. Екатерина же ценила в людях мужество и отвагу.

Содействовала сближению Потёмкина и Императрицы графиня Прасковья Александровна Брюс, в девичестве Румянцева, действовавшая по поручению своего брата Петра Александровича. Потёмкин был удостоен особого внимания – он получил разрешение писать Императрицы лично, правда, поначалу было оговорено, что её словесные ответы он будет получать через своего друга придворного поэта Василия Петрова и личного библиотекаря Императрицы Ивана Порфирьевича Елагина.

Между тем, пришло время возвращаться в армию. Даже Григорий Орлов удостоил Потёмкина своих рекомендательных писем.

Война продолжалась. Позади был победоносный 1770 год. Турок били везде – и на суше и на море. Чесменское сражение полностью лишило Османскую империю флота. Но впереди ещё было более трёх лет войны, которые Потёмкин почти полностью провёл в действующей армии.

Императрица не забывала о нём, к тому же частенько напоминала ей об этом, якобы, влюблённом в неё генерале сестра Петра Александровича Румянцева Прасковья Александровна Брюс.

И вот в декабре 1773 года Григорий Александрович получил от Императрицы личное письмо, в котором она писала: «Господин генерал-поручик и кавалер. Вы, я чаю, столь упражнены глазением на Силистрию, что Вам некогда письма читать; и хотя я по Сю пору не знаю, преуспела ли Ваша бомбардирада, но, тем не меньше, я уверена, что всё то, что Вы сами предприемлете, ничему иному приписать не должно, как горячему Вашему усердию ко мне персонально и вообще к любезному Отечеству, которого службу Вы любите. Но как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то Вас прошу по-пустому не вдаваться в опасности. Вы, читав сие письмо, может статься, сделаете вопрос: к чему оно написано? На сие Вам имею ответствовать: к тому, чтобы Вы имели подтверждение моего образа мыслей об вас, ибо я всегда к Вам весьма доброжелательна. Екатерина».

Прочитав письмо, Потёмкин понял, что пришла пора действовать. Каждой строкой, каждой фразой Императрица давала понять, что желает видеть его, и как можно скорее. О том же сообщил ему и Румянцев, получивший письмо от своей сестры.

Как уже упоминалось, Ар.Н. Фатеев справедливо заметил: «У великих людей есть какое-то предчувствие места и времени свершения или, по крайней мере, выбора своего великого дела».

Этот выбор сделал Григорий Александрович Потёмкин, когда, отказавшись от беспечной столичной жизни и службы при дворе, попросился в действующую армию. Теперь выбор за него сделала Государыня, о которой настало время сказать более подробно.



После свадьбы... "лежачего не бить"

 Венчание Григория Орлова.

 А после свадьбы было постановление Сената: Орлова с женою разлучить и сослать обоих в монастыри - его в мужской, её в женский  

   (Продолжение)                 

                   

     

       Екатерина Николаевна Зиновьева была кузиной – двоюродной сестрой – Григория Григорьевича Орлова. Родилась она в декабре 1758 года в семье генерал-майора Николая Николаевича Зиновьева, которого Императрица Екатерина Алексеевна вскоре после вступления на престол назначила обер-комендантом Петропавловской крепости. Её мать, Авдотья Наумовна, была дочерью флотоводца Наума Акимовича Сенявина, первого вице-адмирала русского флота, начальник Днепровской флотилии.

        Род Сенявиных знаменит в России. Брат Авдотьи Наумовны, адмирал Алексей Наумович, командовал Донской, а затем Азовской военными флотилиями.    

         Кстати, и адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин, известный победами над турками в Дарданелльском (10-11 мая 1807 г.) и Афонском (19 июня 1807 г.) сражениях и особенно тем, что возглавлял 2-ю Архипелагскую экспедицию Балтийского флота (1805-1807 гг.), приходился дальним родственником Екатерине Николаевне.

        Были у неё и два родных брата – Александр и Василий, письма к которым приведены выше. Но нас в данном случае интересуют братья двоюродные, а точнее, один из них.

        У отца Екатерины Николаевны была родная сестра Лукерья Ивановна, в замужестве Орлова. Её-то сыновья и прославились в царствование Императрицы Екатерины Второй, а особенно знаменитым стал именно Григорий Орлов, полюбивший юную кузину Катеньку.

       В 1773 году произошло событие, которое в дальнейшем серьёзно отразилось на его судьбе. Ушёл из жизни родной дядя, брат матери, Николай Иванович Зиновьев.

       Принадлежавшее ему село Коньково он завещал пятнадцатилетней дочери своей Екатерине, которая выросла в нём в роскоши и неустанных родительских заботах.

        Григорий Орлов часто бывал в Конькове, ведь его усадьба была совсем рядом, в Нескучном. Он и прежде отдавал должное необыкновенной красоте своей юной кузины, да совсем ещё мала была она. А вот теперь подросла, расцвела необыкновенно и осталась одна. Родители ушли из жизни почти одновременно – в один год.

        Орлов с энтузиазмом взялся помогать Катеньке в решении наследственных дел, в организации хозяйства, которое было у неё немалым.

        Как и когда вспыхнула взаимная любовь между Григорием Григорьевичем и Катенькой, сказать трудно. Документального подтверждения подобные факты, как правило, не имеют, ведь всегда остаётся какое-то таинство в отношениях между возлюбленными.

        Надо полагать, что юная кузина давно уже отмечала и внешнюю привлекательность двоюродного брата, и его удаль богатырскую, а уж наслышана была о нём столько самого лестного и восторженного, что девичье сердце не могло не открыться для самой первой искренней и горячей любви.

      К тому времени, возможно, и не без протекции Григория Орлова, Катенька Зиновьева стала фрейлиной Императрицы и оказалась в придворных кругах, где многим, зачастую и сама того не желая, вскружила головы. От женихов отбоя не было, но все получали отказ. Её сердце было занято, хотя не сразу узнали окружающие, кем занято оно.

      Императрица, конечно же, узнала, что Орлов относится к Катеньке совсем не как к родственнице. Но она давно переболела этой своей любовью и осталась равнодушной к сообщениям о романе Григория с юной кузиной. Императрица уже приняла важное для себя решение и только ждала удобного момента, чтобы начать осуществление замысла. И вот такой случай представился. Орлов получил отставку…

       Поняв бесполезность попыток вернуть любовь Государыни, он отправился в Москву, в своё Нескучное, и стал бывать в Конькове гораздо чаще, нежели прежде.

      Правда, поначалу всё ещё на что-то надеялся и ждал вестей из столицы. И лишь в 1774 году, узнав, что возле Императрицы появился Григорий Потёмкин, уехал за границу. Понял, что надежд на возвращение в Зимний Дворец у него теперь не осталось. Потёмкин – это не Васильчиков. Потёмкина он знал и уважал. Ну а что касается соперничества, так ведь не Потёмкин «вытеснил» его из дворца, а Васильчиков, формально Васильчиков. Решение принимала, с кем ей быть, сама Государыня.

       Что же касается Григория Орлова и его юной кузины, то сплетен, домыслов и предположений в литературе встречается великое множество, а потому обратимся сначала к достовернейшему источнику. В 1997 году издательство «Наука» выпустило книгу «Екатерина II и Г.А. Потёмкин: личная переписка 1769-1791». На титульном листе значится, что «издание подготовил В.С. Лопатин. Вячеслав Сергеевич всю свою жизнь посвятил доскональному изучению «золотого века Екатерины».  Ещё в 1996 году «Наука» издала подготовленный им фундаментальный труд «А.В. Суворов. Письма». Его документальный фильм «Суворов», снятый в конце семидесятых к 250-летию великого нашего полководца, 11 лет не пускали на экран. Странно, поскольку фильм был правдив и патриотичен. Но кому-то из партократов не понравилось то, что автор полностью на достоверных и наглядных фактах развенчал мнимое величие Наполеона как полководца. Выступающая на словах за Россию некоторая часть партократии из окружения ярого русофоба Суслова, по умолчанию старалась сдерживать книги и фильмы, показывающие правду о величии наших замечательных предков.

       Но я несколько отклонился от темы. О Вячеславе Сергеевиче упомянул, чтобы привести цитату из комментариев к тому переписки, где говорится о роковой любви Григория Орлова.

        В.С. Лопатин в комментариях пишет:

        «Княгиня Екатерина (Ульяния) Николаевна Орлова (урождённая Зиновьева – (1758-1781), двоюродная сестра князя Г.Г. Орлова, фрейлина Императрицы. Её любовь и преданность заставили Орлова пойти против мнения братьев и против церковных установлений, запрещающих браки между близкими родственниками.

      5 июня 1777 года в тот самый день, когда шведский король удивил Панина и Екатерину своим неожиданным прибытием, Орлов обвенчался с Зиновьевой в церкви Вознесения Христа Копорского уезда Петербургской губернии. Князь показан на официальных приёмах через четыре дня после венчания, его жена – через десять.

       Екатерина (одобрявшая этот брак) пожаловала 28 июня 1777 года княгиню Орлову в статс-дамы.

        Однако, уже в августе Санкт-Петербургская консистория возбудила дело о незаконности брака.

        Императрица вступилась за Орлова и лично писала архиепископу Гавриилу «о знаменитых заслугах князя передо Мною и Государством», прося прекратить дело, которое тянулось до февраля 1780 года…»

        

         Интересно, что покои Орлова в Зимнем Дворце, так же как и покои Потёмкина были оставлены им пожизненно. Потёмкин останавливался в них, когда приезжал в столицу, Орлов же там бывал редко, а после женитьбы в 1777 году на Екатерине Зиновьевой и вовсе оставил их.

 

                                      После свадьбы «лежачего не бить».

 

       Ну а теперь попробуем более подробно остановится на том, что произошло в жизни Григория Григорьевича Орлова, посмотреть, попробуем выяснить, что же всё-таки известно о бракосочетании Григория Орлова и Екатерины Зиновьевой?

       Современник писал: «О кратковременном супружестве знаменитого князя Григория Григорьевича Орлова известно весьма немного, и личность княгини Орловой представляется в каком-то тумане. Её брак со своим двоюродным братом, который был гораздо старше её летами, представляется чем-то загадочным. Задумал ли князь Орлов жениться на девице Зиновьевой вследствие любви и действительного увлечения ею, или в силу оскорблённого самолюбия и пошатнувшегося положения при дворе Екатерины: кто знает!»

        Те современники Орлова, которым всегда и до всего есть дело, лишь бы дело это попахивало жареным, не могли смириться с чьим-то счастьем.

        Случаи, когда между двоюродными братом и сестрой возникали отношения, прямо скажем, более чем просто родственные, не так уж и редки.

         Вспомним Бунинский рассказ «Натали». Вспомним, наконец, кинофильм «Гусарская баллада», где хоть и не показаны таковые отношения, но поручик Ржевский задаёт главной героине, переодевшейся в мундир корнета, весьма прозрачный вопрос: «Скажите ка мне лучше, с наречённою моей у вас амурных счётов нет, надеюсь?»

        Но это произведения художественные. А в жизни!? Светлейшему Князю Потёмкину те, кому до всего есть дело, приписывали любовные связи со всеми его племянницами, дочерями его родных сестёр – родство не столь уж дальнее. И эти выдумки пасквилянты обсуждали со сладострастием, забывая, что «моральный характер» поведения Григория Александровича признавал даже весьма и весьма сардонический пасквилянт эпохи Георг-Адольф Вильгельм фон Гельбиг – секретарь саксонского посольства при дворе Екатерины II, распространявший лживый миф о так называемых «Потёмкинских деревнях». Екатерина Великая даже потребовала, чтобы отозвали дипломата-сплетника, написав о нём: «Вы восторгаетесь моим… царствованием, между тем как ничтожный секретарь саксонского двора, давно уже находящийся в Петербурге, по фамилии Гельбиг, говорит и пишет о моём царствовании всё дурное, что только можно себе представить ...».

      Так вот уж Гельбиг бы постарался расписать всё в самом дурном свете, если бы нашёл хотя бы малую зацепку – не нашёл.

      И в то же время при дворе и в столичных салонах спокойно судачили об этаких связях. А на Орлова набросились единым фронтом… Быть может, потому что он уже потерял необъятную власть?!

      Негодования начались за год до бракосочетания. То распускались слухи о том, что девица Зиновьева ждёт ребёнка от князя, то придумывали небылицы о том, что князь просто хочет прикрыть свой грех.

       Интересно другое – церковь противилась браку, но ведь Орлов венчался со своей любимой в церкви, правда венчался в небольшой деревенской церквушке. Возможно, местный священник не решился отказать всесильному Орлову. Хоть и стало уже известно о его отставке, да отставка то казалась какой-то довольно странной – Императрица продолжала обходиться с Григорием Орловым довольно милостиво. Этого нельзя было не заметить.

       Правда, гостей из высшего света на свадьбе не было – не решились, видно. Что же касается родных братьев Григория Григорьевича и родных братьев Екатерины Николаевны, сведений об их участии или неучастии в свадебных торжествах нет. Известно лишь то, что родные братья Орлова не одобряли его решения. Ну а родные братья Екатерины Николаевны, судя по переписке её с ними, всё-таки смирились с её выбором.

        А впрочем, горячо любящим друг друга жениху и невесте так ли уж важны гости? Быть вместе, рядом, задыхаясь от счастья полного единения и духовного, и самого высшего, благословлённого Богом, и всего того, что непреодолимо влечёт друг к другу – вот что наиболее желанно!

       Григорий Орлов, в сущности добрый по натуре, не чуравшийся в годы военные общения с солдатами, как с людьми, а не как с нижними чинами, в тот день был особенно щедр. Всем, кто пришёл поздравить своего господина, он подарил по рублю. И сказал, даже слегка прослезившись:

       – Гуляйте, ребята, пейте за здравие невесты. Пейте за счастье моё с моею княгиней!

 

      Итак, венчание состоялось. Не нам судить Орлова и его кузину. Да, с одной стороны, слишком близкое родство. А любовь?! Чувства?

      Сенат специально собрался по вопросу об этом браке. Решение было жёстким: князя Григория Григорьевича Орлова с женою разлучить, брак считать недействительным, а Орлова и Зиновьеву отправить в монастыри.

       Когда приговор принесли на подпись члену Сената генерал-фельдмаршалу Кириллу Григорьевичу Разумовскому, он отодвинул его в сторону и с сарказмом сказал, что среди документов недостаёт выписки из постановления «о кулачных боях», в которой прямо говорится, что «лежачего не бить»! А потом прибавил:

        – Ещё недавно мы все сочли бы за особое счастье приглашение на его свадьбу.

        Императрица Екатерина кассировала постановление Сената, и брак вновь стал действительным. Ну а новоиспечённой княгине Орловой Государыня оказала милость высочайшую, сделав её статс-дамой. Кроме того она подарила ей свой портрет, а 22 сентября 1777 Своим Указом наградила Орденом Святой Екатерины и осыпала подарками.

       Французский дипломат, барон Мари Даниель Бурре де Корберон в 1775 года прибывший в Россию в составе дипломатической миссии и живо интересовавшийся всем происходящим в столице, в своих записках отметил, что такое решение Императрицы «вызвало большую сенсацию».

       Понимая, что оставаться в столице, да и вообще в России в такой обстановке неблагоразумно, молодая чета Орловых отправилась в Швейцарию, чтобы провести там медовый месяц без посторонних косых взглядов и негодований.

       И Григорий, и его юная жена Катенька были необыкновенно счастливы. Катенька обратилась к поэзии и из Швейцарии отправила брату стихи, посвящённые обожаемому супругу:

 

Желанья наши совершились,

И все напасти уж прошли,

С тобой навек соединилась,

Счастливы дни теперь пришли.

Любимый мной,

И я с тобой!

Чего ещё душа желает?

Чтоб ты всегда мне верен был,

Чтоб ты жену не разлюбил.

Мне всякий край

С тобою рай!

 

       Как бы в Петербурге ни осуждали женитьбу Орлова, а всё же твёрдость Орлова и его юной невесты, их самоотверженное стремление друг к другу не могли не вызвать уважение у многих, а у кого-то и плохо скрываемое восхищение. И не случайно, стихи, положенные на музыку и превратившиеся в романс, стали более чем популярны среди столичных жителей.

       Вернувшись из зарубежной поездки, Орловы около двух лет прожили в столице, не выходя в свет и не устраивая никаких пышных балов и приёмов. Их гостями бывали лишь братья Григория Орлова и братья Екатерины Николаевны.

       Секретарь саксонского посольства при дворе Екатерины II Георг-Адольф Вильгельм фон Гельбиг вспоминал об этой паре в своих мемуарах следующее:

        «Княгиня сумела возвратить спокойствие в сердце Орлова; он предпочитал теперь частную жизнь прежнему бурному и блестящему существованию».

        Английский посланник при дворе Екатерины II Гаррис Джеймс, лорд Мальмсбери отмечал:

        «Орлов неразлучен со своей женою. Никакая побудительная причина не заставит его принять участие в делах».

        Одно удручало супругов. Попытки завести детей оканчивались трагически. Дети рождались мёртвыми. Видимо играло свою роль столь близкое родство супругов, не случайно запрещаемое церковью.

        Полагая, что заграничные доктора могут помочь в этом вопросе, Орловы отправились за границу. Они объехали почти все западноевропейские страны. Юную княгиню осматривали тогдашние знаменитости, но случалось, что этаких вот знаменитостей разыгрывали из себя шарлатаны.  Так что Орловы попадали в руки не только медицинских знаменитостей, но и мошенников. Барон Фридрих Мельхиор Гримм, немецкий публицист, критик и дипломат, который был постоянным на протяжении многих лет корреспондентом Императрицы Екатерины II, в своих письмах называл эти поездки по врачам «охотой за шарлатанами».

        Между тем, здоровье юной супруги постепенно ухудшалось по причинам, непонятным Григорию Орлову. Он ещё не терял надежды, что всё-таки станет отцом, да и Императрица Екатерина писала его супруге, чтобы по возвращении в Россию непременно привезла маленького Орлова.

      Но неожиданно на одном из приёмов у врача настоящего, а не мнимого, Орлов услышал, что не о детях думать надо, а о том, как спасать саму княгиню, хотя и это уже проблематично, ибо болезнь переходит в необратимую стадию. Но какая болезнь? Откуда же болезнь, у совсем молодой и недавно ещё полной сил, здоровья и энергии женщины? Ответ сразил Орлова. У его супруги – чахотка.

      Он не поверил. Снова провели обследование, прошли консультации у лучших медиков. Диагноз подтвердился...

       Да и состояние резко ухудшилось.

       Григорий Григорьевич не отходил от своей жены до последнего часа. Она угасала быстро, и вместе с нею угасал он, теряя своё богатырское здоровье не от болезни, а от переживаний.

         Светлейшая Княгиня Екатерина Николаевна Орлова умерла фактически у него на руках. Это случилось 16 июня 1781 года в Лозанне. Ей шёл двадцать четвёртый год. Орлову не исполнилось и сорока восьми…

 

          Княгиня Орлова была поначалу похоронена в Лозанне, но затем Григорий Григорьевич перевёз её тело в свинцовом гробу в Россию и предал земле в Александро-Невской лавре, в Благовещенской усыпальнице.

       Императрица отозвалась на случившееся участливым, сочувственным письмом:

        «Привыкши столько лет брать величайшее участие во всех до вас касающихся делах, не могла я без чистосердечного и чувствительного прискорбия уведомиться о рановременной потере любезной вашей княгини, моля Бога, да сохранит ваше здоровье и дни до позднего века...».

      После похорон Григорий Григорьевич был в каком-то отрешённом состоянии. Братья перевезли его в Москву, в Нескучное, надеясь, что время – лучший лекарь, что он отойдёт, справится со своим горем. Но видно слишком много бед и разочарований выпало на его долю. После необыкновенного взлёта нелегко падать – не всем удаётся выдержать падений. Орлову на какое-то время удалось, потому что рядом была его Катенька, его юная княгиня, его обожаемая супруга. Злой рок вырвал и её у некогда всемогущего фаворита Императрицы.

        Он так и не смог смириться с этой потерей. Неделями отказывался от пищи, не смыкал глаз, начинал заговариваться, порою, по отзывам современников, впадая в детство.

        Григорий Григорьевич Орлов пережил супругу почти на два года и умер 13 апреля 1983 года…

       Императрица вспоминала о впечатлении, произведённом на неё известием об этом:

      «Потеря князя Орлова так поразила меня, что я слегла в постель с сильнейшей лихорадкой и бредом: мне должны были пускать кровь...»

 

   

       А буквально за несколько дней до его кончины – 8 апреля 1783 года – был подписан Манифест о присоединении Крыма к России.

       И в этом, и во многих других свершениях Золотого Века Екатерины есть немалая доля заслуг того, кто был одним из главных виновников вступления на Престол Великой Государыни, ведь он стоял рядом с ней в первые, самые нелёгкие годы её царствования. Его братья были верными соратниками Императрицы, а Алексей Орлов не только уничтожил турецкий флот при Чесме, но и ценой своей репутации спас Престол и Россию от самозванки Таракановой, пытавшейся сокрушить Российскую Империю по заданию всё тех же шакальих стай Запада, ненавидящих Русский мир с времён незапамятных и до нашего времени.



Николай I «Был идеальным мужем и отцом»

25 июня 1796 года Екатерина Великая в письме к одному из своих адресатов с нескрываемым восторгом сообщила:

    «Дитя равняется с Царями»

 «Сегодня в три часа утра мамаша (Великая Княгиня Мария Фёдоровна – Н.Ш..) родила большущего мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него бас, и кричит он удивительно; длиною он – аршин без двух вершков, а руки немного меньше моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого витязя. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом».

       Так появился на свет будущий Государь Император Николай Павлович, сын Наследника Российского Престола Цесаревича Павла Петровича, которому осенью того же 1796 года суждено было стать Самодержцем Российским.

       Великий Князь Николай начал удивлять и родителей, и Державную свою бабушку, и нянек уже с первых дней своей жизни. Рос он, как утверждают современники, не по дням, а по часам, словно покровительствовал ему сам Николай Чудотворец. В письме, направленном тому же адресату менее чем через две недели спустя после первого, Государыня писала, дивясь и радуясь:

       «Витязь Николай уже три дня кушает кашку, потому что беспрестанно хочет есть. Я полагаю, что никогда осьмидневный ребёнок не пользовался таким угощением; это неслыханное дело. У нянек просто руки опускаются от удивления; если так будет продолжаться, придётся по прошествии шести недель отнять его от груди. Он смотрит на всех во все глаза, голову держит прямо и поворачивает не хуже моего».

       Гавриил Романович Державин отозвался стихами на крещение Великого Князя Николая Павловича:

                                        

Блаженная Россия!

Среди твоих чудес

От высоты святыя

Ещё залог Небес

Прими и веселися,

Сугубым блеском осветися!

Се ныне Дух Господен

На отрока сошёл;

И, как заря, расцвёл

Он в пеленах лучами:

Дитя равняется с Царями.

Родителям – по крови,

По сану – исполин,

По благости, любови,

Полсвета властелин.

Он будет, будет славен,

Душой Екатерине равен!

 

       Радости Императрицы не было предела. 6 июля 1796 года она подготовила Манифест о рождении Великого Князя Николая Павловича, который был напечатан в Петербурге при Сенате 9 июля 1796 года. В нём значилось:

 

                                    Божиею Милостию

                                Мы, Екатерина Вторая,

             Императрица и Самодержица Всероссийская,

                             и прочая, и прочая, и прочая,

       Объявляем всем верным нашим подданным:

       В 25-й день июня Наша любезная невестка Великая Княгиня разрешилась от бремени рождением Нам внука, а Их Императорским Высочествам сына, наречённого Николаем.

       Таковое Императорского Дома Нашего приращение приемлем мы вящим залогом благодати Всевышнего, на Нас и Нашу Империю обильно изливаемой, и потому, возвещая о сём Нашим верным подданным, пребываем удостоверены, что все они соединят с Нами усердные к Богу молитвы о благополучном возрасте новорожденного и преуспеянии во всём, что к расширению славы Дома Нашего и пользы Отечества служить может. Повелеваем в прочем во всех делах, где приличествует, писать и именовать сего любезного Нам внука Его Императорским Высочеством Великим Князем.

       Дан в Царском Селе июля 6-го в лето от Рождества Христова 1796-е, Царствований же Наших Всероссийских в тридесят пятое и Таврического в третие на десять.

       На подлинном подписано собственною Её Императорского Величество рукою тако: Екатерина.

       «Дитя равняется с Царями», – написал Державин, но ведь Николай являлся третьим сыном Павла Петровича, а потому шансов когда-то занять престол Русских Царей у него было весьма мало. Тем не менее, у Императора Павла Петровича были свои мысли по этому поводу. Под вечер 11 марта 1801 года, то есть за несколько часов до своей гибели от рук заговорщиков, Император Павел зашёл в детскую, чтобы пожелать доброй ночи своим любимым младшим сыновьям Николаю и Михаилу.

       – Батюшка, отчего вас называют Павлом Первым? – неожиданно спросил Николай.

       – Потому что не было другого Государя, который бы носил это имя до меня, – ответил Император.

       – Тогда, значит, меня будут называть Николаем Первым?! – воскликнул маленький Великий Князь, который на пятом году жизни уже знал историю Династии.

       – Если ты вступишь на престол! – ответил ему Павел Петрович и, простившись с сыновьями, в раздумье покинул детскую.

       Существует предание, что незадолго до своей смерти Павел I, получив сведения о готовящемся заговоре, решил издать специальный Манифест, в котором объявить Наследником Российского Престола любимого сына Николая. Граф И.П. Кутайсов впоследствии вспоминал, что Государь сказал ему однажды: «Подожди ещё пять дней, и ты увидишь великие дела!», а потом, подумав, произнёс весьма загадочно что-то вроде того, что он или Престол помолодеет на двадцать лет. Чтобы провести в действие свой план, Государь срочно вызвал в Петербург преданных ему графа Алексея Андреевича Аракчеева и Фёдора Васильевич Ростопчина, но было поздно. Депешу, направленную им, тайком прочитал руководитель заговора Пален, под начало которого была и почтовая служба России. Он принял все меры к тому, чтобы Аракчеев не мог попасть в столицу.

      

       Николай Павлович не только сравнялся с Царями. В свой звёздный час 14 декабря 1825 года он возвысился над многими, себе равными, совершив великий подвиг во имя спасения России. И недаром, предвидя это, один из самых почитаемых святых России батюшка Серафим Саровский в беседе с Императором, которого мы знаем под именем Александра Первого, когда тот примчался к нему Дивеево, снедаемый сомнениями и тревогами за свою судьбу и судьбу Отечества, повелел вручить Престол Русских Царей брату Николаю, мужественному и волевому витязю, способному сокрушить революционную гидру.

       Но вернёмся в детские и отроческие годы будущего Великого Князя Николая Павловича. Императрица Екатерина II, души не чаявшая в своём новорожденном внуке, к сожалению, уже 6 ноября 1796 года, когда ему не исполнилось и полгода, оставила этот мир. На престол вступил Павел Петрович, имя которого в истории очернено незаслуженно и отвратительно. На самом деле Император Павел Первый был человеком необыкновенным и являл собой полную противоположность мифам, созданным о нём его убийцами.

       Дочь его, Анна Павловна, будущая королева Нидерландская, вспоминала о его отношении к детям:

       «Мой отец любил окружать себя своими младшими детьми и заставлял нас, Николая и Михаила и меня, являться к нему в комнату играть, пока его причёсывали, в единственный свободный момент, который был у него. В особенности это случалось в последнее время его жизни. Он был нежен и так добр с нами, что мы любили ходить к нему. Он говорил, что его отдалили от его старших детей, отобрав их от него с самого рождения, но что он желает окружить себя младшими».

       О том же сохранились довольно подробные воспоминания барона М.А. Корфа, который указывал в них: «Великих Князей Николая и Михаила Павловичей он (Павел Петрович – Н.Ш.) обыкновенно называл мои барашки, мои овечки, и ласкал их весьма нежно, что никогда не делала их мать. Точно так же, в то время как Императрица обходилась довольно высокомерно и холодно с лицами, находящимися при младших её детях, строго заставляя соблюдать в своём присутствии придворный этикет, который вообще любила, Император совсем иначе обращался с этими лицами, значительно ослаблял в их пользу этот придворный этикет, во всех случаях и им самим строго наблюдавшийся. Таким образом, он дозволял нянюшке не только при себе садиться, держа Великого Князя на руках, но и весьма свободно с собой разговаривать; нередко нагибался сам, чтобы достать с пола какую-то игрушку или вещь, выроненную ребёнком или нянею, которой тогдашние робронды, причёски, перья и фижмы были и без того уже значительной помехой во всяком свободном движении. Императрица со своей стороны, не обращая ни малейшего внимания на эти неудобства и маленькие мучения няни или гувернанток, никогда не удостаивала их ни малейшего смягчения в чопорном этикете тогдашнего времени, а так как этот этикет простирался и на членов Императорской фамилии, то Николай и Михаил Павловичи в первые годы детства находились со своей августейшей матерью в отношениях церемонности и холодной учтивости и даже боязни; отношения же сердечные, и при этом самые тёплые, наступили для них лишь впоследствии, в годы отрочества и юности».

       Николай Дмитриевич Тальберг писал: «Император Павел особенно любил этого сына (Николая – Н.Ш.)». Коцебу в воспоминаниях указывал, что когда княгиня Дашкова попала в немилость, то заступники её придумали для её помилования вложить прошение за пазуху младенца Николая. Император Павел, лаская ребёнка, заметил эту бумажку. Он разрешил княгине переехать из пошехонской избы в её прекрасное имение Троицкое.

       Великий князь Николай Павлович недолго пользовался женским попечением. Вскоре по вступлении на престол Императора Павла занимала уже мысль о выборе подходящего воспитателя для своего сына. Внимание его остановилось первоначально, как свидетельствуют современники, на графе Семёне Романовиче Воронцове, занимавшем тогда место нашего посланника при лондонском дворе.

       Но дни Государя Павла Петровича были уже сочтены. 1 февраля 1801 года он перебрался во вновь отстроенный по его указанию Михайловский замок и сказал в задумчивости:

       – На этом месте я родился, здесь хочу и умереть.

       Что-то пророческое прозвучало во фразе. Быть может, Император вспомнил свою беседу с монахом Авелем, которого пригласил к себе, узнав о том, что прорицатель точно предсказал кончину Императрицы Екатерины Великой?! 

        «Честный отец, – сказал ему Император, – о тебе говорят, да я и сам вижу, что на тебе явно почивает благодать Божия. Что скажешь ты о моём царствовании и судьбе моей?».

       «Эх, Батюшка-Царь, – отвечал Авель, – почто себе печаль предречь меня понуждаешь?».

       «Говори! Всё говори! Ничего не утаивай! Я не боюсь, и ты не бойся».

       «Коротко будет царствование твоё, и вижу я, грешный, лютый конец твой. На Софрония Иерусалимского от неверных слуг мученическую кончину приемлешь, в опочивальне своей удушен будешь злодеями, коих греешь ты на царственной груди своей. В страстную субботу погребут тебя… Они же, злодеи сии, стремясь оправдать свой грех цареубийства, возгласят тебя безумным, будут поносить память твою. Но Народ Русский правдивой душой своей поймёт и оценит тебя и к гробнице твоей понесёт скорби свои, прося твоего заступничества и умягчения сердец, неправдивых и жестоких. Число лет твоих подобно счёту букв на фронтоне твоего замка, в коем воистину обетование и о Царственном Дому твоём: «Дому твоему подобаетъ святыня Господи въ долготу дней».

       «О сём ты прав, – с волнением произнёс Император. – Девиз сей получил я в особом Откровении, с повелением воздвигнуть Собор во имя Святого Архистратига Михаила, где ныне воздвигнут Михайловский Замок. Вождю Небесных Воинств посвятил я и замок, и церковь».

       «А почто, Государь, повеление Архистратига Михаила не исполнил в точности? – спросил Авель-прорицатель. – Ни Цари, ни народы не могут менять волю Божию… Зрю в сём преждевременную гробницу твою, благоверный Государь. И резиденцией потомков твоих, как мыслишь, она не будет».

       В девизе, о котором говорил преподобный, было 46 букв, и на 47 году жизни Государь Император Павел Петрович был убит слугами тёмных сил Запада, возглавляемыми залётными проходимцами Паленом и Беннигсеном.

       Воцарившийся после гибели Павла Первого Император поручил воспитание младших своих братьев и сестры вдовствующей Императрице Марии Фёдоровне. Николай Шильдер писал, что «с 1802 года Николая Павловича начали занимать учением; вместе с тем старались, чтобы он реже видел своих гувернанток и нянюшку, во избежание быстрого перелома в установившемся образе жизни». С 1803 года он уже находился под надзором одних мужчин. Мыслитель Русского Зарубежья, Михаил Валерианович Зызыкин, отметил: «Детский период жизни Николая Павловича (от 1802 – 1809 г.) любопытен в том отношении, что в течение этого времени проявились задатки черт характера и наклонностей, составлявших впоследствии отличительные черты Императора Николая. Настойчивость, стремление повелевать, сердечная доброта, страсть ко всему военному, особенная любовь к строительному инженерному искусству, дух товарищества, выразившийся в позднейшее время, уже по воцарении, в непоколебимой верности союзам, несмотря на вероломство союзников, – всё это сказывалось уже в раннем детстве и, конечно, подчас в самых ничтожных мелочах. Дух товарищества развивался в Николае Павловиче под влиянием совместного воспитания с его младшим братом Михаилом Павловичем. Оба брата нежно любили друг друга. Если находившиеся при них воспитатели выказывали своё недовольство одним из них, то другой сожалел того и играл без всякого удовольствия. Если один был болен, то другой никуда не хотел идти, хотя бы даже и к Императрице Марии Фёдоровне, где им всегда бывало очень весело.

       Однажды, во время своего пребывания у Императрицы, младший провинился в чём-то перед матерью, и когда они вернулись на свою половину, Великий Князь Николай рассказывал дежурному воспитателю, что у него всё время были слёзы на глазах от страха за брата, который мог рассердить Императрицу своим упрямством, но что, слава Богу, она ему простила. Удивительно, что вопреки стараниям, которые прилагались по воле Императрицы, чтобы предохранить Великого Князя от увлечения военной службой, страсть ко всему военному проявлялась и развивалась в нём, тем не менее, с неодолимой силой; она особенно сказывалась в характере его игр. …Обыкновенно весьма серьёзный, необщительный и задумчивый и очень застенчивый мальчик Николай Павлович точно перерождался во время игр… Игры Великих Князей редко бывали миролюбивыми, почти каждый день они оканчивались ссорой или дракой, несмотря на то, что Николай очень любил своих товарищей по играм, а младшего брата любил страстно. Характерной чертой его детства является постоянное стремление принимать на себя первую роль, представлять Императора, начальствовать и командовать... С шестилетнего возраста начались занятия танцами, причём оба Великих Князя чувствовали необычайное отвращение к ним; но потом сильно пристрастились к ним, так что через год танцевали балет, сочинённый Великой Княжной Анной Павловной».

       Были, правда, и различия в поведении братьев. К примеру, Николай любил строить, а Михаил – разрушать. И биограф отмечал, что Николай, «заботясь о сохранении своих построек, боялся присутствия младшего».

       Строительство всегда как-то сочеталось с военной стороной дела. К примеру, выстраивая из стульев дачу для няни и гувернантки, сооружая что-то из песка, Николай всегда укреплял свои сооружения стенами и пушками. Игрушки были в основном военные. Множество оловянных солдатиков, пушек, ружей, алебард, предметов военной формы одежды. Первый из проснувшихся бежал обычно будить брата, одевшись в военную форму, и сдавал рапорт. Нельзя не заметить, забегая вперёд, что Николай Павлович всегда оставался до мозга костей военным человеком. Один из современников вспоминал, что во время манёвров 1836 года, Государь был неутомим и целый день находился на коне под дождём, а вечером у бивачного огня, в беседе с молодыми людьми своей свиты или в рядах войск, окружавших его маленькую палатку. А после столь многотрудного дня, большую часть ночи проводил за государственными делами, «которых течение никак не замедлялось от этого занятия Государя со своими войсками, составлявшего, по собственному его сознанию, единственное и истинное для него наслаждение».

       Автор известных книг по истории Наполеоновских войн генерал-лейтенант Александр Иванович Михайловский-Данилевский так рассказывал о детских летах Николая: «Необыкновенные знания Великого Князя по фрунтовой части нас изумили. Иногда, стоя на поле, он брал в руки ружьё и делал ружейные приёмы так хорошо, что вряд ли лучший ефрейтор мог с ним сравниться, и показывал так же барабанщикам, как им надлежало бить. При всём том Его Высочество говорил, что он в сравнении с Великим Князем Михаилом Павловичем ничего не знает; каков же должен быть сей? – спрашивали мы друг друга».

       Не исключено, что если бы Павлу Петровичу удалось разгромить заговор 11 марта 1801 года, он бы объявил Наследником Престола именно Великого Князя Николая. Но, увы, его «барашки» Николай и Михаил были слишком малы, Константин Павлович оставался в неведении, и «слабый и лукавый» Наследник Престола с помощью самых омерзительных представителей великосветской черни вырвал трон из рук отца.

       В печальной памяти 1801 году Великому Князю исполнилось 5 лет. Он ещё вряд ли мог понимать, какая беда нависла над Россией, лишённой слугами тёмных сил такого замечательного, справедливо названного народным и антидворянским, Государя Павла Петровича. Сколько бессмысленных войн, сопряжённых с гибелью людей, столь драгоценных, ожидало Державу в ближайшие годы. Причём, войны эти были за чуждые России и Русскому Народу интересы.

       Николай был ещё слишком мал, но его уже стали учить наукам, ибо Великие Князья играли в России весьма важные роли, даже если не становились Императорами. Начались занятия с изучения Русской азбуки и французского языка, а с 8 лет прибавились занятия и немецким языком. Постепенно подключались всё новые и новые предметы, причём с особенным удовольствием Николай занимался рисованием, пристрастился и к математике, об остальных же предметах говорил: «На лекциях наших преподавателей мы или дремали, или рисовали их же карикатуры, а потом к экзаменам выучивали кое-что, в долбёжку, без плода и без пользы для будущего».

       Воспитатель граф Ламздорф, приставленный к Николаю ещё Павлом Петровичем, был очень суров и не скупился даже на палочные наказания. Возможно, именно это обстоятельство повлияло на большие строгости в школах, введённые Николаем Павловичем уже в бытность Императором.

      Вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна долго противилась военным наукам, боясь, что они разовьют в сыне грубость. Ей казалось, что грубые манеры неизбежно воцарятся в его сердце вместе с военными занятиями. Но судьба Николая не зависела ни от её желаний, ни даже от желаний царствующего Императора, которого Бог не вознаградил сыном. Судьба того, кого мы знаем под именем Александра I, была чрезвычайно сложна и трагична.

 

                     «Он будет красивейший мужчина в Европе…»

 

       Рассуждая о личности Государя Императора Николая Первого, иные историки пользуются традиционными источниками. Ну а источники эти уже известны своею тенденциозностью. Орден русской интеллигенции повелел историкам считать Николая Первого, во-первых, «чудовищем с оловянными глазами», во-вторых, «палкиным». Так и считают. А точнее, сами то, может быть, так и не считают, но пытаются убедить в этой лжи читателей, ибо ложь эта хорошо оплачивается, ведь история, сама по себе, по словам Льва Толстова, и есть «ложь, о которой договорились историки».

       Мнение же добросовестных исследователей и писателей отметается начисто, как, к примеру, мнение выдающегося православного мыслителя, профессора государственного и канонического права Михаила Валерьяновича Зызыкина (1880 – 1960). А ведь этот замечательный учёный и мыслитель в книгах, посвящённые спорным историческим фигурам, развеял многие мифы и поставив всё на свои места. Достаточно взять книги «Патриарх Никон, его государственные и канонические идеи» или «Тайны Императора Александра I», чтобы оценить уникальность и важность его исследований. Профессор Зызыкин собрал огромное количество свидетельств современников Николая Павловича и его биографов Русских Царей. Так биограф Великого Князя Николая Павловича Поль Лакруа вспоминал: «Будучи только десяти лет, Николай не только знал наизусть военную историю России, но объяснял её и истолковывал с таким ясным взглядом, который был выше лет его». В физических же упражнениях он отличался «быстротой и ловкостью движений, как и грациозною своею походкою».

       А вот словесный портрет 18 летнего Николая Павловича, составленный лейб-медиком Бельгийского двора короля Леопольда Стокмаром: «Этот молодой человек чрезвычайно красивой наружности, в высшей степени привлекательный, выше Леопольда ростом, совсем не сухощав, но прям и строен, как молодая сосна. Черты лица его необыкновенно правильные: прекрасный открытый лоб, брови дугою, маленький рот, изящно обрисованный подбородок – всё в нём красиво. Характера очень живого, без малейшего принуждения или сдержанности, при замечательном изяществе манер. Он говорит по-французски много и хорошо, сопровождая слова свои грациозными жестами. В нём проглядывает большая самонадеянность при совершенном отсутствии притязательности. Говорить он умеет всегда приятно, и у него особая способность быть любезным с дамами. Когда он хочет придать своим словам особую выразительность, он несколько приподнимает кверху плечи, и взглядывает вверх с некоторой аффектацией. Кушает он очень умеренно для своих лет и ничего не пьёт, кроме воды. После обеда, когда графиня Ливен (супруга Русского посла) села за фортепьяно, он поцеловал у неё руку. Нашим английским дамам это показалось очень странно, хотя, конечно, всякая женщина желала бы себе того же.

       «Что за милое создание! – воскликнула леди Кембель, строгая и чопорная гофмейстерина. – Он будет красивейший мужчина в Европе!» Он пробыл день, и на другое утро Русские от нас уехали. Мне сказывали, что когда пришло время спать, люди Великого Князя принесли ему вместо постели и положили на кровать мешок, набитый сеном; уверяют, что у него никогда не бывает другой постели».

       Известна поговорка: в здоровом теле – здоровый дух. Думается, что и в красивом теле всё должно быть красиво. Не зря же Всемогущий Бог наградил незаурядной внешностью будущего Императора России, которому пришлось взойти на Престол едва ли не в самые тяжёлые времена. К этому священному служению Николая Павловича готовили с детских лет, словно бы знали, что именно ему, а не старшему брату Константину суждено сменить на Державном посту Императора, наречённого Благословенным.

       Но мы коснёмся размышлений М.В. Зызыкина о личности Императора Николая Первого. Мы уже познакомились с тем, что рассказал о детстве будущего поистине великого Государя России его знаменитый биограф Н.Д. Шильдер. Исследования Зызыкина значительно дополняют и расширяют это повествование: «Он не знал раздвоения личности, он не имел друзей в виде республиканца флорентинца Пиаттоли, просидевшего 8 лет в тюрьме у Габсбургов, или польского масона Чарторыжского, – писал о Николае Павловиче профессор Зызыкин: – Николая воспитывала его мать, Мария Фёдоровна, женщина достойнейшая… Заметим, что воспитывала она будущего Государя в Державном стиле. Поэтому неудивительно, что Шторх, преподаватель Великого князя, в записке, поданной в 1810 году Императрице Марии Фёдоровне о необходимости начать Николаю Павловичу курс, обнимающий собою все политические науки, в их общей связи и взаимодействии, говорит о Великом Князе, как о лице, которое когда-то будет нами управлять».      

       Уже в юности Великий Князь Николай Павлович имел на многие вещи свои суждения. Вот записи, касающиеся военного дела. В частности, о поселениях Елецкого полка, относящееся к тем самым, многократно оболганным в последующем «военным поселениям». Великий Князь Николай Павлович писал: «Батальон расположен в старых, весьма худых белорусских хатах, весьма тесно, особливо оттого, что, кроме, по положению живущих в них 2 семейств, на постое у них ещё двое холостых. Хотя они помогают хозяевам в работе, но, не менее, оттого им даже весьма тесно. А сю пору скота мало; по положению хозяин имеет двух лошадей и корову: лошадей у малых по две, и то самые худые, забракованные артиллерийские, и оттого поля, коих почва песчаная, не быв удобряема довольным количеством навоза, худо производит, и всё полосами, судя по богатству хозяина».

       Не случайно биографы отмечали, что колоссальную роль в воспитании Николая Павловича сыграла его мать, вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна. Когда Император в 1814 году позволил, наконец, Великому Князю Николая отправиться в действующую армию, она напутствовала обоих князей, ибо Михаил Павлович тоже отправился вместе с братом на войну. Напутствия матери отличались высоконравственными тенденциями. Профессор Зызыкин, перечисляя их, писал:

        «Она советовала сыновьям продолжать быть строго религиозными, не быть легкомысленными, непоследовательными и самодовольными; полагаться в своих сомнениях и искать одобрения своего «второго отца», уважаемого и достойного генерала Ламздорфа, избегать возможности оскорбить кого-нибудь недостатком внимания, быть в разборчивыми в выборе себе приближенных; не поддаваться своей наклонности вышучивать других; быть осторожными в своих суждениях о людях, так как из всех знаний – знание людей самое трудное, и требует наибольшего изучения. Настойчиво предостерегая их от увлечения мелочами военной службы, она советует запасаться познаниями, создающими великих полководцев».

       Великий Князь Николай Павлович со вниманием относился к советам матери. Он вообще впитывал в себя всё, что говорилось ему полезного. Известно, что он любил читать Поучения Владимира Мономаха, глубоко проникающие в душу. Не могут не поразить, своей глубиной и поучения Вдовствующей Императрицы Марии Фёдоровны. В её инструкциях сыновьям говорилось:

        «Следует изучить всё, что касается сбережения солдат, которыми так часто пренебрегают, жертвуя ими ради красоты формы, ради бесполезных упражнений, личного честолюбия и невежества начальника».      

       Предметом особой заботы Марии Фёдоровны была нравственность Великого Князя Николая Павловича. Её сильно обеспокоили увлечения его легкомысленными женщинами, а потому она просила генерал-адъютанта Коновницына уделить этому вопросу особенное внимание, поскольку Великим Князьям придётся побывать в Париже – «столице роскоши и разврата». В частности она писала:

       «Я, конечно, ни мало не сомневаюсь, что внушенные им правила нравственности, благочестия и добродетели предохранят их от действительных прегрешений, но пылкое воображение юноши в таком месте, где почти на каждом шагу предоставляются картины порока и легкомыслия, легко принимают впечатления, помрачающие природную чистоту мысли и непорочность понятий, тщательно поныне сохранённую; разврат является в столь приятном или забавном виде, что молодые люди, увлекаемые наружностью, привыкают смотреть на него с меньшим отвращением и находят его менее гнусным. Сего пагубного действия опасаюсь я наиболее, по причине невинного удовольствия, с каковым Великие Князья по неопытности своей вспоминали о первом своём пребывании в Париже, не ведая скрытого зла. Но теперь, когда они стали старше, нужно показать им в настоящем виде впечатления, от которых прошу я Вас убедительно предохранить их Вашим отеческим попечением. Обращаю также внимание на выбор спектаклей, которые они посещать будут, и которые нередко вливают неприметным и тем более опасным образом яд в юные сердца».

       Впрочем, опасение Марии Фёдоровны оказались напрасными. Отправляясь в 1814 году в первую свою заграничную поездку, во Францию, Великие Князья Николай и Михаил переживали, прежде всего, то, что не могли участвовать в боевых действиях. Интересовало же их, особенно Николая Павловича, всё. Генерал-лейтенант Иван Фёдорович Паскевич вспоминал: «В Париже начались, как и в Петербурге, гвардейские разводы, и мы из гренадерского корпуса поочерёдно туда езжали. В один из сих разводов Государь, увидев меня, подозвал и совершенно неожиданно рекомендовал меня Великому Князю Николаю Павловичу.

       – Познакомься, – сказал он ему, – с одним из лучших генералов моей армии, которого я ещё не успел поблагодарить за его отличную службу.

       Николай Павлович после того постоянно меня звал к себе и подробно расспрашивал о последних кампаниях. Мы с разложенными картами, по целым часам, вдвоём разбирали движения и битвы 12-го, 13-го, 14-го годов. Я часто у него обедывал, и когда за службою не мог у него быть, то он мне потом говорил, что я его опечалил. Этому завидовали многие и стали говорить в шутку, что он в меня влюбился. Его нельзя было не полюбить. Главная его черта, которой он меня привлёк к себе – это прямота и откровенность. Брата Михаила Павловича он любил, но к серьёзным разговорам не допускал, да и тот их недолюбливал…

       Я сказал ему, что очень бы хотел представить ему всех моих генералов и полковых командиров, которых рекомендовал наилучшим образом. Великий Князь был с ними особенно любезен и прямотою своего общения обворожил их…».

       Уже там, в Париже, проявилось различие между Императором, постоянно унижавшим Русский народ и Русскую армию, и Великим Князем Николаем, воспитанным в Русском духе, на Русских традициях. Жаль только, что не волен он был в своей судьбе и даже не мог жениться в России, на Русской невесте. С петровских времён вошла в моду отвратительная «традиция» – женить Наследников Престола и Великих Князей на западно-европейских принцессах. Что касается Петра I, то он вообще женился на «ливонской прачке» Марте Самуиловне Скавронской. Великого Князя Павла Петровича, будущего Императора Павла I, оба раза женили на иноземках. Женили на иноземке и Александра Павловича.

       Трудно сказать, как бы поступил сам Павел Петрович со «своими барашками». Во всяком случае, когда Павел Васильевич Чичагов, уже будучи адмиралом, попросил у Императора Павла I выехать в Англию, чтобы жениться на английской подданной. Государь отказал ему на том основании, что «и в России невест довольно». Упрямство же Чичагова привело к тому, что Император, дабы остудить пыл адмирала, велел сдать шпагу и посадил его в Петропавловскую крепость, правда, совсем ненадолго.

       Впрочем, весьма часто попадали в супруги Русским Великим Князьям женщины достойные. Таковой была Мария Фёдоровна, супруга Павла Петровича. Ничего плохого нельзя сказать и о супруге самого Николая Павловича. Особыми любовью и почитанием пользуется супруга «последнего» Русского Царя Николая II Александра Фёдоровна, причисленная вместе со всею семьёй к лику святых. Я взял в кавычки слово «последнего», ибо только Всемогущий Бог может предопределить, когда и при каких обстоятельствах будет «последний Царь», а пророчества говорят нам о Грозном Царе «последних времён», которого ещё будет удостоена Русская Земля, выдержавшая невероятные испытания на своём крестном пути.

       Впрочем, в пору юности Великому Князю Николаю Павловичу было не до рассуждения о последних временах. Учёба и военные мероприятия не давали ему времени задуматься даже о личной жизни.

        Герой Отечественной войны 1812 года, генерал от инфантерии Пётр Петрович Коновницын успокоил Императрицу следующими строками:

       «Их Императорские Высочества Великие Князья, благодаря Бога, находятся в вожделенном здравии: их поведение весьма согласуется с волею Вашей; господа кавалеры со свойственным им усердием бывают при их Высочествах неотлучны; о чём считаю долгом моим пред Вашим Величество засвидетельствовать о неусыпности и попечении их. Их Высочества каждый день изволят кушать у Государя; один раз были с ним в театре и во всех церемониальных выходах бывают при нём; в свободное время их Высочества обозревают здесь все заведения, достойные примечания. Третьего дня изволили осматривать укреплённые здесь окрестности с военными замечаниями».

 

     «Какое это, наверное, счастье жить… семьёй?!

 

       У профессора Зызыкина мы находим и подробнейшее описание европейского путешествия Великих Князей: «…Из Англии он (Николай Павлович – ред.) отправился в Мобеж, Брюссель, для свидания в Великой Княгиней Анной Павловной, затем в Штутгард к Великой Княгине Екатерине Павловне, где говел и приобщился Св.Тайн. Затем он был в Берлине на свидании со своей невестой Принцессой Шарлоттой. Потом он поспешил в Петербург, чтобы встретить свою невесту.

       В Париже великий князь Николай Павлович познакомился с герцогом Орлеанским, который был безмерно счастлив в браке и не скрывал этого.

       Великий Князь Николай сказал герцогу:

       – Какое это, наверное, счастье жить так, семьёй?!

       – Это единственное истинное и прочное счастье, – подтвердил тот.

      По пути в Россию, в Берлине, Николая представили его будущей супруге, избранной для него Императором.

       23 октября 1815 года состоялась помолвка Великого Князя с прусской принцессой Шарлоттой-Фридерикой-Луизой-Вильгельминой. Её шёл 18 год – родилась 13 июля 1798 года в семье прусского короля Фридриха Вильгельма III и его супруги, королевы Луизы. У неё были два старших брата, один из которых, Фридрих Вильгельм IV, в будущем стал прусским королём, Вильгельм I – первым германским императором.

       В биографии её отмечено: «Прусская королева Луиза вошла в историю как бесстрашная патриотка, как добрый ангел, не побоявшийся всемогущего Наполеона и заступившийся за униженную Родину. Почитание Луизы в 19 веке не знало границ, и в любом месте, хоть как-то связанном с её именем, появлялись мемориальные доски и памятники, в её честь называли улицы, мосты, учреждения и церкви. Наряду с Берлином, Кёнигсбергом (Калининградом), Тильзитом (Советском) и Мемелем (Клайпедой) Рига тоже могла бы быть отмечена памятной доской Луизе Прусской».

      Генрих Гейне «Наполеон дунул на Пруссию и Пруссии не стало».    

      Но отважная королева не только разделила с супругом своим все тяготы поражения Пруссии и ссылки в Кенигсберг (ныне Калининград), а затем в Мемеле. Он встретилась в Тильзите с «чудовищем» Наполеоном и просила пощадить поражённую Пруссию. «Увы, её миссия не удалась, – отмечено в  биографии, – корсиканец был предельно галантен с молодой королевой, но державу Фридриха Вильгельма III это не спасло. После заключения Тильзитского мира страна лишилась половины своей территории, а королевской чете было запрещено возвращаться в занятый французскими войсками Берлин».

       И только Россия спасла Пруссию, освободив её в 1813 году.

       История сохранила удивительный эпизод. После окончания наполеоновских войн Фридрих Вильгельм III побывал в России и привёз своих сыновей в Москву. Они поднялись на самое высокое место – кажется, более или менее сохранился знаменитый Пашков дом. И Фридрих сказал сыновьям – смотрите, вот наша спасительница, поклонитесь ей в пояс.   

       26 июня 1817 года последовал торжественный въезд Принцессы Шарлоты в Петербург. Все смотрели на неё с нежнейшим участием, вспоминая добродушие, красоту и несчастие её матери, королевы Луизы, связанные с изгнанием во время наполеоновского нашествия.

       Принцесса прибыла в Россию, приняла православие с именем Александры Фёдоровны, и вскоре состоялось венчание с великим князем Николаем Павловичем в церкви Зимнего дворца.

       Известный биограф Императора Н. Шильдер отметил: «1 июля, в день рождения великой княжны Александры Фёдоровны, был совершен обряд бракосочетания. «Я чувствовала себя очень, очень счастливой, когда наши руки соединились; с полным доверием отдавала я свою жизнь в руки моего Николая, и он никогда не обманул этой надежды», – писала Александра Федоровна, вспоминая день 1 июля 1817 года».

        Николаю Павловичу исполнился 21 год, Александре Фёдоровне – 19.

Перед венчанием Александра Фёдоровна с тревогой написала матери:

       «Я много плакала при мысли, что мне придётся встретиться с вдовствующей государыней, рассказы о которой меня напугали».

       Впрочем, опасения были напрасны.

        А вскоре она сделала такую запись в своём дневнике:

Вот что писала Александра Фёдоровна после родов:

       «В 11 часов утра (17 апреля 1818 года – Н.Ш.) я услыхала первый крик моего первого ребёнка. Нике целовал меня… не зная ещё, даровал нам Бог сына или дочь, когда матушка, подойдя к нам, сказала: «Это сын». Счастье наше удвоилось, однако, я помню, что почувствовала что-то внушительное и грустное при мысли, что это маленькое существо будет со временем Императором».

       Почувствовала, а ведь это ещё не было известно. Ведь наследником престола всё ещё был Константин Павлович.

       Дочь поэта Тютчева Анна Федоровна, фрейлина цесаревны Марии Александровны, в своих воспоминаниях писала об императрице: «Император Николай I питал к своей жене, этому хрупкому, безответственному и изящному созданию, страстное и деспотическое обожание сильной натуры к существу слабому, единственным властителем и законодателем которого он себя чувствует. Для него эта была прелестная птичка, которую он держал взаперти в золотой и украшенной драгоценными каменьями клетке, которую он кормил нектаром и амброзией, убаюкивал мелодиями и ароматами, но крылья которой он без сожаления обрезал бы, если бы она захотела вырваться из золочёных решёток своей клетки».

        Г.И. Чулков в своей книге о Николае Павловиче отметил: «Среди серых будней единственным утешением и радостью для великого князя был «аничковский рай», как Николай Павлович называл первые годы семейной жизни, проводимые во время пребывания его в столице в Аничковом дворце».

 

                                         После манёвров в Царском Селе…

       

      В 1819 году после летних манёвров в Царском Селе Император Александр I сказал, что желает отобедать с великокняжеской четой – с Николаем Павловичем и Александрой Фёдоровной. Николай Павлович так описал обед в своём дневнике:

       «В лето 1819 г. находился я в свою очередь с командуемою мной тогда 2-й гвардейской бригадой в лагере под Красным Селом. Пред выступлением из оного было моей бригаде линейное ученье, кончившееся малым маневром в присутствии императора. Государь был доволен и милостив до крайности. После ученья пожаловал он к жене моей обедать; за столом мы были только трое. Разговор во время обеда был самый дружеский, но принял вдруг самый неожиданный для нас оборот, потрясший навсегда мечту нашей спокойной будущности. Вот в коротких словах смысл сего достопамятного разговора.

       Государь начал говорить, что он с радостию видит наше семейное блаженство (тогда был у нас один старший сын Александр, и жена моя была беременна старшей дочерью Мариею); что он счастия сего никогда не знал, виня себя в связи, которую имел в молодости; что ни он, ни брат Константин Павлович не были воспитаны так, чтоб уметь ценить с молодости сие счастие; что последствия для обоих были, что ни один, ни другой не имели детей, которых бы признать могли, и что сие чувство самое для него тяжёлое. Что он чувствует, что силы его ослабевают; что в нашем веке Государям, кроме других качеств, нужна физическая сила и здоровье для перенесения больших и постоянных трудов; что скоро он лишится потребных сил, чтоб по совести исполнять свой долг, как он его разумеет; и что потому он решился, ибо сие считает долгом, отречься от правления с той минуты, когда почувствует сему время. Что он неоднократно об том говорил брату Константину Павловичу, который, быв одних с ним почти лет, в тех же семейных обстоятельствах, притом имея природное отвращение к сему месту, решительно не хочет ему наследовать на престоле, тем более, что они оба видят в нас знак благодати Божией, дарованного нам сына. Что поэтому мы должны знать наперед, что мы призываемся на сие достоинство!

        Вспомним пророчества Авеля о том, что Александр царствовать не восхочет. И каково же впечатление? Напрасно считается, что все без исключения великие князья рвались царствовать. Николай Павлович не постеснялся сказать, что новость поразила до слёз:

         «Мы были поражены как громом. В слезах, в рыдании от сей ужасной неожиданной вести мы молчали! Наконец, Государь, видя, какое глубокое, терзающее впечатление слова его произвели, сжалился над нами и с ангельскою, ему одному свойственною ласкою начал нас успокаивать и утешать, начав с того, что минута сему ужасному для нас перевороту ещё не настала и не так скоро настанет, что может быть лет десять ещё до оной, но что мы должны заблаговременно только привыкать к сей будущности неизбежной.

       Тут я осмелился ему сказать, что я себя никогда на это не готовил и не чувствую в себе сил, ни духу на столь великое дело; что одна мысль, одно желание было – служить ему изо всей души, и сил, и разумения моего в кругу поручаемых мне должностей; что мысли мои даже дальше не достигают…

       Кончился разговор; Государь уехал, но мы с женой остались в положении, которое уподобить могу только тому ощущению, которое, полагаю, поразит человека, идущего спокойно по приятной дороге, усеянной цветами, и с которой всюду открываются приятнейшие виды, когда вдруг разверзается под ногами пропасть, в которую непреодолимая сила ввергает его, не давая отступить или воротиться. Вот – совершенное изображение нашего ужасного положения».

       Здесь казалось бы очень много загадок. Почему Император Александр I, который, как принято считать, любил покрасоваться на парадах и войнах, любил военный мундир, любил почёт и славу, вдруг решил сам отказаться от всего этого, дорогого ему, и, уйдя от дел, обратиться в старца Феодора Козьмича? Напомним, что разгадку предложил выдающийся учёный, талантливый дешифровщик древних текстов Геннадий Станиславович Гриневич. А точнее не он дал нам разгадку, а сам Феодор Козьмич, тайнописи которого расшифровал Гриневич. У того, кого мы знаем под именем Императора Александра, другого выхода просто не было.

       Николай Павлович отметил:

       «С тех пор часто Государь в разговорах намекал нам про сей предмет, но не распространяясь более об оном; а мы всячески старались избегать оного. Матушка с 1822 г. начала нам про то же говорить, упоминая о каком-то акте, который будто бы братом Константином Павловичем был учинён для отречения в нашу пользу, и спрашивала, не показывал ли нам оный Государь?»

 

                                    Тайный манифест и бунт на Сенатской

 

       27 ноября 1825 года в Петербург пришло официальное сообщение о смерти Императора. Все считали Наследником Престола Цесаревича Константина Павловича. И лишь очень узкому кругу людей было известно, что тот ещё два года назад отрёкся от права на престолонаследие. В августе 1823 года Император утвердил Манифест, по которому в случае его смерти трон по старшинству переходил к его брату Николаю Павловичу. Однако, по непонятным причинам Манифест оглашён не был.

       Николай Павлович узнал о Манифесте от матери, но генерал-губернатор Петербурга Михаил Андреевич Милорадович посоветовал во избежание династического кризиса быстро провести присягу Константину, поскольку в столице началось брожение, которое могло вырасти в беспорядки. Тогда Великий Князь Николай Павлович первым присягнул новому Императору, а вслед за ним это сделали войска, правительственные учреждения и население города. Однако, из Варшавы пришло сообщение, что Константин ехать в столицу не собирается и подтверждает свой отказ от Престола. Необходимо было вновь проводить присягу теперь уже Николаю Павловичу.

       Между тем в тайных обществах уже был взят курс на вооружённое выступление против Самодержавной власти в России, а стало быть, и против самой России, которую заговорщики решили пустить с молотка по указке своих европейских хозяев. Восстание намечалось на лето 1826 года, но известие о смерти Императора изменило планы. Заговорщики сочли удобным воспользоваться складывавшейся обстановкой. Поначалу планы были не столь радикальными. Предполагалось, используя смену власти, захватить побольше командных должностей в гвардейских полках. Но когда стало известно о повторной присяге, заговорщики решили действовать немедленно с более решительными целями. Присяга была назначена на 13 и 14 декабря. Причём во второй день, 14 числа, присягали Сенат и высшие правительственные учреждения.

       Вооружённое восстание заговорщики наметили на 14 декабря. Предполагалось вывести войска на Сенатскую площадь и принудить Императора Николая Павловича, ещё не успевшего укрепиться во власти, к введению конституционного правления, отмене крепостного права, ликвидации военных поселений. Разумеется, это были в основном общие слова, поскольку в недрах заговора вынашивались планы гораздо более жестокие – вплоть до физического устранения не только Государя, но и всех членов Царствующего Дома Романовых. Несколько затруднило исполнение планов то, что собрать достаточно сил заговорщики так и не смогли. На площадь вышли всего 3 тысячи солдат и 30 офицеров. Это стало, отчасти, результатом разногласий при дележе власти, которые возникли накануне, отчасти результатом того, что далеко не все верили выдумкам заговорщиков, будто бы надо выступить в защиту Константина Павловича, у которого Николай Павлович отнимает трон. Главари намечали убить Императора, но никто не соглашался стрелять в него. В большинстве своём, как и во всякой безбожной шайке, в руководстве мятежников были трусы, которые стремились к власти, но хотели загребать жар чужими руками. Постыдные продажность и трусость впоследствии проявились в ходе следствия по делу о мятеже.

       Некоторых руководителей мужество покинуло уже утром 14 декабря, до начала восстания. Князь Трубецкой, намеченный в диктаторы, побродив близ Сенатской площади, отправился присягать Николаю Павловичу. Не решились выйти на площадь и Рылеев с Якубовичем.

      Но опасность была слишком велика, ведь часть офицеров и солдат были просто-напросто обмануты. Так солдатам, которые мало разбирались в политике и в терминологии, объявили, что они идут спасать супругу Константина, по имени Конституция и что Николай Павлович власть захватил самовольно. Были среди руководителей восстания и люди достаточно решительные, готовые идти до конца, были и такие, которые не могли свернуть с намеченного пути, повинуясь тёмным силам, тайными слугами которых они были.

       День 14 декабря 1825 года, тяжёлый для России день, день несчастья, как охарактеризовал его сам Николай Павлович, стал для него, едва ступившего на престол, поистине звёздным часом. Ещё за два дня до мятежа, 12 декабря 1825 года, получив сведения о готовящемся выступлении великосветской черни против Самодержавия, Николай Павлович написал князю П.Н. Волконскому в Таганрог: «14 числа я буду Государь или мёртв. Что во мне происходит, описать нельзя».

       Супруге же своей, Александре Федоровне, он сказал:

       – Мы не знаем, что нас ждёт. Обещай быть мужественной и умереть с честью, если придётся умирать.

       Утром 14 декабря 1825 года Николай Павлович обратился к командирам преданных ему частей с короткой, пламенной речью:

       – Вы знаете, господа, что я не искал короны. Я не находил у себя ни опыта, ни необходимых талантов, чтоб нести столь тяжёлое бремя. Но раз Бог мне её вручил, то сумею её защитить, и ничто на свете не сможет у меня её вырвать. Я знаю свои обязанности и сумею их выполнить. Русский Император в случае несчастья, должен умереть со шпагою в руке… Но во всяком случае, не предвидя, каким способом мы выйдем из этого кризиса, я вам, господа, поручаю своего сына Александра. Что же касается до меня, то доведётся ли мне быть Императором хотя бы один день, в течение одного часа я докажу, что достоин быть Императором!».

       Некто Кюстин, состряпавший впоследствии о Николае Первом пасквильную книгу, и тот вынужден был признать величие молодого Государя в тот критический день 14 декабря. Он писал: «Очевидцы видели, как Николай духовно рос перед ними… Он был настолько спокоен, что ни разу не поднял своего коня в галоп. Он был очень бледен, но ни один мускул не дрогнул у него на лице. А смерть ходила около него. Заговорщики указали его, как свою первую жертву».

       Николай Павлович был постоянно в самых опасных местах. Он до последней возможности пытался избежать кровопролития. Лишь упорство самих декабристов, и, конечно, предательский выстрел подонка Каховского в славного героя Отечественной войны 1812 года генерала Михаила Андреевича Милорадовича – заставили отдать приказ на открытие огня.

       Решительные и смелые действия молодого Государя смели с Русской Земли банду заблудших, зараженных чужебесием дворянчиков. Пушкин справедливо отметил, что «мятеж декабристов обличил историческую несостоятельность идеалов, насильственно переносимых на Русскую почву; фальшивые призраки будущего переустройства России на европейский фасон, которыми тешилось незрелое, порвавшее с народными преданиями Русское общество, были разбиты».

       На протяжении всего действа Государь Император был постоянно на линии огня, несмотря на то, что положение его действительно было крайне опасным. Ведь к нему были посланы убийцы. К примеру, Якубович, вооружённый пистолетом, попросил Николая Павловича отъехать в сторону и нагнуться к нему, но вместо того, чтобы выстрелить, для чего он и отзывал в сторонку, пролепетал жалобно:

       – Я был с ними, но пришёл к вам, – и поспешил принести присягу Императору.

       Николай воскликнул:

       – Так идите к мятежникам и уговорите их прекратить бесполезное выступление.

       Якубович пошёл, но совершил новую подлость. Он заявил восставшим, ободряя их и призывая тем самым к продолжению бунта:

       – Держитесь, там все вас сильно боятся, – и, произнеся эту предательскую и лживую фразу, поспешил скрыться, чтобы не быть среди тех, кто должен был вот-вот оказаться под огнём.

       Помощник планируемого диктатора Трубецкого, некто Булатов, вслед за Якубовичем подходил к Николаю Павловичу, бродил рядом, как вспоминал потом, «мучительно, бессильно порывался убить его», но мужества «дворянским революционерам» явно не хватало.

       Известно, кстати, что когда накануне тянули жребий стрелять в Императора, и это выпало Каховскому, тот наотрез отказался, пояснив, что не хочет рисковать жизнью ради того, чтобы все лавры от этого выстрела достались Бестужевым. Каховского прогнали. Но он сам явился 14 декабря на Сенатскую площадь, правда, в гражданской одежде и без оружия, чтобы, видимо, оценить обстановку и окончательно решить, быть ли с восставшими.

Эта омерзительная личность с утраченной ориентацией имела крайне низкие моральные качества. Каховского неоднократно изгоняли из армии за трусость, низость и дурные наклонности, но он каким-то чудом вновь и вновь восстанавливался в службе. Вот и в то утро с лёгкостью снял военный мундир, хотя как раз числился в офицерах. Когда же Николай Павлович направил к войскам генерал-губернатора Санкт-Петербурга генерала от инфантерии Михаила Андреевича Милорадовича, которого все называли «храбрейшим из храбрых», а истинные воины, защитники Отечества, любили и уважали, Каховский пошёл на преступление. В толпе мятежников мало было истинных воинов, в основном её составлял светский сброд, для которого воинская служба казалась престижным времяпрепровождением, а военная форма – предметом для обольщения дам. Тем не менее, в рядах солдат послышалось брожение, когда перед строем появился прославленный генерал – герой Отечественной войны 1812 года, ведь среди старших возрастов было немало участников битв с Наполеоном. И тогда Каховский подбежал к Бестужеву, выхватил у него из-за пояса пистолет, незаметно, со спины, приблизился к Милорадовичу, ударил ножом его коня, а когда граф обернулся, чтобы узнать, в чём дело, выстрелил в упор, смертельно ранив. Командир лейб-гвардии Гренадерского полка генерал Штюллер, увидев это, смело подскакал, чтобы поймать падавшего с коня Милорадовича, но Каховский упредил смертельным выстрелом. Один из современников с горечью писал: «Милорадович и Каховский! Даже неудобно сравнивать эти два имени. Один – прославленный патриот и мужественный воин, второй – фантазёр и государственный преступник, кончивший жизнь на виселице».

       Когда несколько позже Великий Князь Михаил Павлович тоже попытался убедить мятежников сложить оружие, его попытался убить другой бандит – Кюхельбекер. Он уже прицелился в Великого Князя, но тут не выдержали обманутые дворянчиками нижние чины. Три матроса одновременно бросились к мерзкому и коварному чудовищу и выбили у него из рук пистолет.

       Мужественного Государя-витязя окружали мужественные, отважные Русские витязи, и пусть некоторые из них были не Русской крови, они оставались Русскими в душе, сражаясь за Россию до последней капли крови.

       Николай Первый! Его роль в великом прошлом России долгое время затушёвывалась, отчасти, из-за решительного разгрома масонского антироссийского, направляемого с Запада бунта декабристов, объявленного питекантропами от революции выступлением за счастье народное. Когда же это, позвольте спросить, революционеры выступали за счастье народное? За личный карман, за личную власть – другое дело. Но за народ – никогда.

И разве можем мы найти в среде вождей революционных такого, кто готов был рискнуть своей жизнью во имя спасения Отечества и своего народа?

       А ведь 14 декабря дело шло в большей степени не на жизнь, а на смерть. Если бы декабристы победили, началась бы кровавая вакханалия по всей России. Прежде всего, они собирались взяться за истребление Императорской фамилии. К примеру, Пестель, сын «сибирского злодея» (так характеризовал Пушкин отца бунтовщика, прославившегося жестокостью в Сибири), предлагал построить «экономическую виселицу» и повесить на мачте корабля сначала Императора, затем, привязав верёвки к его ногам, Императрицу и Наследника Престола, а затем, в том же духе уже четырех Великих Князей и Великих Княгинь и так до тех пор, пока будет кого вешать. Чем Пестель отличался от комиссаров, истребивших десятки тысяч офицеров в Крыму, тех самых офицеров, которые, поверив их посулам, остались в России? Когда они с наивной доверчивостью к новой власти пришли в указанные в воззваниях пункты регистрации, их арестовали и всех поголовно истребили. Их сажали в баржи и топили в море, их зарывали живыми в землю, их закрывали в бочки с вбитыми вовнутрь гвоздями, и пускали эти бочки с гор. А что делали ельциноиды с защитниками Дома правительства на краснопресненском стадионе?! Об этом написано много. Страшно даже повторять.

       Насколько же выше, неизмеримо выше всякого рода демо- лидеров был Самодержавный Государь Николай Первый. Вот вам и причина его неприятия, причина ненависти к нему со стороны всей этой трусливо демо- своры, к определению коей надо бы ещё прибавить приставку псевдо.

       Николай Первый, поразивший всех своими мужеством и отвагой, писал Великому Князю Михаилу Павловичу:

       – Революция у ворот Империи, но я клянусь, что она в неё не проникнет, пока я жив и пока я Государь милостью Божьей!

      Оценивая мятеж декабристов, он заявлял:

       – Это не военный бунт, но широкий заговор, который хотел подлыми действиями достигнуть бессмысленных целей. Меня могут убить. Каждый день меня пугают анонимными письмами, но никто меня не запугает.

       Пушкин справедливо отмечал, что «мятеж декабристов обличил несостоятельность идеалов, насильственно переносимых на Русскую почву; фальшивые призраки будущего переустройства России на европейский фасон, которыми тешилось незрелое, порвавшее с народными преданями Русское общество, были разбиты».

       Разве Хрущёв, Андропов, Горбачев, Ельцин думали о том, что нужно России и Русскому Народу, что нужно народам, населяющим огромные просторы Державы? Они думали лишь о том, что полезно и выгодно лично им. А Русские Самодержцы заботились о том, что нужно, прежде всего, России. В этом главное отличие всяких там либерализмов и демократий от высшей формы государственного устройства – Православного Самодержавия. И это прекрасно понимал Государь Император Николай Первый, которого можно по праву назвать ревностным продолжателем дела, заложенного святым благоверным князем Андреем Боголюбским, развитого местночтимым Святым Благоверным Царём Иоанном Грозным, названным митрополитом Иоанном Ладожским Игуменом Всея Руси, продолженного Екатериной Великой и Павлом Первым. Очень точны размышления Императрицы Екатерины Великой о республиканстве и демократических преобразованиях, которые пытались навязывать миссионеры тёмных сил Запада:

       «Знайте же, что если ваше правительство преобразится в республику, оно утратит свою силу, а ваши области сделаются добычею первых хищников; не угодно ли с вашими правилами быть жертвою какой-нибудь орды татар, и под их игом надеетесь ли жить в довольстве и приятности.

       Безрассудное намерение Долгоруких, при восшествии на престол Императрицы Анны, неминуемо повлекло бы за собою ослабление – следственно и распадение государства; но, к счастию, намерение это было разрушено простым здравым смыслом большинства.

       Не привожу примера (деления на уделы) Владимира и последствий, которые оно повлекло за собою: он слишком глубоко врезан в память каждого, мало-мальски образованного человека».

Высокую оценку деятельности Екатерины Великой по возрождению и развитию Русской государственности дал один из самых высокочтимых в народе пастырей современности Высокопреосвященнейший Иоанн, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский. В книге «Русь Соборная» он указал на причины падения Русской государственности, отметил, в частности, что Пётр I «не оставил своим преемникам сколь либо стройной системы державного обустройства земли Русской. Разрушено было более, чем создано, тем паче, что многочисленные новации «царя-плотника» далеко не всегда оказывались жизнеспособными, часто умирая, едва успев родиться. Среди наиболее явных недостатков государственного управления Российской Империи выделилось отсутствие института, аналогичного Земскому Собору, инструмента, который помогал бы Самодержцу ощутить острейшие народные нужды, «из первых рук» узнать о том, что тревожит его многочисленных и разнообразных подданных».

        И лишь Екатерина Великая сделала, по мнению о. Иоанна Ладожского, первый серьёзный шаг к возрождению Русской Соборности. Падение Русской государственности, как отметил он, «продолжалось до тех пор, пока  внутриполитическое положение России не стабилизировалось при Екатерине Великой, которая не замедлила воспользоваться этой передышкой, дабы в очередной раз попытаться восстановить разрушенную связь между Царским престолом и широкими народными массами. За время царствования сей Государыни произошли два события, которые несли на себе несомненный отсвет идеи Соборного народного представительства: созыв Уложённой комиссии и реформа местного самоуправления. В её деятельности приняли участие 564 депутата: 28 от правительства, 161 от дворянства, 208 от горожан  (из них 173 представляли купечество), 54 от казаков, 79 от государственных крестьян и 34 от иноверцев…» Иоанн Ладожский отметил, что «можно вполне обоснованно утверждать, что и по составу, и по задачам комиссия, созванная Екатериной II, явилась почти полной копией Земского собора», и что «именно труды этой комиссии помогли Императрице осуществить конструктивную реформу местного самоуправления, в результате которой применительно к новым историческим условиям были восстановлены традиционные для России начала сословной и территориальной организации». Особо отмечено в книге, что именно в этих деяниях Императрицы «своё новое воплощение (пусть неполное, частичное) нашла неистребимая Русская жажда Соборного единения, органично включающего в себя механизмы местного самоуправления как свидетельство полного доверия  Государя к своим верным подданным».

       Русское Православное Самодержавие, как власть от Бога, покоилось на таких великих столпах, каковыми были правления Андрея Боголюбского и Иоанна Грозного, Екатерины Великой и Павла Первого. Именно они, эти Государи, явили миру силу и могущества праведной власти, укрепляющей и возвышающей Державу, преумножающей её территории, численность её населения, поднимающей её международный авторитет. Я написал «Держава», без прибавления «Российская». К сожалению, в наши дни утрачено это священное понятие «Держава» и извращено. Державами в равной мере называют и Эстонию и США, и Грузию и Польшу и прочие страны или ещё точнее – злокачественные странные новообразования, несущие только зло и ничего иного. Говорить Российская Держава, тоже самое, что «масло масленое», ибо Державой правильно именовать Россию и только Россию, одну Россию во всём мире Божьем. Держава – понятие духовное и вытекает из словосочетания: «Удержание Апостольской Истины». На планете Земля есть только одна страна, одно государство, которое имеет великое предназначение, данное Самим Создателем – «Удержание Апостольской Истины». Это государство – Россия. И только России Всевышним дарована праведная «Власть от Бога» – Православное Самодержавие. Только Русский Государь именуется Удерживающим. С изъятием из среды Удерживающего наступает, как учит Церковь, хаос. Только Россия является Удерживающей на Земле. Если бы тёмные силы сумели (что, конечно, невозможно и никогда не случится) изъять из среды (с планеты Земля) Россию, мир бы немедленно погиб в наступившем хаосе и кровавой смуте. 

       Вот такими Удерживающими выступали на протяжении всей истории Русские Государи. Вот таким Удерживающим явился и Государь Император Николай Первый, которого, по мнению многих добропорядочных историков, следовало бы именовать Николаем Великим.

       Ему досталось тяжелейшее наследие, ему досталось общество, до крайности разложенное Императором, которого мы знаем под именем Александра Первого.

       Забвение Православной веры, отрицание основ Самодержавия, французомания, западничество, вольнодумство – всё это махрово расцвело в первой четверти  XIX века и всё это угрожало безопасности Державы, сильной своими национальными традициями, праведным укладом и, конечно, праведной верой предков.

       XVIII век поколебал устои Православного Самодержавия, надломил традиции, внёс раскол в Русское общество. XIX век грозил его разрушить, ибо худшее, что оставил в наследство минувший век, веку новому, аккумулировалось в дворянском заговоре против Православия, Самодержавия, против Помазанника Божьего на Русском Престоле. Это было первое гнусное клятвопреступление, ведь на Московском Земско-Поместном соборе в феврале 1613 года все без исключения сословия Русского общества, весь народ России, вся Россия поклялись верности новой, соборно избранной династии.

       Декабрьский бунт резко отличался от дворцовых переворотов минувшего века тем, что в дворцовых переворотах дворянство, опираясь на гвардию, произвольно меняло Государей, принадлежащих к одной всенародно избранной в 1613 году Династии. Декабристы планировали истребить правящую династию, чтобы установить власть произвола и беспредела, которая бы сделала Россию лёгкой добычей с нетерпением дожидавшихся её раздела между собой западных хищников. Государь Император Николай Первый сорвал подлые и коварные замыслы запада и разгромил передовой отряд тёмных сил запада, чем уберёг Россию от гибели.

       И недаром, Пушкин написал:

 

Нет, я не льстец, когда Царю

Хвалу свободную слагаю.

 

       Императору Николаю Павловичу досталась тяжелейшая эпоха, охарактеризованная Борисом Башиловым предельно точно и сурово:

       «Переломная эпоха, в которую правил Николай Первый, наложила на него неизмеримо тяжёлое бремя. Он правил, когда мировое масонство и руководившее им еврейство, окончательно утвердили своё господство в Америке и Европе.

        Это была эпоха, в которую, по меткому выражению Гоголя, «дьявол выступил уже без маски в мир… Когда «мир был в дороге, а не у пристани, даже и не на ночлеге», не на временной станции или отдыхе». В это время «на развалинах старого мира» села тревожная юность.

        В России это тревожное, родившееся во время наполеоновских войн поколение избрало своим руководителем не Николая Первого, Пушкина, Гоголя, славянофилов, а духовных отпрысков русского вольтерьянства и масонства, декабристов, и своим путём – путь дальнейшего подражания Европе»… Государь избрал более трудный путь: он решил восстановить Самодержавие в России и отказаться от традиций Петровской революции.

       «Вопрос ещё, – сказал однажды Николай Павлович, – хорошо ли сделал Пётр, что отменил некоторые Русские благочестивые обычаи. Не придётся ли их восстановить?»

       Прежде всего, необходимо было восстановить Православное Самодержавие, ведь по точному определению мыслителя, «за время от Петра Первого до Николая Первого у нас не было монархии…»

       Иван Лукьянович Солоневич писал: «Русские Цари и в особенности Царицы, от Петра Первого до Николая Первого были пленниками вооружённого шляхетства и они не могли не сделать того, что им это шляхетство приказывало».

       Период от Петра Первого до Николая Первого Ключевский называл дворяновластием, а Лев Тихомиров писал, что «нельзя обвинять монархию за то, что было сделано во время её небытия».

       Николай Первый однажды сказал маркизу де Кюстину: «Меня очень мало знают, когда упрекают в моём честолюбии; не имея малейшего желания расширять нашу территорию, я хотел бы ещё больше сплотить вокруг себя народы всей России. И лишь исключительно над нищетою и варварством я хотел бы одержать победы: улучшить жизненные условия Русских гораздо достойнее, чем расширяться».

 

                     Отравление Царя ради победы зла.

       

        Мы помним девиз Императора Николая Павловича: «никому – зло». Но Россия была окружена странами зла, а Император – слугами зла. Государь ушёл из жизни 18 февраля 1855 года. Историки, закупленные орденом русской интеллигенции, выдвинули две версии. Первая звучала так: «Император умер от Евпатории в лёгких». Намёк на то, что Русская армия не сумела препятствовать высадке союзников в Крыму. Но этот вывод сделан из вывода, в свою очередь, надуманного и лживого – из вопиющей лжи о неудачах Русской армии в кампаниях 1853 и 1854 годов. Однако, как мы уже выяснили, неудач не было. На Кавказском театре военных действий одержана полная и блистательная победа, на Дальнем Востоке противник отступил, на Балтике и на Белом море успеха врагам России тоже не удалось добиться. Лишь на Дунае Русской армии из-за предательской двурушнической политики Австрии пришлось отойти.

       В Крыму боевые действия шли с переменным успехом, но главной задачи – захвата Севастополя – союзникам выполнить не удалось. Учитывая колоссальное превосходство врага в живой силе и технике, можно сделать твёрдый вывод – Русская армия со своими задачами справилась. И неудивительно, ведь Верховное командование осуществлял сам Император Николай Павлович.

       Но что же произошло? В.Ф.Иванов в книге «Русская интеллигенция и масонство от Петра I до наших дней» писал: «В начале февраля Государь заболел лёгкой простудой. С 7-го по 10-е никаких указаний на развитие болезни не встречается. 10 – 11-го простуда обнаруживается лёгкой лихорадкой и проходит. За последние дни с 12-го февраля здоровье заметно улучшается. Бюллетень за 14 февраля отмечает: «Его Величество ночью на 14-е число февраля мало спал, лихорадка почти перестала. Голова свободна».

Не отмечают никаких ухудшений здоровья и бюллетени за 15 и 16 февраля. В.Ф.Иванов писал по этому поводу: «Смерть явилась для всех окружающих Государя лиц полной неожиданностью. Наследник, Императрица, не говоря уже о придворных, и не подозревали смертельного исхода. До вечера 17 февраля во дворце всё было спокойно, и сам доктор Мандт продолжал уверять, что нет никакой опасности. Могучая натура Императора Николая Павловича могла перенести любую простуду».

       Для всех осталось загадкой случившееся. Впрочем, в траурные дни близким не до разрешения таких загадок. К тому же шла война, и хотя враги России безуспешно пытались сломить Россию, нужно было быть постоянно начеку, ведь союзники всё ещё стояли в Крыму, хотя на штурм Севастополя не решались.

       Обратимся вновь к размышлениям В.Ф. Иванова, открывшего в смерти Императора явный масонский след: «Революционная печать, чтобы очернить светлый образ Императора-Витязя, доказывает самоубийство и участие в этом лейб-медика Мандта, который, по просьбе Государя, дал ему яд. Эту версию пустил в своих записках Пеликан, бывший консулом в Иокогаме, в «Голосе минувшего» за 1914 год (кн. 1 – 3). Пеликан пишет, что вскоре после смерти Императора Николая Павловича Мандт исчез с Петербургского горизонта. По словам Пеликана Венцеслава Венцеславовича (бывшего в своё время председателем Медицинского совета, президентом Медико-Хирургической академии), Мандт дал желавшему во что бы то ни стало покончить с собой Императору Николаю яду… Спрашивается: для чего нужно было посредничество Мандта, когда Император мог отравиться и без его помощи? Психологически это является совершенно невероятным. Зная характер Императора, его благородство, мужество и сознание Святости Царской власти и своего долга, невозможно допустить наличности самоубийства. Глубоко религиозный, верный и достойный сын Церкви Христовой, Православный Император не мог совершить такого греха».

       Как видим, В.Ф. Иванов подтверждает выводы, которые напрашиваются сами собой. Да разве мог Император Николай Павлович бросить Россию в столь трудный час, разве мог взвалить на неокрепшие ещё плечи Наследника Престола столь тяжкий груз государственного управления? Ведь он сам, как Государь, как Верховный Главнокомандующий до самой последней минуты держал в своих руках рычаги управления войсками на всех театрах военных действий.

       «Непоколебимая твёрдость Царя и Воина, – отметил далее автор, – мысль о важных обязанностях Монарха, которые он свято исполнял в течение 30 лет, наконец, нежная любовь к своему семейству исключают всякое предположение о самоубийстве. Император Николай Павлович умирал истинным христианином и витязем. Он исповедался и приобщился Святых Таин. Призвал детей и внуков, простился с Императрицей и семейством и сказал им всем утешительные слова, простился с прислугой и некоторыми лицами, которые тут находились».

       Наследнику Престола он сказал: «Мне хотелось принять на себя всё трудное, всё тяжкое, оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое. Провидение судило иначе. Теперь иду молиться за Россию и за вас! После России я люблю вас больше всего на свете!»

      Император Николай Павлович ушёл из жизни 18 февраля 1855 года в 12 часов 20 минут. В.Ф. Иванов считал, что загадка его смерти получает полную ясность, если сопоставить все обстоятельства, в том числе и положение на театрах военных действий и указал, что виновником смерти Государя является масонский заговор: «При изучении последних дней жизни Императора Николая наталкиваемся на странное обстоятельство: слух о смерти от простуды был пущен и поддерживался масонами Адлербергом, министром двора, и князем Долгоруковым, комендантом Императорской главной квартиры. Далее, в ночь с 17-го на 18-е, во дворце на ночь оставались поблизости Государя граф Адлерберг и лейб-медик Мандт, которые унесли в могилу тайну смерти Императора».

       Отравление было единственным способом устранить Государя, который уже почти повернул ход войны в катастрофическом для союзников направлении. К сожалению, Император был слишком благороден и доверчив – он не допускал и мысли, «что его могут обмануть и предать на мученическую смерть». Смерть от отравления – мучительна… Ещё более мучительной она была для Императора, осознававшего, что он оставляет Россию в трудный для неё час борьбы с шакальими стаями ублюдков, испокон веков зарившихся на её богатства.

         Едва он ушёл из жизни без всяких к тому причин, клеветники принялись за дело. Так уже наш современник (из нынешнего ордена русской интеллигенции) А. Смирнов написал:

        «Самоубийство Императора являлось наиболее подходящим способом разрешения всех противоречий, личных и государственных. В этом убеждаешься, когда знакомишься с воспоминаниями Ивана Фёдоровича Савицкого, полковника Генерального штаба, адъютанта Цесаревича Александра».

       Чем же мнение Савицкого привлекло историка? Да тем, что тот был активным участником антирусского восстания 1863 года против Престола, против Самодержавной власти, против России и потом скрывался в Европе. Именно на этом основании он почитался «осведомлённым», ибо являлся предателем Родины. А выдумки предателей, подобных Курбскому и Савицкому, всегда в чести у историков, ненавидящих Россию.

       Но можно ли считать беспристрастным такого современника Николая Павловича, который отзывался о нём, Императоре, следующим образом: «Тридцать лет это страшилище в огромных ботфортах, с оловянными пулями вместо глаз безумствовало на троне, сдерживая рвущуюся из кандалов (?) жизнь, тормозя всякое движение (особенно по железной дороге?), расправляясь с любым проблеском свободной мысли, подавляя инициативу, срубая каждую голову, осмеливающемуся подняться выше уровня, начертанного рукой венценосного деспота…» И далее в том же духе. Какой же инициативе помешал Император? Повесить Царскую фамилию? Пустить в распыл Державу? Поддаться иностранным ворогам, жаждущим Русских земель? Помешал крепостникам, с «проблеском свободной мысли» ещё крепче взгромоздиться на шее своих рабов?

       Савицкий ненавидел Русского Самодержца. Ему был дорог и близок «немец Мандт» – личный враг Государя, которому Николай Павлович, будучи благородным и честным сам, доверял. Историк А. Смирнов, сам того не понимая, доказывает обратное тому, что хотел доказать – доказывает, что Император умер не от болезни, что к середине февраля он практически излечился от сильной простуды. И вдруг последовали внезапное ухудшение здоровья и смерть… Объяснение случившегося даётся со слов проходимца Мандта, бежавшего из России сразу же после кончины Императора за границу. Почему же он, личный враг Государя, вдруг сбежал? Оказывается, опасался, что его заподозрят в отравлении. Объяснение, прямо скажем, рассчитано на полных идиотов. Честному человеку, невиновному человеку нет оснований бояться того, чего боялся Мандт. Между тем, уже за границей, где Мандт устроился очень недурно, осыпанный материальными поощрениями за выполнение задачи, он заявил, что Император приказал ему, личному врачу, принести яд. На возражения же грозно повторил своё приказание. В чём была угроза? Да в том, оказывается, что Николай Павлович пообещал добыть яд своим путём, если его не доставит врач. Каким же это путём? Все медикаменты находились в ведении лейб-медика. И какое видит историк разрешение противоречий? Дезертирство, подобное тому, что совершил Благословенный, внезапно оставив престол и тем самым создав революционную ситуацию, которой и воспользовались государственные преступники, именуемые декабристами?

       Всё это ещё раз подтверждает верность выводов В.Ф. Иванова о том, что в трудный для России час, в момент ожесточённой борьбы против объединённых сил Европы, которая, кстати, укрыла и Мандта, и Савицкого, такой Самодержец, как Николай Первый, не мог пойти на самоубийство, противоречившее не только его вере, но и его взглядам, и убеждениям.

       Но, к счастью, не все историки бесчестны в освещении жизни великого Православного Самодержца: Борис Башилов указал: «Николай Первый обладал ясным, трезвым умом, выдающейся энергией. Он был глубоко религиозный, высоко благородный человек, выше всего ставивший благоденствие России». Французский дипломат, живший в Петербурге, писал: «Нельзя отрицать, что Николай Первый обладал выдающимися чертами характера и питал лучшие намерения. В нём чувствуется справедливое сердце, благородная и возвышенная душа. Его пристрастие к справедливости и верность данному слову общеизвестны».

 

                 «Тебя потомство лишь сумеет разгадать…»

 

       Маркиз де Кюстин при встрече с Николаем Первым сказал ему: «Государь, Вы останавливаете Россию на пути подражательства и Вы её возвращаете ей самой».

       Император ответил ему:

       «Я люблю свою страну и я думаю, что её понял, я Вас уверяю, что когда мне опостылевает вся суета наших дней, я стараюсь забыть о всей остальной Европе, чтобы погрузиться во внутренний мир России». Маркиз спросил: «Чтобы вдохновляться из Вашего источника?» – «Вот именно. Никто не более Русский в сердце своём, чем я!». Император прибавил к сказанному: «Меня очень мало знают, когда упрекают в моём честолюбии; не имея малейшего желания расширять нашу территорию, я хотел бы ещё больше сплотить вокруг себя народы всей России. И лишь исключительно над нищетою и варварством я хотел бы одержать победы: улучшить жизненные условия Русских гораздо достойнее, чем расширяться… Лучшая теория права – добрая нравственность, и она должна быть в сердце не зависимой от этих отвлечённостей и иметь своим основанием религию».  

       Фрейлина Тютчева точно выразила задачи Императора, который, по её словам, «считал себя призванным подавить революцию – её он преследовал всегда и во всех видах. И действительно, в этом есть историческое призвание Православного Царя».

       Профессор К. Зайцев дал такую характеристику Императору: «Он не готовился царствовать, но из него вырос Царь, равного которому не знает Русская история. Николай Первый был живым воплощением Русского Царя. Как его эпоха была золотым веком Русской культуры, так и он сам оказался центральной фигурой Русской истории. Трудно себе представить впечатление, которое производил Царь на всех, кто только с ним сталкивался лицом к лицу. Толпа падала на колени перед его властным окриком. Люди ни в коей мере от него не зависящие, иностранцы, теряли самообладание и испытывали всеобщее, труднообъяснимое, а для них и вовсе непонятное, поистине мистическое чувство робости, почтения. Мемуарная литература сохранила бесчисленное количество свидетельств такого рода».

       Судьба Николая I, история его царствования, как впрочем, и многие другие страницы Российской истории, представлялись и до сих пор представляются в исторической литературе тенденциозно – не с точки зрения интересов страны и народа, а лишь с позиций господствующих идеологий. Георгий Чулков в книге «Императоры» отмечал, что «панегириков Царствования Николая I было мало, больше было страстных хулителей». Да и понятно, ведь Император был противником либерализма и отстаивал иерархию ценностей в обществе. Он был сторонником законности, подавил выступление бунтовщиков на Сенатской площади. Этого ему простить не могли те, для кого Россия была не Родиной, а лишь местом «ловли счастья и чинов». Но почему же до сих пор преобладает в литературе ложное представление об Императоре?

       Конечно, если всякий мирный период в истории России считать «консервативностью» и «застоем», если всякую революционность, то есть антигосударственность считать прогрессивностью, тогда Император Николай Павлович действительно «консерватор». Но наш жестокий век, казалось, уже должен убедить, что отстаиваемая Государём самодостаточность Государства есть дело праведное, что консерватизм – есть дело праведное и полезное для государства, ведь, как указывал Иван Лукьянович Солоневич, «Россия падала в те эпохи, когда Русские организационные принципы подвергались перестройке на западно-европейский лад».

       Свободный выход России из Чёрного моря, наши успехи на Балканах, авторитет России во всём мире, что теперь так трудно возвратить после десятилетия чёрного ельцинизма, разве это не дороже для страны и народа, чем «прогрессивный» либерализм? Разве не дороже то, что Императору Николаю I удалось удержать Россию над пропастью революции, которая в XIX веке потрясла всю Европу.

       Огромная заслуга Императора в том, что он отстоял Великую Россию и надолго отодвинул великие потрясения. В этом смысле те идеалы, которые он исповедовал и проводил в жизнь, злободневны и ныне, в чём мы уже убедились. Как показывает сам ход истории, нынешняя жизнь в «усечённой» с помощью демократических «преобразований» России не дала обещанного благополучия, а напротив, принесла неисчислимые беды народам, жившим согласно и дружно на Советской Земле, в Советском Союзе. А Советский Союз по территории соответствовал Российской Империи. Теперь вот украинные политиканы, воспользовавшись тем, что украинные Российские области стали называться Украиной, запретили словосочетания: «Ехать на Украину», «Жить на Украине», «Отдыхать на Украине», к чему уже все привыкли. Они велят говорить: «Жить в Украине», Ехать в Украину», чтобы вытравить из сознания людей, что Украины – это та же Русь, только Малая Русь или Малороссия. Глупо же звучит: «Жить в окраине города или посёлка», «Ехать в окраину деревни». Столь же смешно звучит: «Ехать в Украину» и так далее в том же духе! Я думаю, ездить нужно всё же на Украину, то есть к своим братьям на окраину Российской Империи, которая ещё возродится в новом, могущественном качестве под скипетром Русского Православного Царя.

       Эпоха Императора Николая I характеризовалась жесточайшей и упорной борьбой между сторонниками развития России по Самодержавному, Православному, национальному пути, проложенному Святым Благоверным князем Андреем Боголюбским и местночтимым Святым Благоверным Царём Иоанном IV Васильевичем Грозным, Императрицей Екатериной Великой и Императором Павлом I и так называемыми «западниками», идейными последователями запрещённого в 1826 году масонства, стремившимися сделать Россию сырьевым придатком своего обожаемого Запада. Заслуга Императора в том, что, как отмечали мыслители, стоявшие на патриотических позициях, после подавления бунта декабристов и запрещения масонства, Русские Цари перестали быть источниками европеизации России, подобно Петру I и Анне Иоанновне, распустившей «бироновщину», и Петра III. Они стали на путь возвращения к Русским традициям, беспощадно выкорчеванным в эпоху Петра и «бироновщины».

       Иван Александрович Ильин писал: «Император Николай I остановил Россию на краю гибели и спас её от нового «бессмысленного и беспощадного бунта». Мало того, он дал русской интеллигенции срок, чтобы одуматься, приобрести национально-государственный смысл и вложиться в подготовленные реформы Александра II. Но она не использовала эту возможность».  

          Выдающийся русский учёный Александр Евгеньевич Пресняков (1870 – 1929) в книге «Российские Самодержцы» писал: «Время Николая Первого – эпоха крайнего самоутверждения Русской Самодержавной власти в ту самую пору, как во всех государствах Западной Европы монархический абсолютизм, разбитый рядом революционных потрясений, переживал свои последние кризисы. Там, на Западе, государственный строй принимал новые конституционные формы, а Россия испытывает расцвет Самодержавия в самых крайних проявлениях его фактического властвования и принципиальной идеологии. Во главе Русского Государства стоит цельная фигура Николая Первого, цельная в своём мировоззрении, в своём выдержанном, последовательном поведении. Нет сложности в этом мировоззрении, нет колебаний в этой прямолинейности. Всё сведено к немногим основным представлениям о власти и государстве, об их назначении и задачах, к представлениям, которые казались простыми и отчётливыми, как параграфы воинского устава, и скреплены были идеей долга, понятой в духе воинской дисциплины, как выполнение принятого извне обязательства».

       Вспомним, что в самом начале своего царствования, 14 декабря 1825 года Николай Павлович сказал: «Я не искал Престола, не желал его. Бог поставил меня на этом месте, и пока Богу угодно будет оставить меня тут, буду исполнять долг свой, как совесть велит, как убеждён, что должно и нужно действовать».

      Графиня А.Д. Блудова писала по поводу этих слов Государя: «Такое убеждение, такая воля христианская руководила им с первой минуты, и никогда доныне не изменял он своего образа мыслей. Эта тёплая вера, однако, не увлекала его в мистические экстазы, но сильно и непоколебимо привязала к родной Православной Церкви, и с любовью к ней слилась у него и горячая любовь к Отечеству, любовь ко всему Русскому, всегдашняя готовность жертвовать собою, жертвовать своею жизнью за спокойствие, за величие, за славу России. Сколько раз он доказывал это, принадлежит рассказать историку; мы только напомним о маловажных, ежедневных доказательствах приверженности его ко всему родному. Привычка говорить по-русски, даже с женщинами (дотоле неслыханное дело при Дворе), любимый казацкий мундир, им первым введённый в моду, привычка петь тропари праздничные и даже всю обедню вместе с хором в церкви – это одно мелочи; но модные дамы времён Александра рассказывают, какое это сделало впечатление, как удивило, как показалось странным, причудливым и какой сделало поворот в гостиных, в последствии и в семейной жизни, и в воспитании, и мало-помалу разбудило народное чувство и дало повод тому стремлению возвращаться ко всему строю отечественному, которое нынче слишком далеко увлекает иных и даже доходит до смешного руссицизма. Разумеется, всему есть границы; но мы должны сознаться, что замечательнейшая черта нашего времени есть сильное, может, чрезмерное чувство народности, привязанность к обычаям и к языку родного края, какое-то, так сказать, притяжение, влекущее друг к другу единородные племена. Но это чувство было усыплено, появлялось разве между некоторыми учёными или литераторами и вовсе не замечено было большинством; Николай Павлович при самом восшествии на престол первый у нас показал пример, и поколение, при нём возросшее, уже далеко отступило от инородных мнений и с любовью и рвением старается о всём родном. В своих привычках и привязанности ко всему национальному Николай Павлович опередил своих современников и показал то предчувствие нужд и стремлений своего века, о которых мы упоминали как о черте отличительной для людей, избранных Провидением и посылаемых Им во дни великих переворотов общественных».

       Аполлон Майков посвятил Государю стихотворение «Коляска», которое является лучшим апофеозом его царствования:

              

Когда по улице, в откинутой коляске,

Перед беспечною толпою едет Он,

В походный плащ одет, в солдатской медной каске,

Спокоен, грустен, строг и в думу погружён,

В Нём виден каждый миг Державный повелитель,

И вождь, и судия, России промыслитель,

И первый труженик народа Своего.

С благоговением гляжу я на него,

И грустно думать мне, что мрачное величье

В Его есть жребии: ни чувств, ни дум Его

Не пощадил наш век клевет и злоязычья!

И рвётся вся душа во мне ему сказать

Пред сонмищем Его хулителей смущённым:

«Великий человек! Прости слепорождённым!

Тебя потомство лишь сумеет разгадать,

Когда История пред миром изумлённым

Плод слёзных дум Твоих о Руси обнажит.

И, сдёрнув с Истины завесу лжи печальной,

В ряду земных царей Твой образ колоссальный

На поклонение народу водрузит».

 

        И заключил свои поэтические мысли фразой: «Как сказал один молодой человек: «Государь такой Русский, что нельзя и вообразить себе, что в нём даже одна капля чужестранной крови». Дай Бог нам ещё долго сохранить его! На него точно можем мы положиться и знаем, что он никогда нам не изменит, как не изменит ему никогда его родная Русь!»

 

 

 

        В заключении нельзя не вернуться ещё раз к супружеским отношениям Императора Николая Павловича и Александры Фёдоровны.

        Все биографы и современники отмечали, что брак был счастливым, что Николай Павлович обожал свою супругу. Он постоянно старался делать какие-то сюрпризы. В ту пору было принято назначать шефами полков великих князей и даже великих княгинь. А уж императрица тем более была шефом, причём Кавалергардского полка. И вот однажды в Петергофе, когда полк был построен, чтобы отдать почести Императору и шефу полка Императрицы, Николай вышел раньше, встал во главе полка и командовал им, словно его командир.

       Великая княгиня Ольга Николаевна вспоминала: «Мама впервые, как шеф этого полка, принимала парад. Она была польщена и сконфужена, когда папа скомандовал «На караул!» и полк продефилировал перед ней. Это было неожиданно и ново. Папа умел придать нужное обрамление вниманию общественности по отношению к своей супруге, которую он обожал».

       Сколь-нибудь серьёзных данных о «любовных похождениях» Императора не существует. Есть пасквили, которые сочинены Герценом и Огарёвым, но в большей степени всё-таки Герценом. Но о таковых можно сказать словами Павла Чичагова, опровергающего сплетни о Екатерине Великой, что они судят за то, за что должны бы в первую очередь краснеть сами. То есть достаточно фактов о нечистоплотности в вопросах любви обоих пасквилянтов. Как можно верить Герцену, ненавидевшему не только Русской Православное Самодержавие, но и саму Россию? Герцену, который пустился в пляс, когда узнал о смерти Николая Первого.

       Леонид Выскочков, автор целого ряда книг о Николае Первом, и в том числе книги серии ЖЗЛ, показал всю низость и глупость клеветников:

       «Представители революционно-демократических кругов привычно обвиняли Николая Павловича к домогательствам по отношению к женщинам, циничности, двуличии, лицемерии, отказывая ему в то же время в подлинной страсти. «Я не верю, – писал А. И. Герцен, – чтоб он когда-нибудь страстно любил какую-нибудь женщину, как Павел Лопухину, как Александр всех женщин, кроме своей жены; он пребывал к ним благосклонен, не больше».

       Впрочем, гораздо большего доверия вызывают воспоминания Александры Осиповны Смирновой-Россет. К примеру, она привела расписание дня Императора:

       «В девятом часу после гулянья он пьёт кофе, потом в десятом сходит к императрице, там занимается, в час или в час с половиной опять навещает её, всех детей, больших и малых, и гуляет. В четыре часа садится кушать, в шесть гуляет, в семь пьёт чай со всей семьей, опять занимается, в десятого половина сходит в собрание, ужинает, гуляет в одиннадцать, около двенадцати ложится почивать. Почивает с императрицей в одной кровати».

       Александра Осиповна задавала вопрос пасквилянтам и сплетникам:     

       «Когда же царь бывает у фрейлины Нелидовой?..» И прибавляла, что он был «идеальным мужем и отцом».

       И вот этот человек, любящий муж, примерный отец и, что главное, поистине великий Государь, отравлен врагами России. Как пережила кончину обожаемого ею супруга Александра Фёдоровна? Современники отмечают, что она едва смогла оправить от нервного потрясения, сильно изменилась внешне. На неё навалились болезни, стало быстро портиться зрение. Пришлось выезжать за границу на лечение, но жить вне России она уже не могла. Ненадолго пережив супруга, она скончалась в 1860 году. Было ей 62 года…



Ленты новостей