А ведь волки пострашнее шведов...

 Ночью вызвездило небо. Уходила непогода, наступал мороз. Постепенно наступал, без резких перепадов пошла зима на холод. Костёр с наступлением темноты погасили. Это в дождь со снегом, да в туман ещё можно было рискнуть, а в ясную погоду ночью издалека огонёк будет видно. С чердака удалось рассмотреть вдали какой-то населённый пункт на берегу залива. Видно рабочий посёлок светил огнями.

Глава вторая

«…А ведь волки пострашнее шведов» (главы из романа

"Век золотой Екатерины")

 

– Будем решать, что дальше? – напомнил Бутурлин. – Сможем залив-то по льду одолеть? Там ведь ни перелеска, ни сарайчика не найти. Лёд, лёд, лёд… А ширина какова? – повернулся он к Трубецкому.

       – Не помню точно, но в самой узкой части – верст семьдесят.

       – Семьдесят вёрст? Это сколько ж идти то? И без отдыха, – сказал Вейде. – Сможем ли? На льду ж замёрзнем.

        – Да и заблудиться можно. Как направление определить? – спросил Бутурлин.

        Трубецкой проговорил задумчиво:

        – Если будет ночь ясной, попробую по звёздам. Научил меня один старец в детстве ещё.

       Помолчали.

       – Хочу заметить вот ещё что, – сказал, наконец, Трубецкой. – Если даже дойдём – а я верю, что дойдём, – поспешил он добавить, – окажемся мы не в России, не на своей территории. Окажемся в герцогстве Финляндском, а значит во власти всё тех же шведов. Один неосторожный шаг и всё наши испытания – напрасны. Ну а из герцогства до России тоже путь не близок и не менее опасен.

        – Ну а какие ещё варианты? – спросил Вейде.

        Трубецкой пояснил:

        – Идти на юго-запад, вдоль берега залива, чтобы попытаться переправиться в узкой горловине Балтийского моря.

       – Море там замерзает? – поинтересовался Бутурлин.

       – Чего не знаю, того не знаю, – покачал головой Трубецкой.

       Да и откуда знать? Географию в ту пору не преподавали. В общих чертах, конечно, что-то наиболее образованные люди знали, но так ведь и теперь спросил у человека с высшим образованием, какая часть Балтики и какие Балтийские заливы замерзающие, а какие нет? Многие ли ответят? Читатели могут легко проверить себя. А в ту пору?

       Единственно, что мог предположить Трубецкой, так это то, что чем дальше на юго-запад, тем больше плотность населения, тем гуще сеть дорог, тем меньше укрытий для беглецов. Да и как осуществляется переправа со Скандинавского полуострова на европейский берег, никто толком не знал.

        – Больше вариантов нет? – спросил Вейде.

        – Отчего ж нет? Есть, – ответил Трубецкой. – Самый долгий, но самый надёжный… Идти на северо-восток, чтобы обойти залив. Это очень далеко и долго – ясно, что не дойдём. А потому нужно будет добраться до мест, малозаселённых. Думаю, что чем дальше на северо-восток, тем больше таких. И вот там найти хуторок, где можно отсидеться. То есть, путь займёт месяцы, может, и год. Нужно добраться до тех мест, где нас не будут искать, поскольку никто не поверит, что можно преодолеть такие расстояния зимой, без пищи, по морозу. Верный способ стать добычей волчьих стай.

         – И здесь волки! – воскликнул Вейде.

         – Не то слово, – заметил Трубецкой. – Небось, позлее наших. Край-то суровый, северный. Голодные звери.           

         – Бог мой, как мы ещё не встретились с ними?! – с тревогой сказал Вейде.

          – Бог хранит! – Трубецкой перекрестился и продолжил: – Ну так вот, если идти на север, выбрать хуторок небольшой и отсидеться, то можно потом, уже весной продолжить путь. Тогда уж точно про нас забудут.

          – Думаешь, князь Иван Юрьевич, что нас до сих пор ищут? – спросил Бутурлин.

         – Убеждён!..

 

         И всё же переждать резкую смену погоды решили в сарае, где удалось приготовить какое-никакое питание, где можно было, по крайней мере, укрыться от пронизывающего ветра, где хоть и в неотапливаемом помещении, но сухом можно было спастись от сильного снегопада, обрушившегося на землю.

         Кому принадлежало это строение, кто хранил здесь корм скоту, неведомо. Была надежда, что сено тут собрано на долгую зиму, про запас, и в ближайшее время не понадобится. Близость залива, видимо, всё-таки предопределяло главное занятие – рыболовство. Но не могли же сельские жители, ну и или жители рыбачьих посёлков, полагаться только на рыбное дело. Ясно, что держали они и скот.

         Беглецы не знали, что там за посёлок, иногда заявлявший о себе, если ветер дул с его стороны. Мычали коровы, блеяли овцы, лаяли собаки. В ясные дни виднелся дымок из труб. Но в снегопад всё замирало. Тут и беглеце решались развести костёр особенно днём – ни огонька, ни дымка видно не будет.

         Трубецкой поглядывал на своих спутников изучающе. Хотелось понять, не жалеют ли они о том, что втянул он их в такое предприятие. Он не хотел даже для себя назвать его безнадёжным, но где-то в глубине души, снова и снова оценивая возможности добраться в Россию любым из путей, понимал, что все они, один тяжелее, ежели не безнадёжнее другого. Если бы хоть деньги, хоть ценности какие были. А то ведь всё вычистили у них при пленении.

        Шведы не очень различали пленников своих по чинам их. Что ж, если рассуждать здраво – и солдат есть солдат, и офицер – солдат, и генерал – тоже солдат. Вот его вроде бы и выделили и виды на него имели какие-то, но положения в плену не сделали особым. Может, хотели, чтобы пораньше пришел к необходимости сотрудничать?

       Ну а Бутурлин и Вейде как будто бы никого из шведских чинов не интересовали. Трубецкой понимал, что и он нужен, как орудие в далеко идущих планах, в перспективной игре, которая будет иметь смысл только в том случае, если его убедят принять в ней участие. Заставить сложно, слишком высока цена ошибки. Ведь Трубецкой мог бы на всё согласиться, а едва вырвавшись в Россию, отказаться от обещаний.

      Ему было неведомо, как собираются решать с ним эти вопросы. Ломал голову, думал, гадал. Разное можно было предположить, да что толку в предположениях.

      

       Снег шёл целый день. Навалило сугробы – будь здоров. Вышли по утру из сарая, едва-едва дверь отворив, а вокруг насколько глаз хватало – снежная целина. Как по такой идти? Куда идти?

       – Ну что будем делать? – спросил Вейде, с ужасом обозревая снежную равнину.

       Он попытался сделать несколько шагов – ноги утопали почти по колено.

       – По целине далеко не пройти, – заметил Бутурлин. – А дороги, небось, ещё не пробиты. Да и пробьют-то как… Разве что санный след будет.

       – Думаю, что у них порядок с дорогами, – возразил Вейде. – Выгонят народ, расчистят, если конечно, нужны дороги к посёлку.

      – Будем ждать, когда прекратится снегопад, – решил Трубецкой.

      – Хлеб кончился, соль на исходе. Серники заканчиваются, – перечислил Вейде. – На одной запечённой на костре кабанятине не проживём. Правда, серники экономить можно, если костёр не гасить до конца.

       Трубецкой пока не ощутил упрёка в голосе Вейде, но тот мог из деликатности тщательно скрыть его. В конце концов, никто силком в побег не тянул. Дело добровольное.

        Но он понимал и другое – человек остаётся человеком, настойчивым, деятельным, упорным в действии. Шли по раскисшей земле, прятались в промокших оврагах, где только чудом можно было найти местечко, в котором обогреться и тайком костёр развести. Ощущали постоянную опасность. Ну и держались, с надеждой глядя вперёд. Казалось, что вот ещё немного, ещё рывок, и полегчает. В первый день отдыха, когда нашли это строение, решили, что действительно полегчало. Но постепенно приходило понимание, что это – просто ловушка.

         – Надо идти к людям, – сказал Вейде. – Назовёмся странниками, ищущими работу.

         – Да уж, – усмехнулся Трубецкой. – хороши странники в форме военной?

         – Надо подумать, как здесь вывернуться, – не сдавался Вейде. – Есть же какой-то выход.

         – Погорячились с побегом, – тяжело вздохнув сказал Бутурлин. – Погорячились…

         – Не спишите с выводами, – более резко, чем обычно, возразил Трубецкой. – Подумайте, что нас там ожидало? Помещение – ничем не лучше, чем это. Полная неясность, что впереди… Да и мяса там вообще не давали. На хлебе с водой долго бы не протянули.

        Бутурлин не согласился:

        – Мясо уж в глотку не лезет. И никакой еды не достать.

        – Говорю же, надо к людям – повторил Вейде. – Иначе погибнем.

        – А там, по крайней мере, не погибли бы, – снова заговорил Бутурлин. – Если б хотели нас убить, давно бы убили.

        – Ну что ж, – как бы подвёл итог Трубецкой, – сдаться никогда не поздно. Сдаться и покаяться. Мол, простите неразумных… Кто хочет, пожалуйста. В посёлок можно пойти, ну и там кто-то же есть – староста какой, или кто из власти. Сообщит. Заберут, – он сделал паузу и заключил: – Я не пойду… Только просьба сказать… Ну тому, кто пойдёт сказать, что один уцелел, остальные сгинули, всё… На небеса отправились… Может тогда поиск прекратят.

         Вейде махнул рукой:

         – Да уж, уверяю, князь, уверяю, – давно никто не ищет. – Считают, что мы сгинули. Может замёрзли, может, волки растерзали. Это нам повезло ещё, что не стали мы добычей волчьей стаи. Просто, что б учуяли они нас, нужно след какой оставить? А уж учуют, тогда и сдаться не успеем. Возвращение в плен – раем покажется.

         – Везло до сих пор, – заметил Бутурлин. – То дожди всё вымывали, теперь снегом засыпало. Ни зверью, ни шведским стражникам нас не выследить. Но надолго ли? Согласен с Вейде – к людям надо идти. Нет. Не сдаваться. Просто попытать счастья, а там будь что будет.

         Трубецкой подошёл к двери глянул в поле. Снег, снег, снег… Действительно не найти здесь. Уговаривая бежать, просто не подумал о стаях голодного зверья, которое бродит же где-то по лесам в поисках добычи.

          Друзья по побегу – друзья по несчастью – ждали, что он скажет. Они ещё надеялись на него, совсем ещё недавно строгого, требовательного, деятельного командира дивизии. Когда положение кажется безвыходным, многим хочется полностью положиться на кого-то знающего, грамотного, властного, начальственного. Трубецкой это понимал, но понимал он и другое – командовать дивизией и группой из трёх человек, оказавшихся в безвыходном положении – далеко не одно и тоже.

           Там, под Нарвой, он действовал грамотно, мужественно, и не его вина, что вот этак всё кончилось, что соседи справа и слева дрогнули, да и разбежались в панике. А ведь можно, можно было всё обратить в победу при столько огромном численном преимуществе. Ещё как можно было…

          От офицеров, вместе с которыми шли в первые дни плена, он услышал удивительную вещь. Будто бы шведский король, когда рухнул мост через реку Нарву (Норову), и русским войскам было некуда деваться, приказал срочно поправить мост. Видимо, он опасался, что найдётся среди русских кто-то из офицеров и генералов, кто соберёт бесформенные толпы и они, увидев, что оказались в безвыходном положении, ополчатся на шведов. Давно известно, что нельзя загонять противника в угол – себе дороже.

           Да, если бы не контузия, он, Трубецкой, вполне мог оказаться таким генералом, который обратил бы чашу весов в русскую сторону. У шведского короля – шесть или восемь тысяч, а у русских аж тридцать шесть…

           Но ведь стадо баранов, предводимых львом, сильнее стада львов, предводимых бараном.

           А шведские воины, приведённые королём под Нарву, были далеко не бараны. Что же касается русских – так ведь и они не были слабенькими. Хоть и плохо подготовили полки и дивизии иноземные генералы, но это были русские полки и дивизии. Ну а у русских в крови победы военные. Русские – все герои на генетическом уровне. Сколько Россия вынесла нашествий и вторжений, в скольких битвах бились Русичи, защищая родную землю!            

 

          Смеркалось. Затушили костёр – не совсем затушили, оставили тлеющие головешки, чтобы поддерживать это тление до утра. Беречь надо было серники. Осталось всего ничего.

          Лежбища свои оборудовали на чердаке. Сделали норы из сена. Не теплые, вовсе не тёплые получились постели, но и их не сравнить с теми что были в первые дни после побега.

         А снег всё сыпался и сыпался с неба. Можно было бы и не притушивать костёр. Всё теплее.

         Вейде вообще предлагал развести костёр внутри строения – пол земляной, не страшно. Главное, подальше от склада сена. Но Трубецкой сразу сказал:

         – Печки нет, стало быть, дымохода нет. Угорим.

        Все знали, что угореть недолго. И не заметишь.

        Да, испытания выпали трудно переносимые. Ещё если бы простые деревенские мужики в таком положении оказались, куда ни шло – они привычны, они приспособлены для выживания. Сколько русских мужиков, если удастся вырваться на заработки, странствовали по любой погоде. Правда они могли погреться да перекусить на постоялом дворе. Или просто на ночлег попроситься. А тут… Тут ведь генералы, которые не приспособлены к этаким испытаниям.

       Ближе к полуночи раздался далёкий непонятный звук. Он леденил душу. Трубецкой прислушался… Понял: волчий вой.

        Ему приходилось видеть волков в своих родных краях, но в основном, либо пойманных, либо очень издалека. Помнил рассказы об их повадках, помнил и то, чем севернее край, чем суровее природа, тем больше в размерах хищники. А уж тут куда севернее, чем средняя полоса.

       Проснулись Бутурлин и Вейде. Вой хоть и далёкий, но силу имеет магическую, всё внутри переворачивает даже у человека не робкого десятка. Порою, тот, кто смело идёт под пули и ядра врага, может дрогнуть перед этим воем.

       – Что это? – с тревогой спросил Вейде.

       – Боже, неужто волки, – вторил ему Бутурлин. – Вот ведь… Легки на помине.

       – Волки, но очень далеко, – поспешил успокоить Трубецкой.

       – Пока далеко, – сказал Вейде.

       – Где-то выследили добычу. А нас в такой снегопад не учуют и не найдут, – уверенно заявил Трубецкой, чтобы успокоить своих спутников, хотя на самом деле этой самой уверенности у него не было, тем не менее, продолжил: – Говорю же, далеко. Они если и учуют добычу, то не более чем за полторы – две версты. Ну а след могут учуять не более чем за двое суток. Это мне в деревне рассказывали, когда ещё мальцом был. Так что следы наши давно уж не найти, тем паче под снегом.

        Тем не менее, на ночь беглецы забрались на чердак, распределили между собой дежурства, и ночь провели в тревоге. Огонь поддерживали в вырытой ложбинке близ входа. Задача эта возлагалась на дежурного.

        Трубецкой взял себе самые тяжёлые, предутренние часы. Спускался с чердака с ружьём. Осматривался, прислушивался. Леденящий душу вой периодические возникал, но по-прежнему где-то вдалеке.

       «Ну и ладно, – подумал он. – Нет худа без добра. Глядишь, поселковые не сунутся к нам. Но с другой стороны… Если будет необходимо, так целой группой пойдут, да с оружием?! Хорошо, что снега намело. Быстро не подъедут, заранее увидим».

       Но он понимал, что увидеть мало, нужно ещё успеть скрыться. А это уже сложнее, ведь уходить придётся по глубокому снегу, оставляя достаточно ясные следы.

       Вполне понятно, что, увидев явные следы пребывания в хранилище сена посторонних людей, посельчане попробуют их догнать.

       Зимой светает поздно. Да и как определишь время? Часы-то естественно, при пленении отобрали. Собственно, и не нужно было время. Придумали только как дни считать. Взяли длинную верёвку, случайно под рукой оказавшеюся, и каждое утро завязывали на ней новый узелок. Вот уж с десяток узелков завязано, а ясности, что ждёт дальше – никакой.

       Из еды у беглецов только мясо кабана, да травяной чай, благо было откуда выбрать пахучих трав – целый сеновал. Это, конечно, не питание.

       Трубецкой всё более и более ощущал свою ответственность за беглецов, которых подговорил на такое трудное, да и, как теперь, понимал, почти что бесполезное дело.

 

       В то утро светало медленно. Снег, на удачу или на беду, не прекращался. На удачу, потому что и волкам издалека не учуять, и поселковым жителям до сеновала не дойти. Он ещё раз осмотрел это довольно объёмное хранилище кормов для скота, пытаясь понять – так, от нечего делать – почему поставили его далеко от посёлка. То ли не успели перевезти, то ли возле домов и хранить негде. А возможно и спрятали. Что б не очень в глаза бросалось изобилие кормов. А вокруг посёлка кто высматривать будет?

         Проснулись Вейде и Бутурлин. Спустились с чердака.

         – Ну что? Тихо? – спросил Бутурлин, просто так, чтоб заговорить.

         – Тихо. И волки замолчали, – ответил Трубецкой. – Собственно, день они проводят в норах, каждая пара в своей. Ну а в сумерках выходят на охоту. Ну а вой, который мы слышали, это как раз и сигнал сбора. Помню, мне рассказывали в детстве знатоки-охотники, что просто так волки редко воют.

        – Как бы для души?! – усмехнулся Бубурлин.

       – Вот именно, для души… А когда душа пищи просит, вот тогда вой призывный, это как боевая сигнальная труба вожака, собирающего стаю на охоту. Ну а в ответ воют те, кто принял сигнал. Вот и получается разноголосый вой. Кстати, слушать вой волки очень любят. У нас охотники даже рожки научились изготавливать, чтобы волков приманивать. Иногда получалось, хотя волки очень умны и обмануть их сложно.

        – Говорят, волки всеядны? – сказал Вейде.

        – Это вы к тому, что мы можем стать хорошей пищей, – отреагировал Бубурлин.

        – Человек – вовсе не основная пища, – возразил Трубецкой и прибавил, главным образом для того, чтобы успокоить своих спутников: – В этих краях, думаю, им хватает кабанов, лосей. Да и мелкие зверьки в ход идут – зайцы, суслики, сурки, даже мыши-полёвки. Бывает, что и рыбку едят, конечно если поймать смогут. Кстати, они и травоядны. Снег глубокий для них – не такая уж и преграда. Лапы – шире, чем у собак, а потому, если пускали собак против волка, догнать его по снегу собаки не могли, вязли.

        – Не успокаивайте нас, дорогой князь, – наконец, сказал Вейде. – Положение наше со всех сторон никуда… Если даже волки не нападут, так мороз заморозит, да голод сгложет. Давайте-ка, друзья мои, ещё раз прикинем, что делать.

       – Но прежде подкрепиться надо.

       Снова растапливали снег на костре, снова заваривали травы, снова поджаривали куски кабанятины. То, что оттепель прекратилась, было на руку. Мясо хранилось долго.

       – Эх, кусочек бы хлеба, – сказал Бутурлин, с трудом пережёвывая мясо.

       Между тем, Вейде ещё раз обошёл весь сеновал, обследовал углы и нашёл какой-то чугунок.

       – Вот, – порадовал он. – Можно и суп сварить.

       – Щи, – засмеялся Трубецкой, – А вместо капусты – травы. Там же и лопухи, и крапива.

       После завтрака Трубецкой объявил, что прежде чем говорить о планах, хочет выспаться, и полез на сеновал. Он оттягивал размышления о грядущем. Ничего путного не лезло в голову.

       Проснулся. Спутники его о чём-то мирно беседовали у костра. Уже начали густеть сумерки, и ружьё они поставили поблизости. Напугал он их разговорами о волках.

       Жечь костёр по-прежнему было безопасно – стояла между ними и посёлком плотная стена снега. Снег лёг плотным покрывалом на крышу сеновала, и внутри стало теплее – ветер не задувал.

      – Не знаю уж, что вам желать князь, – сказал, приметивший Трубецкого Бутурлин: – Доброго утра или доброго вечера.

       – Главное, чтобы доброго, а утра или вечера, всё ли там равно.

       Едва стемнело, снова, как и накануне, донёсся вой.

       Вейде и Бутурлин замерли. Вот так – отважные воины, храбрые генералы, не пасующие в бою, где смерть витала вокруг, замерли в оцепенении, услышав этот вой.

        – Ближе сегодня воют, – сказал Вейде.

        – Так кажется, – возразил Трубецкой. – Но оружие надо приготовить. Зарядить. Стрелять будем в крайнем случае. Выстрелы могут услышать в посёлке.

        Как и прежде распределили ночные дежурства, но спать никто не хотел.

        – Днём выспимся, – сказал Бутурлин. – Костёр надо посильнее сделать. Думаю, из посёлка в снегопад не заметят. В такую ночь вряд ли кто там по улице бродит.

         Трубецкой успокаивал своих спутников, но прекрасно понимал, что если в этакую снежную круговерть столь отчётливо вой слышен, значит стая волков гораздо ближе, чем накануне. Оставалась надежда на то, что снег помешает волкам учуять беглецов.

          Он с детства слышал немало рассказов о волках, которые представляли серьёзную опасность для запоздалых путников. Представьте себе бескрайние просторы, заметённые дороги настолько, что верстовых столбов не видать. И лошадь с путником в санях… Какая уж там защита? Лошади заранее чуют волков, боятся их. Но в глубоком снегу они бессильны. Не оторваться от преследования, когда и ноги вязнут, и сани становятся неподъёмными.

          В детстве Трубецкой много времени проводил в подмосковном имении, бывал в тульских краях, гостил и в Рязанской губернии у родственников.

          Всё в прошлом, правда не в таком уж и далёком. Генералу Трубецкому всего-то тридцать пятый год шёл. Какая карьера впереди! Уже дивизией командовал. И успешно командовал, правда, успешно в мирно время. А в самом начале войны – плен.

         Постоянно думал Трубецкой о том, что он мог сделать в том жестоком бою под Нарвой? Дивизия-то была полнокровной, вполне боеспособной. Так почему же неудача? Как же подействовала паника, как оголила фланги!

          Да и контузия. Если б не контузия!? Если б сознание не потерял?! Что теперь скажешь? После драки кулаками не машут. Хотя задуматься следует.

          Этими мыслями он гнал от себя другие мысли, которые давно уже становились не просто страшными – жуткими. Он держался стойко, виду не показывал. И так завёл своих спутников в ловушку.

          Думал свою думу?

          «Некуда деваться. Стоит покинуть своё убежище, и верная смерть в открытом поле или в лесу от холода, голода или от волков. Остаться? Так рано или поздно найдут те, кто приедет за сеном. Наверняка ведь на подводе приедут. А если отобрать подводу? Что изменит?».

         Нет… Лучше уж анализировать военную неудачу, словно когда-то ещё придётся командовать дивизией в бою.

         – Волки! – вскричал Бутурлин. – Вижу волков… Вон один, второй…

         – А ведь волки пострашнее шведов, – сказал Вейде. – Не замёрзнем в снегах, так волки съедят.

         Трубецкой возразил:

         – Это ещё посмотрим.

         Он подошёл к приоткрытой двери, перед которой горел костёр. В хранилище не разведёшь – сено может вспыхнуть, да и угореть легко.

          Тёмные тени животных показывались из пелены снега и исчезали. Горели в темноте глаза, слышалось рычание. Злились волки – не любят они огня, вот и злятся.

          – Ружьё! – спокойно сказал Трубецкой и взял из рук Вейде единственное их спасение в этой критической обстановке.

         Но стрелять Трубецкой не спешил. Думал… Был ещё выход. Метнуть в волков головешку. Недаром велел поддерживать огонь, пригодилось. Сказал Бутурлину:

         – Буду держать подходы к костру под прицелом… Нужно попробовать угостить их головешкой…

         – Понял…

         Бутурлин осторожно приблизился к костру, взялся за длинный конец ветви. Специально так костёр сложили. Часть горевших ветвей и сучьев деревьев сделали как бы метательными орудиями.

         Тёмные тени мелькали за пеленой снегопада. Разрезал тишину вой, от которого мороз по коже.

        «Собирает стаю на охоту! – понял Трубецкой, – Значит, здесь не вся стая. Ну и что? Хоть и не вся, так скоро вся будет. Прорываться то некуда».

        Он держал ружьё наизготовку. Стрелял хорошо. Был уверен, что не промахнётся. Пытался вспомнить как реагируют волки на потери в своих рядах. Уходят или злее становятся?

        Оскаленная пасть вырвалась из снежной круговерти. Именно пасть бросилась в глаза, не весь хищник, а его пасть. Бутурлин сработал сноровисто. Сунул вперёд горящую слегу. Попал. Волк взвыл и скрылся в пелене снегопада.

         Слышно было как скулит от боли. Рычание, вой…

         «Вот сейчас бы подстрелить парочку! – подумал Трубецкой. – Ошеломить, обратить в бегство!»

         Зверь скулил где-то неподалёку. Остальные не появлялись. Какова же реакция волков на стрельбу?

         Впрочем, конечно, и костра достаточно. Волки боятся огня. Но ведь волк – умнейшее животное. И поведение непредсказуемо. Вполне могут и подождать. Рано или поздно костёр погаснет. Как на виду у волков сходить за дровами? Хорошо ещё, что приготовили заранее. До утра хватит.

        Видно было, что хищники пытались подобраться к сараю с разных сторон. Но вход был там, где горел костёр. И они стояли на некотором расстоянии, пока один не приблизился слишком, ну и получил ожог.

        А между тем, рычания слышались то с одной, то с другой стороны.

        И вдруг Трубецкой вспомнил, что волги способны забираться и на крыши, чтобы оттуда проникнуть туда, где находятся домашние животные. Да, это непростое животное. Страшное. Весь резон забраться, чтобы обойти огонь и… оглядел сарай, прислушался. Рык донёсся с тыльной стороны строения. Волки пытались прорыть лаз, чтобы пробраться к своей добыче, минуя огонь.

       Строение было сделано на скорую руку, с расщелинами в стенах. Ну и без фундамента, а потому у хищников были шансы пробраться внутрь.

       Трубецкой решительно взял ружьё, пошёл на шум, присмотрелся, и когда глаза привыкли к темноте, просунул в одну из расщелин ствол. Взять на мушку зверя было несложно. Там было несколько волков. Они не сразу заметили опасность, увлечённые желанием пробраться в сарай.

       Ну что ж, из двух зол надо было выбирать меньшее. Конечно, можно и здесь попробовать помахать головешкой, но как бы не запалить сеновал. Трубецкой перекрестился. Получше прицелился и выстрелил.

       Один из волков, а он выбрал того, что покрупнее, рассчитывая, что это, возможно, вожак, взвизгнул, подскочил и рухнул в снег, дёргаясь в конвульсиях. Через секунды он затих. Остальные волки отскочили от строения и скрылись в снежно-ночной пелене.

        Что ж, начало было положено. Нашумели. Трубецкой вернулся к двери, высмотрел волка, крадучись обходившего костёр, и свалил его метким выстрелом.

        Всё стихло…

        Ни слова не говорили и беглецы.

        – Ну что, пронесло. Ушли? – наконец, спросил Бутурлин, хотя понимал, что вряд ли кто-то может дать ответ на этот вопрос.

        – Волк – умнейший хищник, – сказал Трубецкой. – Старики говорили, что с волками надо держать ухо востро. Они очень хорошо оценивают обстановку. Очень хорошо. Если надежд на успех нет, уйдут. Но откуда мы можем знать, как они оценили. Говорят, очень терпеливые звери. Если загонят жертву в ловушку, в которой она, по их мнению, долго не выдержит, будут ждать. Ну, скажем, залезет человек в глухом лесу на дерево. Соображают ведь, что там долго не просидит. И будут ждать. Но здесь не дерево, да и ружьё… Ружей они не любят. Предпочитают ретироваться.

       – Ну, дай-то Бог, – сказал Бутурлин.

       – Тут другое важно нам понять. Слышны ли выстрелы в посёлке? – покачав головой, спросил у всех, а прежде всего у самого себя Трубецкой.

       – Да, сначала волчий вой… Его-то в посёлке наверняка слышали. Не услышат люди, так собаки залают, и скотина нервничать начнёт, – заметил Бутурлин. – А тут ещё два выстрела. Кто может стрелять в такую пору близ посёлка? Кого может занести в лес? А если нас ищут и сообщили всем в округе?

       Никто из беглецов не знал, насколько близок к истине Бутурлин, высказавший такое предположение.

 


Аватар пользователя Борис Стрелец

Хорошо  написано.  Интересно.  Буду  ждать  продолжение