Век Золотой Екатерины

Николай Шахмагонов. 

Век Золотой Екатерины

(главы из романа)

Пролог. Иван Бецкой - сын князя Трубецкого

Часть первая. Отец.

Глава первая. Нарвский позор

 

       Разбудил резкий окрик на непонятном языке.

       И тут же, вторя ему, прозвучал другой, на довольно сносном русском:

       – Кто здесь генерал Трубецкой? Встать

.

       Князь Иван Юрьевич Трубецкой приподнялся с брошенной на холодный пол еловой подстилки, и с трудном встал на ноги. В полумраке сарая, в котором разместили пленных, было видно, как его сотоварищи с тревогой наблюдали за происходящим. Окрик разбудил всех.

       В дверях стоял шведский офицер, рядом с ним два солдата с ружьями на изготовке. За их спинами прятался ещё кто-то в штатском. В помещение, где содержались русские пленные, шведы входили с опаской.

       Трубецкой сделал шаг к двери, сказал с вызовом, дерзко глядя на пришельцев:

       – Ну я, князь Трубецкой. С кем имею честь?

       Офицер, метнув на Трубецкого пристальный взгляд, что-то сказал по-своему. Тот, что выглядывал из-за спины офицера, перевёл:

       – Следуйте за мной!

       На улице было ветрено, косой дождь, временами сдабриваемый хлопьями снега, бил в лицо. Вот в такую же промозглую ночь поздней осени, когда всё скрыла темень, хоть глаз коли, когда снег с дождём не переставали ни на минуту, ударил по русским войскам, осаждавшим крепость Нарву, шведский отряд под командованием короля Карла XII.

       И отряд то невелик – всего тысяч 6 – да сколочен он был по-боевому, а многочисленное русское войско, приведённое в эти глухие края, к крепости, окружённой лесами, болотами, хоть и превосходило его многократно, но было изнурено долгой и бесполезной осадой, голодом, холодом, да к тому же дезорганизовано бегством предводителя.

       Предводителем же был сам царь Пётр, который, едва узнав о том, что шведский король Карл XII двигается на выручку осаждённым гарнизонам крепостей Нарва и Ивангород, бросил свои войска и поспешно удрал, пояснив своим подчинённым, что едет за подкреплениями.

      Даже военного совета не собрал. Что бы он мог сказать на военном совете русским генералам? Иноземным залётным генералам, которых было в войсках около сорока, да и командующему – герцогу де Кроа, и говорить ничего не надобно. Они своё дело крепко знали – все, во главе с герцогом, тут же бежали из-под крепости вслед за царём. Бежали, кто куда, но в основном, конечно, к шведам. И сразу возник хаос, сразу началась паника, ведь слухи, распускаемые лазутчиками шведского короля, достигли цели в создавшейся обстановке мгновенно.

       Вслед за иноземными генералами стали разбегаться целыми полками и солдаты. Но дивизия генерала Трубецкого, подобно очень немногим частям и соединениям, не оставила своих позиций. Трубецкой лишь развернул часть сил, чтобы прикрыть направление вероятного удара войск Карла XII. И грянул жестокий бой. Полки дивизии стояли твёрдо, несмотря на численное превосходство врага, действовавшего против них.  Но соседи бросили свои позиции, и враг зашёл во фланг и тыл.

        Не помогла и круговая оборона. Враг использовал артиллерию. Артиллерия русских была практически небоеспособна. Перед самой войной царь Пётр закупил у шведов, с которыми собирался воевать, орудия и боевые заряды. Абсурдность покупки выяснилась уже при первых бомбардировках осаждённой крепости. Ядра не долетали до стен Нарвы. И пушки оказались никудышными, и боевые заряды к ним негодными.

       Трубецкой управлял боем до последнего. Близкий разрыв опрокинул его на землю и погрузил в небытие. Очнулся он уже в плену. Его заставили встать и толкнули к уже выстроенным в шеренгу пленным офицерами и генералам. На некоторых белели повязки – на руках, на головах…

        Пленных погнали в сторону тракта, который вёл от крепости в глубь Швеции. И начался тяжёлый изнурительный марш в колонне пленников шведского короля.

        Трубецкой ощупал себя, насколько это можно было сделать в движении. Ран не было. Только контузия. Сразу возникла мысль – бежать. Но как бежать? В такую-то погоду? Как найти дорогу на незнакомой местности, в чужом краю, где ни у кого не спросишь подсказки.

        Он не оставил эту мысль полностью, просто решил осмотреться, оценить обстановку. На первых переходах пленных никто не трогал. Кормили сухарями с водой, запирали в каких-то амбарах или сараях, если таковые попадались на пути, а то и просто оставляли в открытом поле, окружая солдатами с угрожающе направленными на них ружьями.

       И вот вдруг, когда загнали офицеров и генералов в какой-то сарай, затребовали почему-то именно его, князя Трубецкого. Видно выясняли, кто он, узнали, что генерал, командир дивизии.

       Привели в небольшой, но довольно приличный дом. Велели остановиться в прихожей. Офицер скрылся за дверью, но тут же появился снова, указав жестом Трубецкому, чтобы вошёл.

        Трубецкой переступил порог. В просторной, освещённой свечами комнате было несколько шведских генералов. Один из них, видимо, старший, указал на стул возле обычного тесового стола. Явно здесь был не штаб и не пункт управления. Скорее дом зажиточного шведа на маршруте движения, в который и прибыл генерал с какой-то, пока непонятной Трубецкому целью.

        Генералы сидели на широкой лавке, вытянутой вдоль стены.

        – Вы Трубецкой? – спросил один из них.

        Переводчик, сопровождавший от сарая, перевёл вопрос.

        – Да, я генерал, князь Трубецкой, – ответил Иван Юрьевич, смело глядя в глаза спрашивавшему.

        – Его величество король поручил мне с вами разговор. Он знает, что с победоносными шведскими войсками сражалась только ваша дивизия…

        – Не одна моя дивизия, – возразил Трубецкой.

        – Ваша дивизия сражалась лучше других, оказавших нам сопротивление.

        – Я выполнял свой долг, – сказал Трубецкой, ещё пока не понимая, к чему клонит шведский генерал, который не посчитал нужным представиться, а просто заявил, что прибыл по поручению самого короля.

         Мелькнула даже мысль, что за это самое сопротивление его казнят. Но шведский генерал в следующую минуту буквально ошарашил князя своим заявлением:

         – Его величество король поручил мне предложить вам, генерал, поступить к нему на службу. Вы хороший командир, вы – настоящий командир. Если вы дадите согласие, мы немедленно выезжаем в ставку для встречи с его величеством. Король примет вас лично.

         Трубецкой с удивлением посмотрел на шведского генерала. Тот спрашивал серьёзно, но и русский князь, потомок Ольгердовичей, сражавшихся вместе с Дмитрием Донским на поле Куликовом, происходивший из славного рода воинов, мог ответить только отказом. Только ведь это слишком просто. Не лучше ли было поиграть с врагом и, Бог даст, использовать для побега пустую для князя, но обнадёживающую для шведов говорильню.

         Нельзя сразу давать надежды, но нельзя сразу и отказываться наотрез. Время, выиграть время. Пусть уговаривают.

          Одно удивляло, почему выбрали именно его? Какие дальние цели в этой игре? Князь ответил, что предложение слишком неожиданно. И не по адресу, ведь он – русский князь, род которого знаменит в России. Его род мог вполне оказаться на троне в 1613 году, поскольку предок его князь Дмитрий Трубецкой был кандидатом на выборах во время Московского Земско-Поместного Собора.

         Офицер что-то сказал переводчику и тот заговорил в более уважительном тоне, нежели прежде, причём, назвав Трубецкого князем, а не только генералом:

         – Его величеству королю Карлу двенадцатому известна родословная князя Ивана Юрьевича Трубецкого. Известно, что его пращур князь Дмитрий Трубецкой отличился при освобождении Москвы от поляков. – Он сделал паузу и сказал с нажимом: – От поляков, врагов России, с которыми Швеция ныне ведёт войну. Но известно и то, что на том же соборе среди кандидатов был и королевич Карл Филипп, сын шведского короля Карла девятого.

      – Да, я знаю о том, – кивнул Трубецкой. – Но это не меняет дело. Я присягал русскому царю!

      Князь Иван Юрьевич выбрал в своих ответах такой тон, который бы мог дать надежду шведскому генералу. Пусть думает, что он, князь, не совсем уверен, надо ли стойко стоять на своём. В каждую фразу – побольше сомнений. Главное – ничего не обещать твёрдо, не давать обязательств и ничего не подписывать.

       Постепенно он начинал догадываться, к чему клонит шведский генерал. Видимо, склонить в свою пользу того, чей предок мог стать царём в тринадцатом году, было для него важно. Не ради ли очередной смуты в России. А смута – залог успеха любой агрессии.

       – Скажите, князь, – неожиданно заговорил на довольно чистом русском языке один из шведских генералов: – Разве вы не догадываетесь, что на русском престоле находится не Пётр Алексеевич? Разве не удивили вас некоторые моменты? Разве не удивило поведение царя после возвращения из поездки в Европу?

        Трубецкой пристально посмотрел на говорившего. Кто он? Почему так хорошо знает русский язык? Войсковой генерал или дипломат? Вот так… Плен оборачивался изощрённой дипломатией. Князь не торопился с ответом. Поспешишь – проиграешь. Пока он ощущал некоторое своё превосходство в споре. Он не допускал и мысли о предательстве. Его противники допускали такую мысль, надеялись, что князь, попавший в безвыходное положение, дрогнет. Ну а для того чтобы он дрогнул, были припасены убийственные факты. Но и шведы не спешили выкладывать все факты сразу. Если бы князь тут же с радостью согласился перейти на службу шведскому королю, это было бы победой над ним, но победой весьма сомнительной. Можно было узреть какую-то хитрость, далеко идущие планы. Понятно, что разбежались четыре десятка петровских генералов, нанятых за рубежом. Их задача – денег заработать, и при этом остаться целыми и невредимыми. Для них Россия – источник доходов. Для русского князя Трубецкого она – родной дом, Отечество.

       Но ведь его Отечество в большой опасности, ибо управляет им правитель, кровавый и жестокий. Шведская разведка приносила известия о том, в какой ужас привёл Россию этот самый царь своей изуверской казнью стрельцов. Швеция – сосед России. Сосед неспокойный. Сколько войн уже было в истории. А сколько ещё будет – впрочем, о том, сколько их будет, никто не мог знал.

       Отношения России и Швеции вовсе не дело только русских и шведов. Сколько интересов европейских стран завязано на этих отношениях!

       Пауза затянулась, и шведский генерал, вступивший в разговор, сказал:

       – Вы не заметили, что царь ваш подрос во время поездки по Европе больше чем на два вершка?

       И поскольку Трубецкой продолжал молчать, генерал продолжил:

       – Вы, князь, не обратили внимание на то, что вместо планируемых нескольких недель царь пробыл в Европе более года, что ещё из Европы он отправил распоряжение постричь в монастырь свою супругу царицу Евдокию? А вас не удивило то, что из всего посольства остался при царе лишь один Меншиков. Неужели это вас не навело на мысли о том, кто вернулся из Европы? И отчего вдруг восстали против царя стрельцы? Почему не приняла его родная сестра Петра Алексеевича царевна Софья Алексеевна?

       Вслушиваясь в этот длинный монолог, Трубецкой поражался осведомлённости шведа о делах в России. У князя и без этого монолога возникали некоторые свои вопросы и раньше. Возникать возникали, да только он гнал их от себя, потому что не мог найти ответа, а искать этот ответ было опасно, очень опасно. Вон, стрельцы уже испытали на себе царский гнев, да какой? Нет, не русским, далеко не русским был тот страшный гнев. Этого Трубецкой не заметить на мог. Такой жестокости, которую продемонстрировал царь Пётр, Россия ещё не знала. Бывали казни, приходилось отправлять в мир иной приговорённых к смерти, но чтоб казнь доставляла наслаждение царю – такого не случалось прежде.

       В эти минуты Трубецкой думал не только о том, что слышал от шведского генерала, но и о том, какова должна быть его личная реакция на все эти слова. Нужно было переиграть. И он, всем видом показывая интерес к услышанному, воскликнул:

       – Я многое замечал. И мне многое до сих пор не ясно.

       Кажется, шведы клюнули на эти слова. Старший среди шведских генералов спросил через переводчика, готов ли Трубецкой послужить России под знамёнами шведского короля? Хитро задан вопрос – не предать Россию, а послужить её?!

        – Я поражён тем, что видел сам и тем, что услышал сегодня. Дайте мне подумать, – и повторил для пущей важности, разыграв некоторую растерянность: – Я ошеломлен, я поражён…

        Он, произнося эту фразу, не слишком играл – он действительно был ошеломлён, но не только тем, что услышал, поскольку говорили пока о том, что и сам он, действительно, не мог на замечать прежде. Единственной целью по-прежнему оставался побег, и князь мучительно думал, возможен ли он, и, если возможен, каким образом его осуществить.

        – Даю вам время подумать, – сказал через переводчика старший из шведов. – Время на размышления – дорога до Стокгольма. Завтра вас ждёт переход до Ревеля. Оттуда путь к Стокгольму. Там вас разместят на окраинах шведской столицы. Там я приду за ответом. И помните, его величество король ждёт вашего решения! Никаких иных способов возвращения в Россию у вас нет и не будет.

        «Разместят на окраинах Стокгольма, – мысленно повторил Трубецкой. –

 Что это даст? Усыпить бдительность и бежать? Но каким образом добраться до своих? Нет, это потом. Главное вырваться из плена, а там… Там уж как придётся».

       В эти минуты он даже не думал, сколь сложна для побега сама дорога из Швеции в Россию.

        На пути назад, в сарай, куда его вели шведские конвоиры, Трубецкой от возбуждения, не заметил промозглого ветра, снега с дождём. Их словно и не чувствовалось, хотя погода не изменилось нисколько. Он был сосредоточен на своих мыслях, всё постороннее отошло далеко на задний план.

         Конечно, он далеко не так наивен, каким сумел-таки, видимо, показаться шведам. Конечно, он прекрасно понимал, что всё сказанное ему, сказано врагами, с которыми вело войну Отечество Российское, именно Отечество, а не царь Пётр, хотя именно царь и был инициатором этой войны. Конечно, он понимал, что любой враг готов использовать всё возможное для достижения своих целей. Конечно, он понимал, что всему тому, о чём говорит враг – грош цена. Но он не мог не сознаться самому себе, что не так просто опровергнуть сказанное шведским генералом. Более того, ему самому были известны многочисленные факты, поражавшие тех, кто был близок к трону. Мало того, что царь вернулся подросшим на два с лишним вершка – это заметили многие, кроме тех, кто не хотел или не решался заметить, мало того, что приказал заточить свою супругу – царицу Евдокию в монастырь ещё до того, как прибыл в столицу, судя по всему, чтобы она не могла увидеть и разоблачить его, он не узнавал тех вельмож, которые провожали его в Европу, путался в дворцовых коридорах, блудил в Кремле.

       Трубецкой смотрел на царя и не узнавал его. Он относил это ко времени взросления, когда, порой, внешность человека меняется, но это было в общем-то нелепым объяснением. А ведь род Трубецких близок к трону, и сам князь Иван Юрьевич лично известен был Петру Алексеевичу, ещё в младые лета царя.

       Иван Юрьевич Трубецкой, сын боярина Ивана Трубецкого и Ирины Васильевны Голицыной – сестры знаменитого фаворита царевны Софьи Алексеевны, Василия Васильевича Голицына, часто бывал при дворе, поскольку состоял на службе царской.

        Князь Иван в младенчестве лишился матери – умерла урождённая княжна Голицына в 1679 году, когда ему исполнилось всего два годика.

       Род Трубецких знатен, известен на всю Россию. Породниться с ним –честь великая. Князь Иван Юрьевич женился рано, выбрав в жёны княжну Анастасию Степановну Татеву, из известного старинного и уважаемого русского рода, который на ней и обрывался. Женился рано – рано и овдовел. Умерла молодая жена в 1690 году.

       К числу любителей холостых забав князь Иван Юрьевич не относился, он мечтал о хорошей, доброй семье, а потому уже в следующем, 1691 году, венчался с новой избранницей – двадцатидвухлетней Ириной Григорьевной Нарышкиной, троюродной сестрой матери царя Петра, царицы Натальи Кирилловны. Тоже ведь брак, достаточно близкий к трону.

       Через год родилась в семье первая дочь Екатерина.

       Казалось бы, жить да жить. Что ещё нужно богатому и знатному молодому человеку?! По службе продвигался Иван Трубецкой быстро. Сказывалось родство с царской семьёй. Уже в 1693 году стал капитаном, а через год полковником Преображенского полка.

       Возвратившись из европейской своей поездки, царь, когда грянуло восстание стрельцов, лично поручил Трубецкому охрану царевны Софьи Алексеевны, заточённой в Московский Девичий монастырь. Задача была не из лёгких. У стрельцов – вся надежда на царевну Софью. Не знали, не ведали в ту пору русские люди, как можно управлять страной без самодержавного государя, не признавали странные европейские институты власти.

        Едва не погиб князь Иван Юрьевич при выполнении этого задания царя. Стрельцы решили освободить Софью, сделать её своим знаменем, посадить на престол российский, чтобы избавиться от странного царя – не царя, Петра – не Петра, а неведомого чудовища, явившегося на русскую землю из потерявшей всякий человеческий облик Европы.

        Князь Трубецкой подивился царю, выглядевшему весьма и весьма странно, да и говорившему не так, как говорил прежде. Но делать нечего, надо было принимать его таким как есть. Ну и стал стеречь Софью Алексеевну самым строжайшим образом. Приказ есть приказ.

        Но однажды ночью разбудил его невероятный шум в монастыре. Прибежал один из стражников и сообщил о том, что стрельцы ворвались в монастырь. Они уже освободили царевну Софью Алексеевну и теперь истребляют стражников, подчинённых князю.

        Князь заперся в келье, впрочем, не слишком надеясь на то, что удастся отсидеться. Думал гадал, ожидая расправы, каким таким образом удалось стрельцам в монастырь ворваться. Лишь потом стало известно, что они незаметно сделали подкоп, причём вывели его точно под помещение, в котором находились часовые. Проломив пол, они перебили часовых и, легко отыскав келью, где была заперта Софья Алексеевна, освободили её.

      И вот настала пора добраться и до него, начальника охраны.

      Спасло чудо. Среди стрельцов оказался один из бывших слуг князя Ивана Юрьевича, причём был этот слуга обласкан князем и вполне доволен прежней своей службой под крылом его. Он быстро смекнул, кого ищут его соратники и где скрывается прежний его хозяин.

       Стрельцы действительно искали князя Трубецкого, чтобы расправиться с ним. Уже были слышны их крики близ кельи. Князь приготовился к смерти. Что он мог сделать один против многих? И тут услышал знакомый голос, доносившийся из коридора. То был голос его бывшего слуги. Он что-то втолковывал соратникам своим.

        – Вот, туда, скорее за мной… Он бежал по коридору. Быстро за мной, догоним…

        Голоса стали удаляться. Трубецкой понял, что опасность, хоть и не миновала совсем, но всё же отодвинулась на время, которым надо воспользоваться немедля.

        Он быстро покинул келью и бесчисленными монастырскими лабиринтами, с которыми успел познакомиться в предыдущие дни, покинул монастырь.

        Царевну Софью Алексеевну вскоре снова схватили царские слуги. Восстание стрельцов захлебнулось. Немногим из восставших удалось скрыться. И начались жестокие, кровавые, по-европейски изуверские казни. Царь привлёк к ним оставшихся верных ему князей, бояр и дворян. Трубецкой оказался в их числе.

        Кровь лилась рекой у ног обезумевшего от садистских своих наслаждений царя. Глаза навыкате, дыхание тяжёлое, ноздри раздуты, голос дрожал. Не то что заговорить, взглянуть на него страшно. Царь заставлял бояр и дворян участвовать в кровавых оргиях наравне с палачами. Заставлял рубить головы, хотя многие бояре и дворяне, назначенные в палачи, приходили в ужас от этого, да и в неумелых руках топоры становились не только орудием казни, но и орудием неимоверных пыток. Трубецкому удалось отговориться, сославшись на то, что крепко ушиб руку при побеге из монастыря. Царь посмотрел на него бешеным взглядом, набрал воздуху, чтобы прокричать что-то, но махнул рукой, мол, согласен. История освобождения Софьи Алексеевны царю была известна. Трубецкому удалось оправдаться – слишком неравны оказались силы. Свидетельством тому гибель почти всех стражников.

       Царь позволил князю не участвовать в рубке голов стрельцов, приговорённых к казни, но заставил наблюдать за происходящим. Действо было особой жестокости.

       На глазах Трубецкого бояре, дрожащими руками, брались за топоры, подходили к плахе, примеривались и р-раз… Да мимо. Топор соскальзывал. Кровавые брызги разлетались, попадая на кафтаны, на лица палачей. Царь в азарте кричал:

       – Давай ещё… Давай… А-а, дай покажу.

       Он хватался за окровавленный топор, рубил сам, причём, рубил несколько удачнее, чем дрожавший всем телом боярин. Некоторые горе-палачи падали в обморок. Пётр приказывал окатить их водой и снова заставлял браться за топоры.

        Потом царь придумал новый способ. Велел укладывать штабелями брёвна, а между рядами – стрельцов, да так, чтобы одни только головы торчали из штабелей. Вот эти головы он заставлял отпиливать пилами.

       Трубецкой молча, едва скрывая ужас, наблюдал за происходящим. И вдруг он заметил того самого своего спасителя, который увёл стрельцов от его кельи и дал возможность бежать.

       Как тут быть? Не заметить, промолчать? Но князь был не робкого десятка, к тому же не мог он по натуре своей смотреть на то, как погибнет его спаситель.

        И он склонился перед царём в искренней и отчаянной челобитной. Рассказал о том, как спас его бывший его слуга, а раз спас того, кто выполнял волю царя, стало быть и не слишком уж против царя выступал – так, случайно оказался в рядах восставших.

       Те, кто слышал страстное обращение князя Ивана Юрьевича, замерли в ужасе, ожидая, что царь и его самого отправит на плаху. Но неожиданно царь, выслушав Трубецкого, махнул рукой, мол, забирая своего слугу, милую его.

       Тотчас Трубецкой забрал помилованного и отправил его в одну из своих деревень, пока царь не передумал. Велел сидеть там тихо. Тут же распорядился и о выделении земли, и об освобождении от оброка. 

        В те страшные дни стрелецких казней царь выглядел совершенно невменяемым. Трубецкому довелось бывать на буйных пирах, которые устраивал царь, заливая нервное перевозбуждение горячительными напитками, ещё более распалявшими его. На одном из пиров он разошёлся так, что стал рубить своих же подданных шпагой, нанося серьёзные раны. Успокоить его удалось лишь Меншикову. Меншиков всех удивлял. Один единственный вернулся с царём из европейской поездки. И имел какое-то странное, мистическое влияние на того, кто вроде бы был Петром Алексеевичем, а вроде бы им и не был.

       Но и Меншикову порой доставалось. Вышел однажды Алексашка, как прозвали его в ту пору, плясать, позабыв снять саблю. Тоже ведь пребывал в страшной и странной эйфории от участия в кровавых казнях. Возмутился царь, набросился на него и избил в кровь.

       Ну а Трубецкой, то ли благодаря своему облику благородному, то ли благодаря какой-то внутренней силе, ощущаемой окружающими, оказывался на особом положении. Царь ему доверял и продолжал поручать дела важные. Вскоре после стрелецкой казни пожаловал генерал-майорский чин и назначил губернатором Новгорода.

        Князь уезжал с тяжёлым чувством. Многих казнённых стрельцов он знал лично. Как тут осмыслить то, что произошло? Как понять действия царя, не просто приговорившего к казни своих подданных, но измывавшегося над ними. Не знала Русь до сей поры подобного садизма.

       Перед отъездом Трубецкой побывал у стен монастыря, где чуть было и сам не стал жертвой восстания. На виселицах ещё раскачивались на ветру тела повешенных. Их, как сказал князю стражник, охранявший повешенных, было 195. Охрана была выставлена, чтобы тела казнённых не смогли забрать родственники и предать земле по русской традиции.

      Посмотрел Трубецкой и на окна кельи, в которой бала заточена царевна Софья Алексеевна, посмотрел и ужаснулся. Трое стрельцов были повешены у самых окон царевны. В руки им были вставлены какие-то листы, как выяснил Трубецкой, челобитные с издевательским текстом.

         Князь поспешил из Москвы, из трупного смрада от разлагавшихся тел. Царь запретил убирать повешенных. Тела разлагались, и особенно тяжко было царевне Софье Алексеевне, у окон которых висели три стрельца на расстоянии вытянутой руки. Софья спешно была пострижена в монахини под именем Сусанны.

     Уже потом выяснилось, что по всей Москве тела казнённых не убирали почти полгода.

      В Новгороде князь Трубецкой несколько успокоился. В 1700 году у него в семье родилась вторая дочь Анастасия.

      После передряг, связанных со стрелецким восстанием, жизнь и карьера Ивана Юрьевича Трубецкого складывались более чем благополучно. В тридцать один год он стал генералом. К генеральским званиям тогда ещё только привыкали. Введены они была Алексеем Михайловичем, и первым русским генералом стал, как известно, отважный, дерзкий, талантливый военачальник Григорий Иванович Косагов.

       Но тут грянула Северная война, необыкновенно длинная и тяжёлая для страны. Генерал-майору Ивану Юрьевичу Трубецкому царь вручил в командование дивизию, которую вместе с другими соединениями повёл на Нарву.

       С этого похода и начались беды и злоключения молодого генерала.

 

 

 

       И вот плен. Было, что вспомнить, было и о чём подумать князю Ивану Юрьевичу. С той самой минуты, когда он очнулся после потери сознания, вызванного сильной контузией, и понял, что находится в плену, его не покидала мысль о побеге. Но пока он не представлял себе, как это сделать. Охрана была сильной, запирали же паленных, выбившихся из сил во время перехода, в добротных сараях или амбарах, из которых просто так, без каких-либо подручных средств не выбраться.

      Первое время его держали вместе со всеми пленными. Затем отделили генералов и офицеров от солдат, так что он оказался в одной группе вместе со своими подчинёнными. С ними легче было договориться о побеге, наметить план, выбрать удобное время.

       Когда охранники втолкнули князя Трубецкого в сарай после беседы со шведскими генералами, к нему подошли офицеры его дивизии. Они не спали, ждали своего командира.

       – Не чаяли в живых вас увидеть, – сказал полушёпотом полковник Теремрин.

       Этот офицер командовал одним из полков в дивизии Трубецкого. Полк принял на себя удар превосходящих сил и держался стойко, пока его не обошли с правого, незащищённого фланга. Фланг открыли бежавшие части, брошенные своими иноземными командирами. Полковник сам возглавил контратаку, но в рукопашной был оглушён ударом сзади, и также как Трубецкой, очнулся уже в плену. Повезло, что не было огнестрельных ранений. С огнестрелами выжили немногие. Никакого милосердия к пленным у шведов не было, никакой медицинской помощи. Хорошо ещё что не сразу не расстреляли. Видимо усматривали какие-то выгоды, иначе… Иначе все, кроме русских людей, за людей не считали.

       Трубецкой тихо сказал:

        – Как видите, жив. Предлагали перейти к ним на службу. Так что и вас это ожидает. Дивизия дралась насмерть. Это их и подкупило. Будьте готовы к подобным предложениям…

         – Чёрта им лысого, – сказал один из офицеров.

         – Только не спешите отказываться сразу. Тяните время, а пока продумаем, как бежать. Кто за побег?..

         За побег были все…

         Трубецкой не боялся говорить о планах. Те, кто попал с ним в плен, дрались мужественно, дерзко. На них можно было положиться. А вот от офицеров других соединений посоветовал пока планы свои скрывать. Кто знал, как всё обернётся? Не со всеми был знаком.

          В сарае было холодно. Собственно, та же промозглая погода, что и за стенами. Разве что от дождя со снегом крыша скрывала, да стены от ветра спасали. Но кое где с крыш стекала просочившаяся талая вода.

          Вот ведь как устроен мир. Европейцам, к примеру – большинству европейцев, всех, наверное, нельзя меркой одной мерить – совершенно, ну и или почти безразличною, кому служить. Тот, кто платит, тот и приятель. Скорее не приятель, а хозяин. Ведь и союзничество у них особое. Ведущие страны готовы приглашать в союзники страны слабые, но, если помощь понадобится странам слабым, стоп… Дружба дружбой, а табачок врозь.

        Иное дело Россия и русские. Тут уж очень и очень редкое исключение, когда кто-то предаст по слабости или полного отсутствия духа. Ведь известно, что душа и тело есть у многих живых сущностей на земле – практически у всех теплокровных. А вот что касается духа!? Дух и духовность категории исключительно русские. Тут надо напомнить, что под русскими надо понимать все народы и народности, объединённый священным словом Русь!

       Просто с времён петровских началось умышленное, намеренное, настойчивое разбавление русского народа подлыми выходцами с прогнившего уже к тому времени Запада. Вот там действительно очень и очень большой редкостью стали люди духовные, то есть те, у которых, кроме тела и души, был ещё и дух…

        Звериная, лютая жестокость, коварство, подлость, отсутствие всякой порядочности, забвение нравственности – вот неполный перечень характерных черт западного европейца. И конечно, поголовная трусость – когда их много, храбры, когда силы с неприятелем равны, осторожны, нерешительны, ну а уж если числом уступают, лживы, но на безопасном расстоянии.

       

       Долго не мог заснуть князь Трубецкой в ту ночь. А утром снова в путь. Едва хватило, чтобы выдержать ещё один дневной переход. Хлюпала вода под ногами, дороги были разбиты. Не все конечно, наверное, были и хорошие большаки, но пленных вели не по большакам, а по просёлкам, там, где всё размокло от дождей. Поздняя осень. Тут уж лучше даже, если бы морозец ударил небольшой. Но стояла все дни промозглая погода. Редели ряды. Утром оставались в сараях бездыханные тела. А выжившие продолжали свой путь в неволю.

        Трубецкой шёл, осматривая местность. Укрыться-то есть где – леса вдоль дороги. Да только далеко ли пройдёшь по лесу без еды, без возможности отдохнуть, просушить одежду.

       В Ревеле генералов отделили от офицеров, и пропали надежды Трубецкого на то, что удастся организовать побег вместе со своими надёжными и проверенными подчинёнными. Но видимо изменились планы и у шведского командования. Дали отдохнуть, а после короткого отдыха в столицу повезли на подводах. Подводы, открытые всем ветрам, ехали уже по более сносной дороге. Холодно также, но всё же это не месить грязь на дорогах. Как поступили с офицерами, было неизвестно.

       Трубецкой оказался на одной подводе с генералами Бутурлиным и Вейде.

       Сразу заговорить о побеге остерёгся. Как знать, о чём думают его товарищи по несчастью. Перебрасывались незначащими фразами. Вскоре Трубецкой понял, что и его попутчики изучают местность, что и у них мысли о возвращении в Россию. Ну а каким путём может быть это возвращение? Выкуп, обмен пленными? Пойдёт ли царь на выкуп? Зачем ему русские генералы. Ему только иноземцы любезны. Ну а с обменом не получается. Нет у царя Петра пленных шведов, тем более генералов, так что и менять не на кого.

        А между тем приближалось время давать ответ.

        «Почему вызывали только меня? – думал князь Трубецкой. – Почему не вызывали на беседу других генералов? Или, может, вызывали, да я не заметил? Нет. Не похоже… значит их привлекла не столько стойкость моей дивизии, сколько то, что род Трубецких – царский род… Мог быть царским родом, а раз мог в шестьсот тринадцатом году, то может и в будущем. Ну уж нет, ничего не выйдет у них. Бежать, только бежать. И не тянуть с этим. Тольку немного бдительность усыпить, и бежать. Но одному трудно. Одному невозможно. Как воспримут предложение бежать Бутурлин и Вейде?».

       Трубецкой посмотрел на своих попутчиков. Вид у них был удручённый. О чём думали? Наверное, тоже, как и он, о семьях, что остались в России, о жизни прошлой, которая какой бы там ни была, всё лучше, чем плен. А жизнь в России после возвращении царя из европейского путешествия, для всех стала тревожной – никто не знал, что ждёт завтра и какие ещё причуды ожидают по воле Петра – Питера.

       Долгими ночами плена Трубецкой задумывался о том, что произошло с ним. Да и днём было время подумать, особенно когда прекратился изнуряющий пеший марш, и повезли пленных генералов на повозках.

 

«И исшед вон, плакася горько».

 

       Помнил князь Иван Юрьевич сколько бравурных разговоров было о создании полков нового строя, фактически уже давно созданных царём Тишайшим. Запомнилась одна фраза, сказанная молодым царём перед отъездом за границу. Князь присутствовал при разговоре с царём во время одного из бесконечных учений, который тот проводил регулярно. Кто-то льстиво сказал о том, что царь, де, создаёт новую армию. А Пётр Алексеевич возразил:

       – Понеже всем известно, каким образом отец наш… начал регулярное войско употреблять, и устав воинский издан был.

      Ну и год назвал – 1647 год. Точнее, в ту пору, до возвращения из Европы,

год, который указал молодой царь, был 7155 годом. Это в 1700 году тот, кто явился из Европы изменил старое летоисчисление «от сотворения мира». Первое января 7208 года царь сделал первым января 1700 года. Разница в годах составила 5508 лет!

        Так вот реформа вооружённых сил, начатая царём Алексеем Михайловичем, названным в народе Тишайшим, привела к тому, что к вступлению на престол полки нового строя составили 70% численности вооружённых сил России, а к концу его царствования – 80%. То есть царь, именуемый Петром, вовсе не создавал армию нового типа. Её уже создал до него его отец. Правда, Тишайший предпочитал иноземцам русских офицеров и генералов. У царя Петра преобладали иноземцы. И вот с этими продажными залётными проходимцами он затеял войну со шведами.

        А между тем, Швеция к концу XVII века стала серьёзным противником. Она настолько расширила свои завоевания, что фактически превратила Балтийское море в «шведское внутреннее озеро». И этого захватчикам казалось мало. Шведский король Карл XII задумал захватить русские города Новгород, Псков, Олонец, Архангельск. Ему удалось создать сильную коалицию – «Союз морских стран» – в составе Швеции, Англии, Голландии и Франции. Союз оказался довольно прочным.

         Царь Пётр тоже стал собирать союзников, но малограмотность, отсутствие исторических знаний и понимания обстановки в Европе, сделали этот союз, как показали дальнейшие события, крайне ненадёжным.

       Кстати, свою малограмотность он также признавал. Императрица Елизавета Петровна вспоминала, что однажды царь-отец зашёл в комнату, когда она занималась по учебникам. Взял в руки учебник, посмотрел и сказал со вздохом: «Эх, если бы меня так учили!»

       Но факт остаётся фактом. Образования он не получил. Николай Костомаров отметил, что «учась на шестнадцатом году четырём правилам математики, Пётр не умел правильно написать ни одной строки, и даже не знал, как отделить одно слово от другого, а писал три-четыре слова вместе с беспрестанными описками и недописками».

        Так что в части образования самозванец и не превосходил того, кого сменил на престоле.

       Ну а как можно управлять государством, не имея ни малейшего представления об управлении, ничего не понимая в политике, в дипломатии, как можно воевать, понятия не имея ни о стратегии, ни об оперативном искусстве и даже о тактике действий.

      Вот и составляя коалицию, царь выбрал в союзники и уговорил выступить на стороне России Польшу, точнее даже не всю страну, а лишь короля Августа II, едва державшегося на троне. Зазвал Пётр в свою коалицию и Данию. Но она могла стать, скорее, обузой для России, нежели её помощницей. Датская армия была настолько слаба, что не способна была отстоять даже свою столицу и разбежалась при появлении 15-тысячного отряда шведов.

       Тем не менее, царь Пётр спешил вступить в войну и обещал открыть боевые действия сразу после заключения мира с Турцией. Слава Богу, его убедили, сколь опасной и бесперспективной могла быть война на два фронта.

       И вот 18 августа 1700 года мир с Турцией был заключён, и уже на следующий день 19 августа Пётр объявил войну Швеции.

        Вернувшийся из европейской поездки царь показал себя крайне неуравновешенным. Он любил повторять, что может управлять другими, но не умеет управлять собой.   

       Трубецкой помнил, как вовремя посольского приёма Пётр бросился на генералиссимуса Шеина, грозя ему: «Я изрублю в котлеты весь твой полк, а с тебя самого сдеру кожу, начиная с ушей».

       Не сумел оценить царь боевую мощь своего противника, а о полководческих способностях шведского короля Карла XII вообще понятия не имел.

       Историк Николай Костомаров дал Карлу весьма лестную оценку:

       «Достойно замечания, что этот молодой король, подавший своими шалостями врагам большие надежды на успех, получив известия о посягательстве врагов на его владения, вдруг как бы преобразился, и сделался на всю жизнь необыкновенно деятельным и неутомимым; с тех пор его образ жизни представлял совершенную противоположность с образом жизни его врагов, датского и польского королей. Последние страстно предавались неге, забавам, пирам, фавориткам и придворной суетности; Карл всю жизнь свою не пил вина; не будучи женат, не держал любовниц, не терпел никакой роскошной обстановки, вёл самый простой образ жизни и притом был чужд всякого коварства, действовал прямо, решительной…»

       Ну а Пётр I, подобно своим союзникам, немало времени проводил в забавах и кутежах. Пьянство в любезном ему Кокуе стало нормой жизни, по душе пришёлся и ничем не прикрытый разврат.

       Вся Москва возмущалась его связью с дочерью винного откупщика-чужестранца Анной Монс. Красавице жене Евдокии, урождённой Лопухиной, сочувствовали, но никто и предположить не мог, какую судьбу уготовил ей распоясавшийся царь в будущем.

      Не случайно Николай Костомаров сделал вывод, что Карл XII превосходил Петра I «честностью и безукоризненной нравственностью».

      В сентябре 1700 года русские войска осадили шведскую крепость Нарву. Под началом Петра было 35 тысяч человек (по другим данным даже 42 тысячи). Гарнизон Нарвы насчитывал 1 тысячу 900 человек. Превосходство у Петра было неслыханным.

       Но каковы его действия? Он пришёл под Нарву и встал перед ней, не зная, что делать далее. Русским генералам он не доверял. На себя брать ответственность боялся. Он избрал в жизни удобную позицию. Находясь при войсках или силах флота, в случае победы, присваивал себе все плоды и лавры, а в случае неудачи оставался в тени. Неудачи его, даже самые ужасные, именовались уроками. Мол, молодой правитель молодой страны учился!

      Под Нарвой Пётр I отдал армию во власть иноземца герцога фон Круе, полководца бездарного, продажного и трусливого. Частными начальниками над полками и дивизиями были 40 иноземных генералов. Русских средь них было раз, два и обчёлся. Да и оставались в строю из природных русских в основном приближённые к Петру генералы.

       Когда Князь Иван Трубецкой привёл свою дивизию под Нарву, где впервые предстояло серьёзное дело, лишь тогда задумался, а как воевать? Как вести осаду крепости, как готовить войска к штурму, как вести их на штурм?!

       Осадными работами Пётр поручил руководить саксонскому инженеру Галларту, который и вовсе не собирался служить России – он только материальное вознаграждение за эту видимость службы собирался загребать. А потому умышленно затягивал дело, пока не понял, что вот-вот придёт пора ответить за свои достижения, и перебежал к шведам в крепость. То есть вёл дело так, что был уверен – русским крепости не взять.

        Нерешительные, а то и просто предательские действия командования привели к тому, что более месяца сухой погоды было потеряно напрасно. Когда же зарядили дожди, началась, наконец, бомбардировка крепости, но бесполезная из-за негодных орудий. Встал вопрос с продовольствием. Подвозить его было невозможно из-за сильной распутицы и почти полного отсутствия дорог. В войсках начался голод.

      Деморализованное иноземными генералами, униженное равнодушным к нему царём русское войско уже не представляло реальной силы. Солдаты же видели, что творится вокруг. Они видели и то, что ядра шлёпаются в грязь, едва вылетев из стволов пушек, они видели отсыревшие заряды для ружей, они видели пустые, потухшие котлы полевых кухонь.

       Русский солдат – самый выносливый и неприхотливый солдат в мире. Как, собственно и весь русский народ – самый стойкий народ в мире. Это доказано историей, это отмечено во многих трудах. Но для стойкости беспримерной нужно совсем немного – нужно, чтобы командиры и начальники дурными не были, нужно, чтобы авторитетом пользовались. Недаром даже криминальный мир выкрал это положением. Авторитет – и всё сказано. И лишних слов не надо.

        Основу осаждающих Нарву войск составляли именно те полки, которые создавал лично Пётр после зверского уничтожения настоящих, хорошо подготовленных и отважных воинов – стрельцов. Вот эти новые полки и показывали себя во всей красе…

      17 ноября царь получил сообщение о том, что Карл XII идёт на выручку осаждённого гарнизона с мобильным отрядом всего в 8 тысяч человек. А у Петра 36 тысяч, если не более того. Что уж тут переживать? Да с таким-то превосходством гениальному полководцу и делать особо нечего.

        Но венценосный предводитель, видимо, хорошо осознавал свои гениальные способности. Что же делать? Оставаться со своим войском? Но ведь так можно в плен угодить, а то и того хуже – жизни своей драгоценной лишиться. Жестокие люди никогда не отличаются личным мужеством. Ну а жестокость царь доказал, лично рубя головы стрельцам и заставляя делать то же самое бояр, руки у которых дрожали, что добавляло мучений приговорённым к казни.

        Какие уж там картинки всплывали перед венценосным взором, неведомо, только выход он нашёл, как ему, видимо, показалось, блестящий. Едва сообщение о движении шведского королевского отряда пришло, сразу вспомнил царь о необходимости срочно доставить в лагерь русской армии продовольствие, дабы солдат голодных накормить. А кто это лучше всех сделать может? Только он. Ну и подкрепления ведь нужны. Как же это можно с 36 тысячами против 8 тысяч выходить?

       И объявил царь, что срочно выезжает «резервные полки побудить к скорейшему приходу к Нарве, а особливо, чтобы иметь свидание с польским королём».

       Всё это непременно надо было сделать именно перед сражением с королём шведским. Конечно, беседа с польским королём оказалась очень и очень необходимой. Выбрал Пётр в спасители России польского короля, которого самого-то того и гляди с трона могли сбросить.

       Бегство Петра I вылилось в трагедию для русской армии. Трубецкой помнил и об одном в первый момент непонятном эпизоде. Когда началась паника, вылившаяся в повальное бегство, рухнул единственный мост через Нарву. Казалось бы, частям и соединениям надо было ощетиниться против шведов, но не тут-то было. Паника не прекращалась.

       Генерал-майор Иван Трубецкой продолжал командовать так, как умел, и его полки встретили врага стойко, насколько стойко можно было встретить в первой неразберихи, не имея прикрытия с флангов, подвергаясь ударам хорошо подготовленных шведских частей. Дивизия стойко держалась около четырёх часов, но враг проявил упорство, захватил десять орудий главной батареи и фактические окружил дивизию.

       Сколько попало в плен солдат, не счесть. Одних офицеров шведы взяли около 780, да генералов, кроме князя Трубецкого, ещё четырёх – Ивана Ивановича Бутурлина, князя Якова Долгорукова, Артамона Михайловича Головина, Имеретинского царевича Александра.

       Войска, брошенные сбежавшими генералами, оказались в таком положении, что сопротивляться было невозможно.

       Но шведский король понимал, что всё это может измениться, стоит только найтись хотя бы одному мужественному и распорядительному командиру. Он знал простую истину – нельзя загонять в угол противника, надо дать возможность отойти русским войскам, иначе ведь они могут и повернуть сами, без своего сбежавшего царя, и тогда всё непредсказуемо. И король отдал уникальное распоряжение. Он приказал своим солдатам немедленно починить мост, чтобы разрозненные русские подразделения смогли отойти за Нарву.

      Карл XII, в отличие от Петра I, был образован, он знал историю, знал, что прежде, до Петра, русские были непобедимы.

       Увы, такого командира, который бы мог спасти положение, не нашлось. Грамотные, волевые, закалённые в боях и походах русские воины, имевшие за плечами опыт побед, были колесованы, обезглавлены и удушены в «утро стрелецкой казни», которое, по образному выражению историка, обернулось для России долгой непроглядной ночью.

       Всё было потеряно: артиллерия, стрелковое и холодное оружие, военное имущество. Тысячи погибли под Нарвой, многие тысячи замёрзли и умерли от истощения, голода по пути к Новгороду, страшному пути по бездорожью, слякоти, топям и болотам. Тысячи были замучены и уморены голодом в плену.

                   Попытка побега

 

       О самом царе пленники говорили с осторожностью. Даже здесь, вдали от России, оторопь брала при воспоминании о стрелецкой казни. А разве не казнь учинил царь под стенами Нарвы? Сколько погибло! Сколько в плену! А сколько умерло от ран на поле боя, где некому было оказать помощь – всё рухнуло, разбежалось и разлетелось.

       В разговорах пленники не искали виноватых, хотя каждый для себя виноватого нашёл. Ведь память каждого из них хранила картинки случившегося, одну невероятнее другой. Вот ясным сентябрьским днём русская армия подходит к Нарве. Останавливается перед крепостью. Армия огромная, конца и края не видно бивуакам её, заполнившим всё пространство вокруг.

      36 тысяч было у русского царя – одна тысяча девятьсот человек в гарнизоне крепости. Казалось, только дай команду, и всё сметут эти массы войск.

      Как водится, русский царь направил предложение о сдаче. Комендант крепости отклонил его.

      Что делать? Осада! Ну как же, если крепость не сдаётся, её надо осадить. Долго возились с размещением войск, долго брали в кольцо крепость. Наконец, и это дело было завершено.

      Что дальше? Были выставлены на позиции пушки, купленный русским царём в канун войны у шведов.

      Настала пора применить их. Царь торжественно занял свой наблюдательный пункт. Прозвучала команда. Грохнуло по всему фронту осады, с шипением вылетели из пушечных жерл ядра и… пролетев несколько десятков метров, зарылись в землю далеко от крепостной стены. Последовал ещё один залп – тот же результат, третий – не лучше.

       Царь вскочил с походного трона, забегал перед шатром. Лицо красное, глаза на выкате. Сбил шапку с одного из приближённых, оттаскал за волосы. Тот и вякнуть не смел, ведь то, что он мог сказать, стоило бы жизни. А сказать то можно было лишь одно: «По что батюшка-царь гневаешься. Сам такие пушки и заряды к ним у шведов купил. Сам…»

       Поскакали гонцы на артиллерийские батареи. Царь требовал продолжения стрельбы. Требовал, чтобы насыпали пороху больше. А разве ж это можно? Ствол пушки не труба водосточная. Снова приготовились. Снова команда. Грохнули орудия, да как грохнули, разлетелось вдребезги несколько стволов, сокрушая всё на позициях, разбрызгивая кровь пушкарей из пушечных расчётов.

      Снова безудержный гнев царя, снова полетели шапки с голов тех, кому царь и головы готов был отсечь за свои то промахи.

       Едва утихомирил его вездесущий «Алексашка» – чудодейственно уцелевший во время заграничного похода Александр Меншиков. Только он один мог утихомирить царя, да и то далеко не всегда.

      Ну а что генералы русские – именно русские, а не инородцы, нанятые царём?

      С горечью смотрели на эту артподготовку штурма Трубецкой, Бутурлин…

      Теперь они не могли не вспомнить всё это, да говорить о том не решались. Всё же царь! Как его обсуждать, а тем паче осуждать. Но думать-то, думать разве запретишь? Вот и думали горькую свою думу.

       Трубецкой не знал, ему ли одному или и другим генералам шведы предлагали перейти к ним на службу. Но видел одно, самое важное для него – Бутурлин и Вейде рвутся домой, в Россию. И он откровенно заговорил с ними:

       – Если бежать, то сейчас? Потом поздно будет. Пока они держат нас не за семью замками, можно вырваться.

       Бутурлин и Вейде молчали. Бутурлин с тревогой посмотрел на Трубецкого, переспросил:

       – Бежать? Да как же это возможно?! Если и убежим, как дорогу найдём?

       – И ведь ни у кого не спросишь, – прибавил Вейде.

       – Когда нас вели, а потом везли сюда, я постарался запомнить наиболее важные местные предметы, дома, развилки, рощи – сказал Трубецкой, порадовавшись тому, что его сотоварищи, судя по их реакции, тоже давным-давно уже думали о побеге.

        – Ну и что? – снова заговорил Бутурлин. – Во-первых, не убежать. Часовые бдительны. Да если и убежим, тут же словят. Всё здесь чужое и все здесь чужие.

        – Ну, а иначе сгноят нас здесь, – сказал Трубецкой.

        – Может, поменяют, – предположил Вейде.

        – Чтобы менять, нужно чтоб было на кого менять, – заметил Трубецкой. – А у них, думаю, никто к нашим в плен не попал. Никто. Не только что б генералов – солдата ни одного не захватили. Так что, либо сами о себе позаботимся, либо здесь и сгинем. Неужто домой не хотите, неужто по женам, да детям не соскучились?

         – Не о том речь, – проговорил Бутурлин. – А ну-ка словят, да и.., – он провёл рукой по шее.

         – По мне так – лучше рискнуть и домой прорваться, чем здесь ждать своего часа последнего, – продолжал убеждать Трубецкой. – От голода и холода передохнем. Кормят-то как? Нешто это еда? Хозяин собак так не кормит. Я не о добром говорю, а о злом и жестоком хозяине.

         – Надёжи мало на то, что сложится дело наше, – наконец, сказал Бутурлин. – Ой мало, но, прав ты князь. Прав – что говорить? Не выжить нам в плену, не выжить. Так что решаться надобно, надобно решаться. Ну? – повернулся он к Вейде. – Твоё слово теперь?

         – Будь что будет, а только и мне тут не по душе торчать.

         – Тогда так… Подсоберём харчей немного. Ну хлеб хотя бы. Чтоб на первые дни. Здесь-то никуда не зайдёшь – сразу сдадут. А чуть дальше, глядишь, и придумаем что, – начал выкладывать свой план Трубецкой.

         – Летом бы, – покачал головой Бутурлин. – Летом сподручнее, да и в лесу с голоду летом не помрёшь.

         – Ясно, что летом лучше. Ясно, что сейчас и замёрзнуть можно, да только до лета много воды утечёт. Может статься ещё дальше увезут. Или в острог запрут, – заметил князь Трубецкой. – Нет уж. Говорят – куй железо пока горячо!

         – Да вот только не горячо вокруг-то, – отозвался Бутурлин. – Ну да ладно. Готовимся. А покуда готовимся, и ещё покумекаем.

         – Должен вам ещё кое-что сообщить, – осторожно начал Трубецкой. – Слушайте…

        И он в общих чертах поведал о тех предложениях, которые ему делали шведы. Ну и подытожил:

        – Так что и обмена ждать бесполезно. Не поменяют. Будут держать и добиваться согласия. Я согласия не дам, а потому конец для меня один. А потом и за вас возьмутся. Вы тоже на заметке. Недаром нас троих в столицу привезли.

        Что ж, бежать, так бежать. Решили сначала часовых изучить – кто как ведёт себя, кто повнимательнее, а кто рассеян.

        Трубецкой сразу предупредил, что часовых жизни не лишать – связать крепко, да и запереть туда, где сами сейчас сидят.

        – Отчего так? – спросил Вейде. – Нет, я не за кровь, а просто… Почему так?

        – Не надо себе лишних проблем создавать. А то ведь глядишь и поводом это будет, чтоб нас.., – и он повторил красноречивый жест, который сделал Вейде в начале разговора.

       Одна смена часовых показалась наиболее подходящей. Два немолодых уже шведа были как-то более равнодушны. Пленники с самого начала вели себя спокойно, ну а теперь и подавно старались показать, что ничего крамольного у них и в мыслях нет. Впрочем, часовым даже в голову не могло прийти, что пленники бежать вздумают. Куда же здесь убежишь? До России не дойти.

         Сарай стали слегка подтапливать, понимая, видно, что не выживут пленные в холоде, никак не выживут. Вот тут-то и сложился окончательно план побега. Во-первых, хлеба немного насушили. Во-вторых, подсушили солому и лапник. И вот в ненастный день, когда морозы, было наступившие, снова сменили снег с дождём, изобразил Трубецкой, что плохо ему, а видно часовых предупредили, которого из пленников не только стеречь, но и беречь надобно. На то и был расчёт. Прибежал один часовой. Руками развёл, напарника своего крикнул, и велел ему бежать куда-то и кому-то сообщить о том, что случилось. А через минуту оставшийся с пленниками швед уже лежал с кляпом во рту и связанными накрепко руками. Причём связан был его же собственными ремнями.

        Пленные бросили к лесу. Заранее определили, что лес, что начинался неподалёку, достаточно густой и дремучий. Вполне мог стать первоначальным убежищем. Погода же была такой, что следов не оставалось на земле. Важно только было выбрать какое-то неожиданное для преследователей направление, чтобы не догнали.

        Трубецкой понимал, что второй часовой наверняка уже сообщил о случившемся, да только ведь никто особенно не будет поспешать, чтобы взглянуть, что случилось с раненым. Подумаешь… отлежится, да оклемается.

        Так оно и было. Прибежал часовой, постучал в дверь, где располагалось ближайшее его начальство. Погода ненастная, вечер длинный. В доме все спали. Пока соображал проснувшийся офицер, что там случилось, пока неспеша одевался, пока собирался, времени прошло вполне достаточно, чтобы беглецы могли добраться до леса и углубиться в него.

        Когда скрыла их спасительная чаща, у Трубецкого мороз пробежал по коже – он вдруг понял, что лес для них столь же спасителен сколь губителен.

        – Ну вот, мы и убежали, – сказал Бутурлин, переводя дух. – Что дальше?.. Дальше-то что?

        – Дальше? – переспросил Трубецкой и тут же ответил: – Когда везли нас, запомнил я, что от развилки свернули вот сюда, в это предместье. Значит, нужно теперь идти, прижимаясь вправо, чтоб не заплутать. Идти вдоль дороги, но к ней не приближаться. Она выведет на большой тракт. Ну а оттуда я путь знаю. – и повторил: – Сейчас важно не заплутать… Ну а дальше? Дальше разберёмся.

         – Как бы нас возле этого самого тракта и не сцапали, – сказал Бутурлин. – Да и не пройдём мы долго по бездорожью.

         – Ничего, не сцапают, – возразил Трубецкой. – Днём подальше от тракта в чаще отсиживаться будем, а ночью можно и по дороге пойти. Чуть что – в лес. Одно плохо – искать они нас, конечно, будут к югу от того места, где содержали. Не пойдём же мы в северном направлении. Можно было бы, конечно, для отвода глаз, да ведь силы не безграничны. Не хватит сил-то.

        Чуть-чуть передохнув за разговором, беглецы поспешили в выбранном Трубецким направлении.

        – Эх, карту бы какую-никакую, – приговаривал он, пробираясь сквозь чащобу. – Ну да ладно, примерно помню. Тракт ведёт в нужном направлении.

       До тракта добрались благополучно. Была ночь, тёмная ненастная ночь. На тракте ни души. Вышли, Трубецкой некоторое время размышлял, потом сказал вполголоса: – Ну вот, видите впереди просвет? Это лес обрывается на берегу. Мост там. Может и вы помните.

       – Я помню, – сказал Вейде.

      – Да и мне что-то помнится, – отозвался Бутурлин.

      – Тут самое опасное место, – предупредил Трубецкой. – Если нас хватились, могут устроить засаду именно у моста. Ведь эта дорога, если и не в саму Россию, то в направлении русской земли. Реку перейти можем только по мосту.

       Пошли осторожно. Трубецкой предупредил:

       – Всё, молчим. Больше ни слова.

       Немного прошли по дороге. Совсем немного, всего метров сто. Потом всё же свернули в лес, углубились немного и двинулись дальше, стараясь не удаляться далеко от тракта.

       Скоро услышали шум реки. По реке шла шуга. Никак не могла встать река.

       Остановились. Прислушались. Долго тоже стоять было нельзя. Ведь преследователи, если ещё не вышли к мосту, могли выйти в любой момент. И тогда бы всё значительно усложнилось.

       – Ну, будь что будет, – шепнул наконец Трубецкой. – Идём молча, старайтесь ступать осторожно. Шуга нам на руку, скрепит, трещит, ломается нетвёрдый лёд.

       У самого моста постояли ещё немного, прячась за деревьями.

       – С Богом! Вперёд! – скомандовал шёпотом Трубецкой.

       Собрав последние силы, перебежали мост и тут же снова в лес, благо он и на противоположном берегу близко подходил к берегу.

       Трубецкой лишь на миг задержался у перил. Потом уже пояснил, что, когда ехали, запомнил эти перила. Мало ли в темноте то… Можно было и тракт перепутать – кто знает, может и ещё дороги поблизости есть, да и реку не ту перейти. Теперь успокоился – направление взято верное.

       Впрочем, верное-то верное, а сколько ещё идти? Кто ж это знал? По прямой-то не близко, а петляющими дорогами вёрст не счесть. И опять вопросы, вопросы… К самому себе: как реки преодолевать? Где обогреться, где обсушиться? Не то чтоб сомнения наваливались, а всё ж мороз пробегал по коже. И он снова и снова думал, верно ли поступил, что и себя, и товарищей своих подбил на этот побег. Чем может он обернуться? Не верной ли смертью от холода и голода?

        Не подумал о том, где можно обогреться, где просушить одежду. Вон уже почти совсем вымокли. Сколько так можно выдержать? Найти бы деревушку какую, попроситься обогреться, поесть, да вот только денег с собой нет. Кабы знать, что плен, можно было бы как-то спрятать, ну хотя бы в камзол зашить. Не слишком надёжная захоронка, а все лучше, чем случилось. Обыскали в первые же минуты плена. Обыскали и всё забрали. Очнувшись, Трубецкой сразу обнаружил, что карманы у него буквально вывернули. Тоже и у товарищей его… Да и не было особенных ценностей, точнее не держали их при себе. В обозе действительно что-то было на крайний случай, но обоз отобрали сразу.

       Когда затеплился тусклый осенний рассвет, Трубецкой тихо сказал:

       – Запоминаем место, до которого добрались. И теперь перпендикулярно в лес. Я сделаю едва заметные знаки на деревьях, чтоб дорогу не потерять. Уходим подальше. Может найдём, где костёр безопасно развести можно.

       Бутурлин сказал задумчиво:

      – А ведь ненастье и против нас, и за нас. В такую погоду вряд ли кто по лесу шастать будет. Да и если костёр развести, дым не пойдет столбом вверх, а расстелится по земле, смешиваясь с туманом. Обсушиться обязательно надо, не то ноги сотрём, да и простудиться можно.

      С первым дневным отдыхом очень повезло. Вышли к небольшому озерку. Собственно, озерко или затон, в густом тумане не понять. Осмотрелись. Чуть поодаль что-то темнело. Оказалось, что это какое-то заброшенное строение. Сказать избушка – слишком сильно для такой халупы. Но и не шалаш вовсе, а что-то посерьёзнее. Бутурлин определил:

        – Охотничий домик. В нём можно и дичь какую подкараулить.

        – А может рыбаки соорудили, – предположил Вейде: – Озерко-то, верно, рыбное.

        – Сколько мы от дороги отошли? – спросил Бутурлин у Трубецкого. – Видно будет, если костёр разложим?

        – Ночью мог огонёк сверкнуть, – далёко себя показать, – сказал Трубецкой: – А в такой туман не увидать его с дороги.

       Вряд ли бы что вышло из затеи, с костром связанной, если бы не нашли в домике, в уголке хворост и немного соломы для розжига. Конечно, влажным всё это было, но не мокрым. Ещё раз всё осмотрели. Кое какие остатки снастей обнаружили.

       – А что, если рыбу поймать? – спросил Бутурлин.

       – Ничего не выйдет, – возразил Трубецкой, – на озере лёд встал, так что забрасывать удочку некуда, а время зимней рыбалки ещё не пришло. Да и что за снасти… Нет. Вряд ли что получится. Отдыхать будем. Дежурство по очереди. Давайте, устраивайтесь у костра. Я первым покараулю наш бивуак.

       Шелестел мелкий, надоедливый дождь. Крыша старая, дырявая. Удалось правда выбрать место, где костёр развести, чтоб сверху огонь не залило.

       Господа генералы улеглись на постели не только что генеральские – а на такие, что и солдатам при самом плохом командире не сгодятся.

       Трубецкой удивлялся себе. Странное дело: ночь не спал, а спать не хотелось. Когда нашли халупу, в которой можно обогреться и одежду хоть чуточку просушить, он приободрился, укрепилась в нём надежда на то, что удастся добраться до дому. Он просто гнал от себя мысли о том, насколько это трудно, можно сказать, почти нереально.

      Разбудил Бутурлина уже в середине ночи, когда почувствовал, что сможет заснуть. Вейде он решил поставить дежурить уже под утро.

      Костёр скорее тлел, чем горел. Более или менее сухой хворост закончился, а мокрый, что собрали вокруг, сначала подсыхал и лишь потом слегка воспламенялся. Тем не менее, тепло давал. Домик без печи, без дымохода, но и угореть не было страшно – кругом одни дыры, так что угарный газ не скапливался в этакой развалине.

        Только заснул, а вот уж и ночь минула. Разбудил его Вейде. Костёр был затушен. Вейде, приложив к губам палец, жестом просил прислушаться.

        Издалека, с тракта, доносился шум. Что там такое? Не идти же, не проверять. Чай не разведка они, а беглецы. Главное определить, не их ли ищут, не облава ли? У страза глаза велики.

        Что стоит шведам лес прочесать? И всё. Куда уйдёшь? Да если и удастся уйти далеко вглубь лесе, не заплутать бы потом.

        Трубецкой шепнул:

        – Все последствия нашего здесь пребывания ликвидировать. Засыпаем костёр, да сверху мокрый валежник бросить… Они ж не знают, где мы, и сюда-то навряд ли дойдут, а вот если дойдут и следы костра увидят, тогда уже по серьёзному поиски начнут.

        Так и осталось загадкой для Трубецкого и его попутчиков, что за шум был на дороге. Может действительно их искали, а может, очередную партию пленных вели.

        Между тем густели сумерки. Пора было собираться в путь. К тракту шли осторожно. Трубецкой сверял маршрут. Наконец, он нашёл уже наощупь последнюю отметину на сломанном дереве и сказал:

        – Осталось шагов сто, не более. На дорогу пока выхолить не будем. Пойдём вдоль неё, пока ночь не опустится. Вечером ещё может кто-то проехать.

        Пошли веселее, чем накануне вечером. Дождь прекратился, и подсушенная обувь больше не промокала. Но это, конечно, на дороге не промокала, но дорогу пришлось покинуть, чтоб не нарваться на всадника

запоздалого или курьера. Любая встреча была смертельно опасна. Ведь их не могли не искать. Любого беглеца искали бы, а тут три генерала, причём один из них очень и очень нужный.

        Ближе к полуночи вышли-таки на дорогу и прибавили шагу. Трубецкой пытался подсчитать, сколько они шли, а затем ехали из-под Нарвы. Но лучше бы и не считать – страшно становилось.

        На тракте – ни души. До утра никто не встретился, и никто не догонял. Так что с дороги сходить необходимости не было.

        Шли молча. Разговаривать было нельзя, потому что и голос далеко разносится, да и говорить-то о чём? Переливать из пустого в порожнее? Ничего серьёзно просто не лезло в голову.

         На третий день пути снова прятались в лесу, подальше от тракта, хотя, казалось, что можно было бы идти спокойно. На дороге безлюдно: ни кареты, ни повозки, ни всадника, ни, тем более, пеших путников. Дождь со снегом, слякоть. Какие уж там путешествия?! Хотя, конечно, изредка кто-то и проезжал. Бережёного Бог бережёт.

        Отсиживались в балках, даже костры разводили, хотя с каждым разом делать это было всё сложнее, да и спички-серники заканчивались, потому что много приходилось тратить на разведение огня.

        Заканчивались сухари. Воды без костра, на котором снег растапливали, не получить. Разве что в водоёмах пока удавалось взять, но не вечно же будет плюсовая температура. Зима наступала неотвратимо.

       Конечно, лучше бы по весне было бежать – там и в лесу укрыться легче, зелёнка спасёт от посторонних глаз, и не замёрзнешь. А тут…

       Пошла четвёртая ночь пути. К утру стало заметно холодать, повалил снег крупными хлопьями. Поначалу он таял, достигнув земли, но скоро стал ложиться, устилая всё вокруг.

       Заволновались спутники Трубецкого.

       – Всё, зима, морозы… Конец нам, – сказал Бутурлин.

       – Тебе ль не знать, что снег окончательно ложится лишь на сухую, мёрзлую землю. А этот стает, – возразил Трубецкой.

       Так оно и случилось. К вечеру снова очистилась земля, снова всё потемнело вокруг. Оно и хуже, и лучше – когда снег, далеко видно. А тут хоть глаз коли. Если б не было необходимости в разведении огня, можно бы и в ста метрах от дороги отсидеться.

        – Может, заглянем в деревеньку какую? – не выдержал наконец Вайде. – Сил нет. Не выжить нам так. Не дойдём.

        Трубецкой не спешил с ответом. Он и сам уже понимал, сколь рискованное мероприятие задумал. Всё чаще мысли убегали вперёд, на юг, где за пеленой непогоды лежала Россия, где в стольном граде Москве ждала семья, ждала жена. Что-то она думает о нём, знает ли что в плену, надеется ли на то, что жив?

        Из всех беглецов он один был непреклонен и стоек. Но когда начинал сознавать, сколько вёрст ещё идти по бездорожью, сам приходил в ужас. Что там, впереди? Ну хорошо, дойдём до родных рубежей, хотя и это тяжело, очень тяжело. А что там? Есть ли хоть что-то вроде стражи? Есть ли вообще где остановиться? А может шведы всё истребили, и нет ни души на многие вёрсты.

       И всё же он не жалел. Лучше уж, если придётся, погибнуть на пути в Россию, чем бесславно сложить голову в плену.

        Ружьё, отобранное у часового, несли по очереди, заботясь о том, чтоб не отсырели заряды. Мало ли что встретится на пути. А если стая волков? Или другой какой зверь?

        На пятую дневку повезло. Нашли сарай с сеном. Что за сарай? Заброшенный ли? А может просто вдали от деревни поставленный? Деревни не видать. Темень, снегопад. Тишина.

        – Может всё же хуторок какой найдём?! – взмолился Вайде, вглядываясь в снежную пелену. – Ночь в тепле проведём, а поутру снова в лес? Хоть отогреемся, а потом, пока снег не лёг, укрыться успеем. Если даже и задумают донести, пока доберутся до постов каких, пока те доложат по команде, далеко успеем уйти.

        – Да, отдых не мешал бы, – поддержал Бутурлин. – Просушиться, в порядок себя привести, может, одежонкой какой разжиться…

        – Разжиться? – усмехнулся Трубецкой. – Так на что разживёшься? Нас ведь, когда в плен брали, выпотрошили. Знать бы, так зашили бы заранее что в одежду. Но кто ж мог знать?

       Действительно ведь в плен никто не собирался. И в голову не могло прийти, что вот так выйдет.

        Долго думал-гадал Трубецкой. Он прекрасно понимал, что нельзя никуда заходить, нельзя показываться. Если их не нашли до сих пор, значит не вышли на след, значит понятия не имеют, где искать. Может ещё несколько деньков – ну неделю – поищут, а потом решат, что сгинули беглецы, да и бросят поиски. Но силы действительно были на исходе. Нельзя показываться кому бы то ни было, нельзя заходить даже на самый заброшенный хуторок. И нельзя не заходить. Ну хорошо, обогреются, отдохнут, а потом. Не убивать же тех, кто приютил, чтобы сдать их не могли. Нет, на такое пойти Трубецкой по существу своему не мог. Тем более, заранее не предугадаешь. В доме могут быть и женщины, и дети… Нет, не годилось такое решение.

        Тем не менее, где-то надо было отсидеться в тепле до наступления холодов. Иначе и вовсе не дойти до России. Ведь надо обогнуть Ботнический залив? Это практически невозможно. Трубецкой обдумывал перед побегом два варианта – два пути. Один. Дождаться, когда замёрзнет Ботнический залив и перейти через него. Рискованно. Очень рискованно. Но на финской земле можно укрыться в каком-то населённом пункте. Другой вариант – идти на юг вдоль залива, а затем каким-то образом переправиться на европейский берег, в Данию. Это спасение. Дания – союзник России. Какой никакой, но союзник. Главное – выбраться из Швеции.

        Карту, конечно, негде было взять. Но у Трубецкого отличная память. Закроет глаза, и предстают перед ним основные начертания, которые запомнил ещё перед походом. Но одно дело вот этакое запоминание общего характера, другое – конкретика. Когда он рассматривал карту, его интересовало совсем другое – не мог же он предположить, что попадёт в плен и будет бежать из плена.

        Воспользовавшись тем, что в тот день была хоть какая-то крыша над головой, что удалось и костёр в сторонке, в низине развести – сена-то сухого много было – решили отдохнуть, выспаться, а потом совет держать. Настало время принимать решение, каким путём добираться до России. Чтобы добраться через залив, нужно было дождаться, когда лёд встанет.        

      Чувствовалось, что морозы не заставят себя ждать. Чувствовалось, что зима пробует силы. Что ж, до залива совсем недалеко. Найти бы рыбачий посёлок, а в нём домик на отшибе, ну и отсидеться, отдохнуть перед опасной и долгой дорогой, в конце которой тоже ведь ещё не Россия.

       Конечно, финны с шестнадцатого века под властью шведов, конечно, Финляндия не Швеция, а Великое герцогство Финляндское, но тоже ведь на кого нарвёшься. Может статься укроют, а может, и властям сдадут.

        Бутурлин, прежде чем устраиваться на отдых, сказал:

        – Кстати, в Швеции, как я слышал, принята осенняя глухариная охота. Показалось мне, когда шли сюда, будто глухарь пролетел вон туда, в сосновый бор.

        – Так охотится то надо, когда токует, – отозвался Трубецкой. – Сейчас и не подойдёшь. Да и собака нужна.

        – И без собак охотятся. Словом, пойду, поброжу.

        Никто и не возражал. Оголодали так, что и чувство опасности притупилось. Впрочем, ни Трубецкой, ни Вейде не верили в то, что Бутурлин отыщет глухаря. Да и не так просто свалить птицу из ружья того времени, особенно если она успеет взлететь.

        Долго ли коротко ли отсутствовал Бутурлин, только прогремел выстрел, а вскоре он и сам появился:

        – Ну повезло так повезло… правда, сам чуть не погиб. На стадо кабанов вышел. Ну и пальнул в кабанчика небольшого. Наповал. Оставил его метрах в пятистах. Идёмте, заберём.

       Кабанчик – не глухарь. Разделывать труднее, а уж готовить в спартанских условиях, тем паче. Но, голод не тётка.

        Пошарили в сарае, нашли топор, старый, с зазубринами, видно, оставленный хозяевами так, про запас.

       Долго возились с добычей, но всё же к вечеру сумели приготовить себе что-то типа шашлыка. Уже стемнело, когда повеселевшие, решили всё же заговорить о планах своих.

       Эту ночь решили провести в сарае. Отдых был нужен. Правда, побаивались, что хозяева явятся за сеном, но не ночью же. А днём можно и понаблюдать будет с чердака за подходами к сараю.