Николай Шахмагонов. За неделю до начала войны.

(Продолжение публикаций глав из нового романа. Начало в публикации "Май-июнь сорок первого")

  14 июня 1941 года было опубликовано Заявление ТАСС, накануне переданное по радио. 15 июня – воскресенье. Сталин ждал реакции Гитлера или хотя бы Риббентропа. Реакции не было.

 

       Но именно 15 июня на следующий день после публикации Заявления, Сталин получил от разведслужбы погранвойск НКВД СССР неопровержимые документальные доказательства того, что гул моторов, который обещал Гитлер, вовсе не означает отвод войск на запад. Подходили новые части и соединения, располагаясь на некотором удалении от фронта.

        Каждое действие противника необходимо было анализировать. Вполне понятно, что заявление Гитлера о том, что он концентрирует войска на границе с СССР, чтобы обмануть англичан, смехотворны. Тем не менее всё ведь действительно могло быть провокацией, причём провокацией, направленной на то, чтобы впоследствии сделать Советский Союз виновником войны. Да, действительно, факты кричали о том, что война вот-вот грянет, но что же делать? Срочно объявить мобилизацию и дать в руки Гитлера козырные карты. Вот, мол, СССР готовится напасть на нас, пока мы связаны войной с Англией, готовится нанести удар в спину. А ведь этакие слухи постоянно пускались и самими немцами, да и англичанами тоже, которым было очень важно, чтобы Германия всё-таки напала на СССР.

       К фактам, уже известным и свидетельствующим о завершающей стадии подготовки к нападению Германии на СССР, почти ежедневно добавлялись всё новые и новые.

       Несколько дней назад на стол Сталину легли новые документы – анализ показаний немецкой агентуры, разоблачённой в последние недели.

         Агенты дружно сообщали об очень похожих заданиях. Им было поручено установить процент офицеров бывшей царской армии, который проходили службу в Красной Армии и выяснить их истинное отношение к советской власти. Но и этого мало. От агентов требовали, чтобы они установили процент советских командиров, которые учились у педагогов из числа бывших офицеров царской армии. и опять-таки определить их отношение к советскому строю и их моральный облик. Ну и интересовал Абвер процент командиров-выпускников уже советских учебных заведений.

       Эти факты говорили о том, что германское командование со всею серьёзностью подходить к анализу способности советских войск к сопротивлению агрессии.

       Но особое внимание привлекли показаний агентов, арестованных буквально с последние дни. Они заявили о том, что получили приказ завершить свои действия в СССР и вернуться в Германию не позднее 5 июня 1941 года.

      5 июня… Этот день уже был позади. Вполне понятно, что возврат предполагался за какое-то время до начала агрессии. Для чего? Скорее всего для постановки этим агентам новых задач на действия уже в условиях войны.

       Так когда же? Когда? Неужели действительно в ближайшие недели, даже в ближайшие дни? Неужели всё чаще и чаще проскальзывающая дата 22 июня является датой нападения Германии на Советский Союз?

       Начиная с 12 июня под жёстким нажимом Сталина, несмотря на непонятное сопротивление Тимошенко и Жукова, началось постепенное приведение в боевую готовность войск приграничных военных округов.

       Неявное, глухое противодействие. Оно сопровождалось то попытками убедить Сталина, что о нападении Германии говорить рано, поскольку ещё не расправился Гитлер с Англией, ну а вести войну на два фронта он не в состоянии. То заявления о том, что вообще главным театром военных действий будет Украина и что Гитлер пойдёт на Донбасс, ибо ему нужен донецкий уголь. Тем не менее, под давлением Сталина войска округов приводились в боевую готовность, прежде всего Одесского, затем Прибалтийского, в меньшей степени Киевского. И совершенно никаких мер не принималось в Западном Особом военном округе. Там только и слышалось сверху – не поддаваться на провокации.

        Вот в такой обстановке и прибыл к новому месту службы на самую западную границу капитан Теремрин.

        В понедельник 16 июня он вошёл в кабинет командира стрелковой дивизии, дислоцировавшейся в непосредственной близости от границы, дивизии, которая при оперативном развертывании становилась дивизией первого эшелона. Он уже знал, что командует соединением генерал-майор Овчаров Фёдор Михайлович.

       Теремрина встретил высокий статный военный, русоволосый, с открытым, располагающим лицом и внимательными глазами.

       – Присаживайтесь, капитан. Вот, сюда, пожалуйста, – выслушав доклад, указал он на стул за небольшим столом для совещаний.

       Протянул руку для приветствия и сел напротив.

       – С прибытием в дивизию, – сказал так же размеренно, но ещё более мягко. – Как добрались? Как устроились?

       – Добрался хорошо. Не утроился пока, потому что сразу на доклад, так сказать, с вещами. Оставил их у дежурного.

       – Один?

       – Один. Я холост.

       – Хорошо, – кивнул комдив, но тут же и прибавил: – Нет, это, конечно, не совсем хорошо. Хорошо только для данной обстановки.

       Он помолчал и вдруг спросил:

       – Значит, Теремрин, говорите. А зовут Николай Алексеевич?

       – Так точно.

       Генерал посмотрел ещё более внимательно, и показалось Теремрину, что словно какая-то лёгкая тень промелькнула на лице.

       – Николай Алексеевич, – повторил он. – А отца звали Алексей Николаевич?

       Теремрин растерялся. Он привык говорить, что отца не помнит, что сгинул тот в гражданскую войну и прочее и прочее. Он не лгал. Он действительно не помнил отца.

       – Расскажите коротко о себе, – попросил командир дивизии, закрывая эту тему.

       Теремрин поведал о том, что окончил Школу ВЦИК – так в ту пору, когда он учился, именовалось Московское Краснознамённое пехотное училище (ныне Московское высшее общевойсковое командное училище). Рассказал о службе в Забайкалье, об участии в боях на Хасан.

       – Орден Красного Знамени за бои на озере Хасан получили?

       – Так точно.

       – Добре, – проговорил генерал, снова обращаясь в слух.

       – Вскоре после Хасана поступил в академию. Вот и вся биография.

       – А родители? Расскажите о родителях, – попросил генерал.

       Теремрин был несколько удивлён вопросом. Ведь все данные были в личном деле, с которым командир дивизии не мог не ознакомиться, ибо оно наверняка пришло в дивизию раньше его приезда. Рассказал, что мать учительствует в сельской школе, в Тульской области, а школа зовётся Тихозатонской. Отец погиб.

       – Мне тогда ещё двух лет не было, а потому и не знаю о нём практически ничего, – закончил рассказ Теремрин и вновь почувствовал на себе особенно пристальный взгляд.

       – И ваша мама ничего о нём не рассказывала?

       Он сказал очень мягко «мама», именно «мама», а не «мать».

       – Мама избегала разговоров на эту тему, – после некоторых колебаний молвил Теремрин, не сочтя возможным пересказывать то, что услышал от неё во время отпуска.  

       – Ну что же, это вполне понятно, – подвёл итог генерал.

       Теремрину же эта фраза, однако, понятной не показалась, а напротив, даже встревожила его. Генерал, словно догадавшись, что Теремрин не хочет говорить на эту темы, стал рассказывать о дивизии и о той обстановке, которая складывалась на сопредельной территории. Поинтересовался приёмом в Кремле. Теремрин поделился впечатлениями, заметив:

        – Как-то не вяжется выступление Товарища Сталина с заявлением ТАСС.

        Это заявление было опубликовано буквально за два дня до прибытия Теремрина в дивизию. В нём говорилось о незыблемости пакта о ненападении, подписанного с Германией, и разоблачались слухи о возможной войне, которые именовались провокационными.

        – Отчего же не вяжется? Сталин ясно указал вам, выпускникам, что заявления политиков – одно, а готовность к отражению агрессии – другое. Военным надо знать своё дело, надо изучать противника, уметь предвидеть возможное развитие событий в полосе действий своего соединения или части, для чего постоянно вести разведку. Мы не имеем права ссылаться на то, что говорят по радио и пишут в газетах. Наша задача быть готовыми отразить удар и нанести сокрушительное поражение врагу. Я делаю всё, чтобы вверенная мне дивизия была готова к любому развитию событий. Хочу, чтобы вы поняли: ваш батальон, за который вы полностью будете отвечать уже с завтрашнего дня, когда вас представит личному составу командир полка, должен быть готов к отражению врага.

        Генерал располагал к откровенности и Теремрин задал вопрос, который ему задавали многие и на который, пожалуй, знал ответ сам. Ему хотелось убедиться в своей правоте.

         – Вы считаете, что нападение Германии можно ждать в ближайшее время?

         – Я считаю, что мы с вами должны быть готовы к этому нападению в любое время, – ответил Рославлев, поднимаясь из-за стола и давая понять, что разговор окончен. – Желаю удачи. В полк вас отвезут. Командиру полка полковнику Рославлеву Александру Николаевичу я позвоню.  

        В тот день Теремрину пришлось дважды подивиться тому, что начальство почему-то очень заинтересовалось, кем был его отец. Первым интерес проявил командир дивизии, но и командир полка не преминул спросить о том же. Командиру полка Теремрин ответил точно также, как и комдиву, и разговор сразу вернулся в обычное для представления русло. В вопросах чувствовалось участие и забота, в рассказах о полковых делах – обстоятельность.

       – Значит, холост, – неожиданно сказал Рославлев. – Не до того, стало быть? А я вот женился во время гражданской. И жена всегда была со мной. Правда сейчас её вместе с детьми отправил к родителям под Рязань, в Кирицы. Наверное, стоило бы подумать об этом и другим командирам. Лето обещает быть жарким, – он сделал паузу и, видимо, решив не говорить то, что хотел сказать, вернулся к недосказанному о женитьбе. – Но мы отклонились. Хочу заметить, что худо, когда подобные вопросы планируются, как скажем, занятия по боевой подготовке. Лучшие времена, худшие времена… Это всё слова. Если бы на протяжении всего векового пути России предки наши искали для того, чтобы детей завести, лучшие времена, то нас бы с вами не было, ибо они, предки наши, просто не пережили многовекового ордынского ига. Ведь время ордынского ига было не лучшим для обзаведения семейством. А продолжалось оно, как помнится, почти три столетия, если считать от Калки до стояния на Угре, когда это иго окончательно свалилось с плеч Земли Русской. Если молодой человек говорит, что жениться мешают обстоятельства, значит просто ещё не встретил такую, которая одним своим взглядом разрушит все обстоятельства, запалив его сердце.

        – Почему бы офицерам не отправить семьи подальше в тыл, простите, в глубь страны? – спросил Теремрин, желая отвести разговоры от себя.

        – Этого я приказать не могу, – сокрушённо молвил Рославлев.

        Теремрин понял, о чём тот не договорил. Открыто приказать командир полка действительно не имел возможности, поскольку соответствующие органы могли расценить это, как паникёрство. А вокруг только и слышалось: не поддаваться на провокации. Откуда это исходило, на каком этапе звена, связующего верховную власть с властью первичной на местах, вклинивались эти не всегда полезные штампы, сказать трудно, как трудно было определить, сколько ещё оставалось в войсках тайных врагов, готовых сдать Отечество германскому фашизму.

       – А командир дивизии свою семью так в тыл и не отправил, – сказал Рославлев.

        Да, именно в тыл, потому что уж кому-кому, а ему, командиру полка, было совершенно ясно, что та линия, которая разделяла его полк и полк или дивизию на сопредельной стороне, границей называется последние недели, а может быть, и дни, и что скоро она будет именоваться линией фронта.

      – Мало того, – продолжил Рославлев, – только вчера вечером к нему приехала дочь из Москвы. На каникулы приехала. Она студентка медицинского института. На пятый курс перешла. Прочитала заявление ТАСС и прикатила, решив, что опасность миновала.    

      Уже на следующий день Теремрин узнал, что, воспользовавшись этим умиротворяющим заявлением, Рославлев отпустил в отпуск своего заместителя, подполковника Александра Ярового, у которого было – трудно поверить – семеро детей, из коих пять совсем маленьких. Как подполковник ни сопротивлялся, ехать всё-таки пришлось. Правда, он заявил Рославлеву, что побудет с семьей несколько денёчков, и возвратится назад, в полк. Не знали ни он, ни Рославлев, что сделать это будет уже невозможно.

      Теремрин поражался человеколюбию и Рославлева, и Овчарова. Строгие, требовательные командиры, образно говоря, в строю, они были совершенно иными людьми вне строя. Отправить заместителя в отпуск, значило обречь себя на дополнительные заботы, да ещё в такое время, когда передохнуть некогда. Некогда, потому что командир дивизии был беспощаден к любым отступлениям от плана боевой подготовки. Войска действительно учились тому, что необходимо на войне. Казалось, внешне занятия проходили в строгом соответствии с Боевым уставом, но Теремрин сразу заметил много нового, необычного в отработке тактических приёмов. Тактические вводные были сложными, к тому же предлагалось принимать решения в сложнейшей обстановке при значительном численном превосходстве противника.

 

      Как-то после очередных занятий, на которых присутствовал командир полка, за обедом в разбитой на опушке рощи военторговской столовой, один из командиров рот прямо спросил, почему, мол, его рота сегодня должна была отражать натиск двух батальонов противника, да ещё с танками. И батальона было бы вполне достаточно. Здесь надо было учесть ещё и то, что штатная численность подразделений и частей вермахта превышала численность равнозначных подразделений и частей Красной Армии.

       – А вы сами не можете ответить на этот вопрос? – спросил Рославлев.

      Старший лейтенант задумался.

      – Вы слышите гул танковых моторов, который долетает к нам с сопредельной стороны? Большая силища там собирается, очень большая. По оперативному плану наш полк обороняет участок, который перекрывает важную автомобильную дорогу. Какие силы могут оказаться против вашего батальона? Я, скажу, что даже очень малый перевес указал я в исходных данных, которые были предложены вам.

      – Но это же невозможно – сдержать такую силищу.

      – А что вы предлагаете? – спросил Рославлев.

      – Оборону системой небольших опорных пунктов, – неожиданно вставил Теремрин. – Опорных пунктов, подготовленных для круговой обороны. Тактика немцев нам известна – они её не меняли ни в Испании, ни в Польше, ни во Франции. Глубокие танковые прорывы! Танки не задерживаются на переднем крае, а идут вперёд и только вперед. Мы должны выбить как можно больше танков, но если они прорвутся, то не паниковать, а стать прочным заслоном перед пехотой. Большого успеха прорвавшиеся танки, лишённые сопровождения пехоты, не добьются и вынуждены будут остановиться, чтобы подождать пехоту. А это потеря времени для них, и выигрыш времени для наших вторых эшелонов.

       – Верно, – удовлетворенно заметил Рославлев. – Очень верно говорите, комбат. Продолжайте, продолжайте. Мне интересно знать, как вы рассчитываете остановить превосходящие силы пехоты.

      – Хорошо организованным взаимодействием между ротами, тщательно спланированным огнём, грамотно организованными контратаками. Словом, задача ясная – не дать пехоте следовать за танками. Быть может, даже заставить прорвавшиеся танки вернуться за пехотой. Вот вам и помощь вторым эшелонам, вот вам и обеспечение возможности для контратак и для перехода к наступательным действиям. На приёме в честь выпускников академий Товарищ Сталин напомнил нам прописную истину: наступление – лучший способ обороны.

       – Всё сказано верно, а потому мы и готовимся к боям таким образом: прочная, манёвренная оборона и переход в наступление. Ибо наступление действительно венец победы. Товарищ Сталин тысячу раз прав. Оборона, особенно пассивная, неминуемо приведёт к поражению. Всем, думаю, известен классический пример из военной истории. Вспомните Кинбурнскую победу Суворова. Он вполне мог отбивать атаки турок на косу, не давая высадиться и немедленно сбрасывая десанты. Но он запустил турок на косу умышленно, заставил наступать к крепости, а потом опрокинул и в решительном наступательно бою уничтожил полностью весь десант. Больше турками высаживать на косу было некого!

       Исторический пример! Теремрин выслушал внимательно, но ничего не сказал. Подумал о том, что Рославлев прекрасно знает историю, военную историю России – и это не случайно…

 

        Теремрин принял батальон у майора, который уходил на повышение – начальником штаба одного из полков дивизии. Принял быстро и сразу включился в работу. Это ротному командиру время нужно – ротное хозяйство не фунт изюму. Комбату проще. Документация, знакомство с подразделения и всё…

       Перед войной стрелковый батальон представлял собой силу внушительную. По штатам, утверждённым приказом Наркома обороны от 5 апреля 1941 года в батальоне было 778 человек и состоял он из трёх стрелковых рот, взвода связи, санитарного и хозяйственного взводов. У комбата штатная категория – майор.

        В штабе, кроме комбата, начальник штаба, капитан, и два помощника в лейтенантских или старших лейтенантских званиях. Да ещё один красноармеец, в обиходе, писарь, а согласно расписанию – делопроизводитель.

         Кроме трёх стрелковых рот, по состоянию на 22 июня в батальон также входили миномётная и пулемётная роты и противотанковый взвод.

         Но эти подразделения не были в составе батальонов постоянными. К примеру, войну батальоны встретили имея в своём составе миномётную роту, в которой было три миномётных взвода, имевших на вооружении по три 82-мм батальонных миномёта. Таким образом в батальоне было аж 9 миномётов. Впоследствии война подкорректировала штаты. Уже 29 июля вместо миномётно        роты батальон получил в свой штат миномётный взвод, в которым было три миномёта и 15 человек личного состава.

        Пулемётная рота, имевшая по штату 95 человек и 12 пулемётов системы «Максим», состояла из командира, политрука, старшины, посыльного и трёх пулемётных взводов по 29 человек в каждом.

       А вот взвод противотанковых пушек, в составе 18 человек и двух 45-мм пушек тоже, как и миномётная рота, был исключён из штаба стрелкового батальона 29 июля 1941 года.

     Впрочем, штатная структура в ходе войны и приобретения боевого опыта постоянно менялась. К примеру, 16 марта 1942 года Приказом НКО в состав стрелкового батальона была введена рота противотанковых ружей в количестве 16 ПТР, но уже 10 декабря 1942 года рота противотанковых ружей в батальоне была сокращена до взвода с 9 ПТР.

         Был в батальоне предусмотрен и взвод связи, поскольку связь стремительно входила в жизнь войск, причём всё в большей степени ширилась и развивалась радиосвязь.

         В батальонном взводе связи на момент начала войны была телефонная станция, с двумя телефонно-кабельными группами по девять человек в каждой, и радиогруппа, в которую входили пять сержантов с радиостанциями и двух бойцов.

      Знакомство с батальоном порадовало. Полный штат! И младших командиров полный комплект. И ротные на месте, и командиры взводов.

      Да и дивизия полнокровная – три полнокровных стрелковых полка по 3182 человека каждый, артиллерийский полк (1038 человек), гаубичный полк 1277 человек, отдельны зенитный дивизион (287), отдельный дивизион 45-мм пушек (230 ч.), отдельный батальон связи (278 ч.), отдельный разведывательный батальон (273 ч), отдельный сапёрный батальон (521 ч.) отдельный автотранспортный батальон (255 ч.), ну и конечно, отдельный медико-санитарный батальон (253 ч), кроме того отдельная химрота (58 ч.) и прочие мелкие подразделения.

       Численность стрелковой дивизии -14 483 челок. А на вооружении – одних только ручных пулемётов 392, да станковых 166, 50-мм миномётов 84, 82-мм миномётов 54, 120-мм миномёта 12, 54 сорокопятки, 76-мм полковых пушек восемнадцать, да шестнадцать дивизионных 76-мм пушек, тридцать две 122-мм гаубицы, двенадцать 152-мм гаубиц, 24 7,62-мм комплексных зенитных пулемёта (счетверённая установка пулемётов Максим), девять 12,7-мм зенитных пулемёта, восемь 37-мм зенитных пушек, четыре 76-мм зенитных пушек, 16 плавающих танков, 13 бронеавтомашин, 558 различных автомобилей, 99 артиллерийских тягачей и тракторов, 14 мотоциклов, 841 повозок, 3039 лошадей.

      Вот такая силища необыкновенная. В оборонительном бою стрелковая дивизия могла оборонять полосу по фронту 8 - 12 километров и в глубину 4 - 6 километров. На особо важных направлениях фронты обороны сд могут быть уже, доходя до 6 километров оборонительной полосы на стрелковую дивизию. Ну а наступать по фронту полосу при наступления ударной группы 2 – 2,5 километра, а с усилением (приданными, полком артиллерии и батальоном танков) – до 3 – 3,5 километров.

        Вполне естественно, размещалась дивизия в непосредственной близости по оборонительным тактическим нормативам. То есть, стрелковая дивизия генерала Овчарова прикрывала полосу шириной свыше десяти километров.

       Всем частям и подразделениям тоже были указаны участки и районы обороны. Полк в ту пору оборонялся на участке по фронту 3-5 км и в глубину 2,5-3 км, а стрелковый батальон оборонял район по фронту 1,5-2 км и 1,5-2 км. в глубину.

       В руководящих документах и уставах приоритет отдавался наступлению с целью полном победы над противником. В Полевом Уставе Красной Армии так и говорилось: «Оборона преследует цель упорным сопротивлением разбить или связать наступление превосходных сил противника меньшими силами на данном направлении, с тем чтобы обеспечить свободу действий своим войскам на других направлениях или на том же направлении, но в другое время» Ну и самое главное «оборона проводится с целью … выигрыша времени, необходимого для сосредоточения и группировки сил и средств и перехода в наступление».

       Хотя и была сделана оговорка, что целью может быть также и обеспечение «организации обороны на новой полосе…».

      То есть, мягко говоря, на полосе после отхода.

 

 

 

Накануне

 

        После заявления ТАСС разрешили, наконец, отпуска командному составу, и многие отправились отдыхать. Теремрину было не совсем понятно и заявление, и эти вот отпуска. Тем более это было непонятно теперь, после поездки к соседям.

        Даже на удалении от границы, а военный городок был расположен в нескольких километрах от неё, слышен был гул танковых моторов, доносившийся с сопредельной стороны.

        Это всё походило на сосредоточение войск. Для чего? С какой целью? Известна крылатая фраза – когда пушек становится слишком много, они сами начинают стрелять.

        Командиры и начальники не уставали повторять фразу – не поддаваться на провокации. Но вот впервые он разговаривал с людьми думающими, здраво оценивающими обстановку – с генералом Овчаровым и полковником Рославлевым, мало того, они даже отправили его с секретной миссией к соседям.

 

       18 июня, когда в батальон приехал полковник Рославлев, Теремрин аккуратно заговорил с ним об обстановке.

        Рославлев приехал утром, побывал на занятиях, посмотрел планы боевой подготовки, прошёл по расположениям рот и внимательно прочитал ротное расписания занятий.

        Теремрин предложил пройти в солдатскую столовую. Ведь близился обед, а в обязанностях начальников всех степеней было записано требование контролировать приготовление пищи. Пробу снимал в полковой столовой дежурный по полку, но это не снимало обязанностей и с командира полка и с комбата, если в батальоне была своя столовая.

       В батальоне Теремрина как раз такая столовая была. Безусловно, всё по вопросам тыла подчинялось заместителю командира полка по тылу, но в столовой самостоятельно готовили пищу, а потому было что проверить.

       Зашли, сели в небольшом светлом кабинетике. Тут Теремрин и спросил:

        – Как вы думаете, товарищ полковник, что за шум на сопредельной стороне? Не готовятся ли они внезапно ударить?

       – Мы должны быть готовы к внезапному удару. Должны быть готовы всегда. Но мы не имеем права первыми произвести ни единого выстрела!

       – Даже если они, – Теремрин кивнул на запад, – пойдут на нас, развернувшись в боевой порядок?

       – Если пойдут и пересекут границу, ударим. Но на то у нас пограничники. Они первыми примут бой. На них невероятная ответственность. Просто невероятная. Не позавидуешь! Ну а что касается нас, то к нам без выстрела они, конечно, не подойдут. Будут и артналёты, и бомбёжки. Вопрос не в том, что нам делать, когда уже пойдут. Вопрос в том, чтобы упредить в развёртывании! Точнее, упредить, конечно, не удастся. Там, думаю, уже всё развёрнуто, и войска выведены на исходные положения. Иначе и быть не может.

       – Так что же мы медлим?

       – Знаешь, Николай Алексеевич, вот теперь, увы, мало уделяется времени изучению военной истории прошлого. Нет, конечно, самые важные сражения и битвы изучаются, но мне посчастливилось изучать военную историю более детально. И вот что хочу рассказать тебе. Это касается русско-турецкой войны, знаменитой Кинбурнской победой Суворова, блистательным штурмом Очакова, войсками под командованием Потёмкина, Рымникской и Фокшанской победой Суворова и его непревзойдённым штурмом Измаила.

        Рославлев говорил о русско-турецкой войны 1787-1791 годов, о которой в ту пору, конечно, было известно, но лишь в общих чертах – во всяком случае, о победах, им названных писали и говорили. И только.

        – Перед началом столкновения с турками – а произошло оно в августе тысяча семьсот восемьдесят седьмого года – войной был, казалось, пропитан воздух. С информацией в ту пору было, конечно, много сложнее. Этот теперь телефонный звонок или телеграфное сообщение – и всё доведено до соответствующих начальников. А тогда… Ну вот представь… Между русским форпостом – Кинбурнской крепостью – и находившейся в руках турок крепостью Очаков пролегал Днепровско-Бугский лиман, который контролировался русским флотом. Девятнадцатогоавгуста на прикрытие входа в лиман вышли два русских корабля – бот «Битюг» и фрпегат «Скорый». Бот, небольшой одномачтовый парусный корабль, был вооружён двенадцатью пушками. Фрегат, трёхмачтовый боевой корабль, имел на вооружении сорок пушек. «Скорым» командовал капитан-лейтенант Анисофор Артамонович Обольянинов, отважный, опытный морской офицер, не раз показавший себя в боях и походах. Команда была подобрана из хорошо подготовленных офицеров и матросов. Ботом командовал лейтенант Иван Кузнецов. Утром вахтенные обнаружили одиннадцать турецких кораблей, приближавшихся к ним в боевом порядке. Превосходство врага не вызывало сомнений, однако Обольянинов и Кузнецов решили, в случае нападения врага, принять бой. Враг явно демонстрировал свои агрессивные намерения. Развернулся в боевой порядок в виду наших кораблей. Пушки навёл! Что бы ты сделал?

        Теремрин задумался. Хотелось сказать: «Ударил бы, упредил!» Но чувствовал, что поступить нужно было иначе. Но почему. Он и спросил:

        – Почему же надо было ждать открытия огня неприятелем? Почему не ударить изо всех орудий?

        – Это было категорически запрещено главнокомандующим князем Потёмкиным. Потёмкин требовал, чтобы, принимая все меры для отражения нападений врага, не допускать «никаких подвигов без началу с турецкой стороны, дабы тем выиграть время к собранию войск наших». Понимаешь, почему он так требовал?

        – Не поддаваться на провокации…

        – Это уже риторическая фраза. Глубокий же смысл в ином. Россия никогда не начинала войн. Войны не нужны России. Императрица Екатерина Великая говаривала в то время: «Мир необходим этой обширной империи: мы нуждаемся в населении, а не в опустошениях. Мир нам доставит более уважения, чем случайности войны, всегда разорительной». Была надежда и в этом случае оттянуть войну, ведь турки после присоединения Крыма к России, несколько раз готовы были начать войну, но их удавалось удержать. Вот и тут Потёмкин надеялся оттянуть неизбежную войну. Ведь каждый день мир приращивал мощь державы!

       – Но война всё-таки началась? – спросил Теремрин, хотя спросить хотел иное, хотел намёка на аналогии, но намёка не было.

       – Да, вот так… в напряжении прошёл час, истёк другой… Турецкие корабли легли в дрейф, их пушки молчали. Долго длилось это противостояние, во время которого русским комендорам пришлось дежурить у орудий с курящимися фитилями в руках. Нервы были на пределе. Но приказ есть приказ! Каждый понимал ответственность за его строжайшее выполнение. лишь в десять часов утра двадцать первого августа вражеские корабли произвели залп из всех своих орудий. Фрегат «Скорый» и бот «Битюг» ответили огнём. Это были первые залпы долгой и кровопролитной войны.

       Рославлев встал и сказал:

        – Ну мне пора! Держи, комбат, порох сухим… да, и запомни. Очень важно для истории, кто зачинщик войны, любой войны! Наши враги в любом случае всегда пытались и будут пытаться свалить с больной головы на здоровую, но не надо давать им фактов!

        Проводив командира полка, Теремрин задумался: «Что хотел сказать Рославлев этим своим рассказом? Оттянуть начало войны! Быть может он хотел сказать, что и теперь Сталин ставит такую задачу? Каждый день приращивает силы? Это видно! В войска поступает новая боевая техника. Какие танки появились! Любо дорого посмотреть. Да и самолеты! Частенько пролетают над головой новые, стремительные – не то, что привычные «ишачки». Оттянуть войну! Да, пожалуй! Не поддаваться на провокации?! Так ведь и прежде такие указание давались в войска!»

       Поразил приказ Потёмкина – ни в коем случае первыми не стрелять. А ведь казалось бы! Наши военные моряки стреляли лучше, их учили меткой стрельбе. Вот так дали бы залп по одному из турецких судёнышек и на дно! А потом по второму! Внезапно, дерзко. Но нельзя. Временный выигрыш к частном бою отразится на войне в целом.

       А что было теперь!? Теремрин понимал, что фашистская Германия использует всё возможное и невозможное, чтобы обвинить Советский Союз в агрессии. Быть может, именно потому так много провокаций, пока творимых авиацией. Лишь бы заставить нас первыми открыть огонь и зафиксировать это. Наверняка всегда журналюги наготове.

         Многого ещё не знал и не понимал Теремрин в те июньские дни, в ту июньскую неделю, которая началась после знаменитого воскресного заявления ТАСС от 14 июня 1941 года. Читал он это заявление и недоумевал поначалу. О каком миролюбии фашистской Германии могла идти речь, если гитлеровцы проглатывали одну страну за другой, если выдвигали войска к границам СССР?

         Многие недоумевали, почему у нас не объявлена мобилизация, почему не доукомплектованы до полного штаба части и соединения сокращённого состава, и много ещё почему. Ему, по его должности, не были известны не только стратегические, но даже и оперативные планы развёртывания войск, но военные люди умеют получать информацию из самых казалось бы незаметных фактов – чья-то неосторожно оброненная фраза, которая ни о чём не скажет обычному человеку, но откроет кое что военному, чьё-то сетование, чей-то рассказ о том, что вот, мол, начались учения там-то и там-то или проводятся сборы с теми-то и теми-то.

           До государственной границы с десяток километров. Удивительно, но где-то совсем недалеко базируется на аэродром истребительный авиационный полк. Уж больно близко к границе. Перед наступлением – нормально. Но ведь начальный период войны может сложиться по-разному. Глядишь, и обороняться придётся какое-то время. Зачем же так близко?

           Полк располагался в небольшом посёлке городского типа. Отсюда по сигналу тревоги необходимо было выдвинуться в район сбора, что ещё ближе к границе, ну а далее – далее даже некоторые фортификационные сооружения возведены, правда лёгкого типа. Скорее для учений. Таких укреплений как на старой границе построено ещё не было – вот и ещё одна причина оттянуть войну. Что же это? Встречать врага на обычных позициях, которые оборудуются в ходе боёв?

      А между тем, обстановка накалялась, хоть и не всё было видно с высоты должности командира стрелкового батальона, и даже командира стрелковой дивизии.

 

Москва, Кремль, 18 июня 1941 года

      

       Ранним утром 18 июня 1941 года Сталин получил разведданные о том, что только что, в 4 часа утра, германские войска начали движение к границам СССР.

       Никакой реакции на Заявление по-прежнему не было. Реакции не было, а германские войска выходили на исходные позиции. Значит, нападение могло в ближайшие дни, по некоторым данным 22–23 июня. Больше тянуть было нельзя! Войска не успеют подняться по тревоге и рассредоточиться.

       В ночь на 18 июня в кабинете у Сталина побывали командующий ВВС РККА Жигарев и министр МГБ Берия. С 3 февраля 1941 года Берия являлся заместителем председателя СНК СССР, ему было поручено курировать работу НКВД, НКГБ, а также наркоматов лесной и нефтяной промышленности, цветных металлов, речного флота. В ведении НКВД находились пограничные войска.

      Сталин приказал немедленно провести воздушную разведку. Важно было точно установить выдвижение и развёртывание германских войск.

      Разведка была организована чётко.

 

      У Сталина было достаточно сведений о том, что война начнётся 22 июня 1941 года. Был план «Барбаросса», доставленный разведчиком Лагутиным. И всё же оставались некоторые сомнения: во-первых, не дезинформация ли, хотя не будут же целый план зачитывать высшему комсоставу рейха ради того, чтобы разведка доставила его Сталину, к тому же, если бы знали о разведке, то…

       И во-вторых… Гитлер вполне мог перенести в очередной раз дату нападения, хотя известна истина: когда пушек становится слишком много, они сами начинают стрелять.

       Очень сложно, практические невозможно удержать в боеспособности огромную, просто гигантскую армию, полностью отмобилизованную, но находящуюся в бездействии.

       Сталин поручил Молотову прозондировать, каковы ближайшие планы Гитлера. Прозондировать одновременно и в Москве, и в Берлине.

        Берия прибыл с докладом о последних разведданных из пограничных войск НКВД.

        – Ну что нового, Лаврентий? – спросил Сталин.

        – Данных много. Много данных от перебежчиков. Верить им или не верить? Но говорят одно и то же. И не только перебежчики. Задержаны диверсанты! И тоже говорят о начале войны.

        – Что именно говорят?

        – Все называют двадцать второе июня! Четырнадцатого июня на участке погранзаставы Ломжинского пограничного отряда Белорусской СССР пограничники задержали двух диверсантов. На допросе они показали, что нападение произойдёт двадцать второго июня. Кроме того, они сообщили, что в ночь на восемнадцатое планируется переброска в наш тыл ещё восьми диверсантов. Сегодня ночью их взяли. Все как один назвали двадцать второе июня.

         – Так и назвали…

         Сталин задумался.

         – А не специально ли они засланы, чтобы вызвать нашу реакцию. Гитлеру крайне необходимы какие-то наши решительные действия. Крайне необходимы!

         – Не похоже! У всех были конкретные задания – нарушение связи, нападение на командиров армейских и пограничных. И ещё. На одном из участков пограничники услышали крики с противоположного берега пограничной реки. Кричали полячки. Звали пограничников, а как увидели на берегу, сразу, хором: «Советы, Советы, скоро будет война! Советы, через тыждень будет война!».

        – Через тыждень, – повторил Сталин. – То есть через неделю. А какого числа кричали?

        – Пятнадцатого!

        – Опять выходит двадцать второе!

        – Тыждень, тыждень… Кстати, что у нас с польской дивизией?

        – Формирование идёт по плану. Держу под контролем!

        – Мне от Кирпоноса сообщили, что там у них фельдфебель перебежал к нам.

        – И тоже на Украйне в Черновицком районе ещё два перебежчика. Немецкие солдаты. И там же задержали двух румынских разведчиков, которые уже подключились к линии связи погранотряда. Все четверо допрошены по отдельности. Все указали на двадцать второе июня. И лишь два венгерских офицера, задержанные пограничниками Сколенского отряда, точной даты не смогли указать – назвали время от двадцатого до двадцать седьмого июня.

        – Ну что ж, похоже, что двадцать второго. И всё-таки решение очень ответственно. Очень! Так что и данные должны быть проверены и перепроверены. Я сейчас же вызову к себе командующего ВВС Жигарева, а ты подошли ко мне своего заместителя Кобулова. Хочу поручить им провести тщательную воздушную разведку.

         К выполнению задачи, которую Сталин поставил Жигареву и Кабулову, они приступили немедленно. Уже через час после разговора Жигарева со Сталиным командир 43-й истребительной авиадивизии Западного Особого военного округа Герой Советского Союза генерал-майор авиации Георгий Захарову вылетел на разведку в полосе Западного Особого военного округа на У-2 вместе со штурманом 43-й истребительной авиадивизии майором Румянцевым. Начали с юга и должны были преодолеть около 400 километров. С высоты хорошо просматривалась сопредельная сторона. Там всё забито германскими войсками, максимально приближенными к границе. Немцы даже не заботились о маскировке – открыто стояли танки, бронетранспортёры, артиллерия же и вовсе находилась на позициях. Полёт продолжался около трёх часов с посадками через каждые 40-50 километрах на удобных для этого площадках. Тут же из леса или рощицы выходил пограничник, которому Захаров передавал быстро написанное прямо на планшетке донесение. Подчинённый Жигарева и Кобулова работали синхронно и чётко. Облёт границы завершился в Белостоке.

      Получив данные разведки, Сталин поручил Молотову связаться с рейхом и попросить о том, чтобы его срочно принял Гитлер. Из Берлина поступил отказ. Окружение Гитлера опасалось, что такая встреча может спутать карты.

      Вечером 18 июня Сталин вызвал к себе Тимошенко и Жукова и продиктовал им директиву командующим приграничных военных округов: «О возможности нападения Германии в ближайшие дни без объявления войны и приведении вверенных им войск в боевую готовность». Директиву, подписанную начальником Генерального штаба, отправленную секретной телеграммой 18 июня 1941 года получили командующие Прибалтийским, Ленинградским, Западным Особым, Киевским Особым, Одесским округами, Балтийским и Черноморским флотами. Директиву фактически была продиктована Сталиным. В ней содержался приказ о приведении войск в полную боевую готовность.

 

 

Гость из Одессы

 

       Утром 19 июня оперативный дежурный по штабу дивизии доложил:

        – Товарищ генерал-майор, к вам прибыл подполковник Груздев из Одесского военного округа. Просит разрешения пройти?

       – Да, да, проводите ко мне, – сказал Овчаров и подумал: не от Сергеева ли весточка.

        Ещё в апреле 1941 года заместитель командира стрелковой дивизии генерала Овчарова полковник Сергеев неожиданно получил назначение командиром дивизии в Одесский военный округ. О предстоящем назначении говорили ещё зимой – кто-то из сослуживцев вытребовал его к себе. Ну что ж, выдвижение серьёзное – на генеральскую должность!

        А семья осталась в поселке, где располагался штаб дивизии. Он собирался забрать её в небольшой приморский городок, где располагался штаб дивизии, да что-то медлил, видимо квартиру ещё не получил.

       Через минуту в дверь постучали, и на пороге появился высокий, подтянутый молодой подполковник. Он сделал шаг к столу, спросил:

       – Разрешите, товарищ генерал-майор? Подполковник Груздев, – и не дожидаясь ответа, сообщил: – Я от генерал-майора Сергеева! Генерал сказал, что я могу обратиться к вам за помощью.

       – Да, да, конечно. – Овчаров поднялся из-за стола сделал шаг навстречу: – Рад посланцу своего сослуживца. Так что вы хотели?

       – Нужно срочно отправить семью генерала Сергеева в Москву, к его родителям.

       Овчаров не стал расспрашивать о причинах – и так всё было ясно. Только и спросил:

       – А почему такая срочность?

       – Из-за директивы!

       – Какой директивы? – удивился Овчаров.

       – От восемнадцатого июня, – с удивлением ответил подполковник.

       Овчаров удивился. Никакой директивы он не получал.

       – А что сам генерал Сергеев не приехал? – Овчаров спросил так, скорее для того, чтобы получить ещё какую-то информацию: неловко было перед подполковником, который, судя по всему, знал значительно больше, нежели он – генерал.

       – Генерал Сергеев уже на полевом командном пункте! Дивизия заняла оборонительные позиции и укреплённые районы. Меня-то с трудом отправил и то только потому, что я прибыл из отпуска на трое суток раньше, ну и как бы ещё не приступил. Так что вся дивизия в районе сосредоточения, согласно директиве.

       – Директиве? – переспросил Овчаров.

       – Да, согласно директиве от восемнадцатого июня, дивизия приведена в боевую готовность. А разве вы такой директивы не получали?

      – Пока нет, – сказал Овчаров.

      – Странно… Весь наш Одесский военный округ приведён в боевую готовность, войска скрытно вышли в районы сбора по тревоге, а теперь занимают укрепрайоны. Я должен посадить в Минске семью на поезд, и даже до Москвы уже проводить не успеваю. Сразу к себе… Хотя, признаться, мы и так уж с месяц в поле, в поле, в поле. Выполняем рекомендации наркома обороны о проведении плановых учений с таким расчётом, чтобы войска первого эшелона незаметно приближать к укреплениям вдоль границы.

      Овчаров пытался понять, что происходит и не понимал. Нужно было во всем разораться. Может секретчик что напортачил? Или, может, по какому-то особому решению именно Одесский военный округ понадобилось привести в боевую готовность. Всё же округ приморский, в оперативном подчинении Черноморский флот.

      – Так что вы хотели? – спросил он у подполковника.

      – Если можно машину до Узловой станции? Достаточно легковой. Генерал велел сказать его супруге, чтобы взяла только самое необходимое. Остальное потом, когда обоснуется в городке.

       Генерал распорядился относительно машины и, подумав, сказал:

       – Только вы, прошу убедительно, скажите супруге генерала Сергеева, Антонине Ивановне, что забираете её в Одессу. Не нужно вызывать лишних вопросов. А уж потом, в поезде, расскажете, что к чему.

        Но настоящую офицерскую жену не обманешь. Когда Овчаров забежал домой на обед, забежала Антонина Ивановна проститься – сколько вместе прослужили, сдружилась она с супругой Овчарова. Машина стояла под окном. Овчаров вышел проводить Антонину Ивановну и та, всё ещё всхлипывая после прощания с Овчаровой, сказала:

       – Отправили бы и своих вместе с нами? Я же всё, всё понимаю. Хоть и говорит подполковник – в Одессу, сердцем чую: в Москву! Отправьте от греха. Вам же легче будет здесь, когда…

       Она не договорила.

       – Ну как же я могу это сделать? Тогда уж все семьи надо отправлять, а это – это, знаете, чем пахнет!

       Чем? Он сам не знал чем. Ну, конечно, особый отдел зафиксировал бы это и доложил о панике в дивизии. Всех нельзя. А можно ли только свою семью? Чтоб все решили: знал, всё знал генерал, но предпочёл позаботиться только о своих.

        – Счастливого пути! – сказал он Антонине Ивановне.

        – Дай вам Бог! – и она, смахнув слезу, села в машину.

        Сердце Овчарова наполнилось тревогой.

        Он вызвал секретчика. Спросил, были ли какие руководящие документы из вышестоящего штаба, которые он не успел доложить. Нет, ничего не было. Что же это такое? Почему поднят по тревоге и приведён в боевой порядок Одесский военный округ, который находится далеко не на главном направлении возможных действий немцев, а округ, прикрывающий Москву и центр России, бездействует?

        Ну как же быть? Поднять дивизию по тревоге и вывести на оборонительные позиции? Но каков будет резонанс? На целом ряде совещаний командиров соединений предупреждали, что Гитлеру только и нужно какое-то серьёзное движение с нашей стороны.

     Но нужно, просто необходимо было что-то делать. Что?

     По плану был объезд стрелковых полков. Поехал сразу к Рославлеву. Тот был в штабе, ждал комдива.

     Овчаров зашёл, сел за столик, стоявший перпендикулярно к командирскому столу. Сгонять хозяев кабинетов с их законных мест генерал не любил – считал это по меньшей мере бескультурьем.

      – Ты представляешь, приезжал ко мне сегодня подполковник от генерала Сергеева…

     Видимо у Рославлева появилось удивление на лице, потому что Овчаров с улыбкой сказал:

      – Да, да, от генерала! Недавно звание получил! Так вот…

      И он рассказал о том, что услышал от подполковника.

      – Да, информация для серьёзного размышления! Директива, естественно, секретная. Ну а он уж раз сказал «а» вынужден был сказать «б», да тем более не где-то, в кабинете генерала, командира дивизии. Не думаю, что Москва скрыла от нас этот факт.

       – Согласен. Тут дело серьёзнее. Может, у соседей поинтересоваться?

       Дело в том, что дивизия Овчарова находилась почти что на самом правом фланге полосы Западного особого военного округа. Сосед справа – соединение Прибалтийского округа.

      Правильнее было бы с точки зрения военной дисциплины задать вопрос прямому начальству, но что-то подсказывало и Овчарову и Рославлеву – это делать бесполезно. Отсутствие директивы, по которой уже работали в Одесском военном округе, далеко не случайно. Просто даже говорить об этом казалось немыслимым.

       – Съездил бы к комдиву! Да ведь как съездишь? Сразу будет известно комкору. Может, тебя послать?

       – Тоже не выход из положения. Знаешь, мне Теремрин говорил, что его друг и однокашник по академии был направлен тоже в распоряжение командующего Прибалтийского округа и они оказались по соседству!

       – А что? Придумаем причину. Дадим машину и вперёд. До вечера обернётся.

       – Думаешь, можно такое доверить?

       – Думай не думай, а больше, во-первых, некому, а, во-вторых, дельный парень, очень дельный и надёжный.

 

        Теремрин работал в штабе батальона.

        После заявления ТАСС разрешили, наконец, отпуска командному составу, и многие отправились отдыхать, решил и Теремрин отпустить своего начальника штаба капитана Арсеньева, который – из недавних ротных, ну и одного из командиров рот.

        Правда начальник штаба резонно заметил, что хорошо бы через десяток дней. Нужно же помочь новому комбату войти в курс дел. Бывает же так – вполне обоснованное предложение способствует резкому изменению в судьбе.

         

        Даже на удалении от границы, а военный городок был расположен в нескольких километрах от неё, слышен был гул танковых моторов, доносившийся с сопредельной стороны.

        Это всё походило на сосредоточение войск. Для чего? С какой целью? Известна крылатая фраза – когда пушек становится слишком много, они сами начинают стрелять.

        Командиры и начальники не уставали повторять фразу – не поддаваться на провокации. Но вот впервые он разговаривал с людьми думающими, здраво оценивающими обстановку – с генералом Овчаровым и полковником Рославлевым, мало того, они даже отправили его с секретной миссией к соседям.

 

       Накануне, 18 июня, когда полковник Рославлев приезжал в батальон, Теремрин аккуратно заговорил с ним об обстановке.

        Рославлев приехал утром, побывал на занятиях, посмотрел планы боевой подготовки, прошёл по расположениям рот и внимательно прочитал ротное расписания занятий.

        Теремрин предложил пройти в солдатскую столовую. Ведь близился обед, а в обязанностях начальников всех степеней было записано требование контролировать приготовление пищи. Пробу снимал в полковой столовой дежурный по полку, но это не снимало обязанностей и с командира полка и с комбата, если в батальоне была своя столовая.

       В батальоне Теремрина как раз такая столовая была. Безусловно, всё по вопросам тыла подчинялось заместителю командира полка по тылу, но в столовой самостоятельно готовили пищу, а потому было что проверить.

       Зашли, сели в небольшом светлом кабинетике. Тут Теремрин и спросил:

        – Как вы думаете, товарищ полковник, что за шум на сопредельной стороне? Не готовятся ли они внезапно ударить?

       – Мы должны быть готовы к внезапному удару. Должны быть готовы всегда. Но мы не имеем права первыми произвести ни единого выстрела!

       – Даже если они, – Теремрин кивнул на запад, – пойдут на нас, развернувшись в боевой порядок?

       – Если пойдут и пересекут границу, ударим. Но на то у нас пограничники. Они первыми примут бой. На них невероятная ответственность. Просто невероятная. Не позавидуешь! Ну а что касается нас, то к нам без выстрела они, конечно, не подойдут. Будут и артналёты, и бомбёжки. Вопрос не в том, что нам делать, когда уже пойдут. Вопрос в том, чтобы упредить в развёртывании! Точнее, упредить, конечно, не удастся. Там, думаю, уже всё развёрнуто, и войска выведены на исходные положения. Иначе и быть не может.

       – Так что же мы медлим?

       – Знаешь, Николай Алексеевич, вот теперь, увы, мало уделяется времени изучению военной истории прошлого. Нет, конечно, самые важные сражения и битвы изучаются, но мне посчастливилось изучать военную историю более детально. И вот что хочу рассказать тебе. Это касается русско-турецкой войны, знаменитой Кинбурнской победой Суворова, блистательным штурмом Очакова, войсками под командованием Потёмкина, Рымникской и Фокшанской победой Суворова и его непревзойдённым штурмом Измаила.

        Рославлев говорил о русско-турецкой войны 1787-1791 годов, о которой в ту пору, конечно, было известно, но лишь в общих чертах – во всяком случае, о победах, им названных писали и говорили. И только.

        – Перед началом столкновения с турками – а произошло оно в августе тысяча семьсот восемьдесят седьмого года – войной был, казалось, пропитан воздух. С информацией в ту пору было, конечно, много сложнее. Этот теперь телефонный звонок или телеграфное сообщение – и всё доведено до соответствующих начальников. А тогда… Ну вот представь… Между русским форпостом – Кинбурнской крепостью – и находившейся в руках турок крепостью Очаков пролегал Днепровско-Бугский лиман, который контролировался русским флотом. Девятнадцатогоавгуста на прикрытие входа в лиман вышли два русских корабля – бот «Битюг» и фрпегат «Скорый». Бот, небольшой одномачтовый парусный корабль, был вооружён двенадцатью пушками. Фрегат, трёхмачтовый боевой корабль, имел на вооружении сорок пушек. «Скорым» командовал капитан-лейтенант Анисофор Артамонович Обольянинов, отважный, опытный морской офицер, не раз показавший себя в боях и походах. Команда была подобрана из хорошо подготовленных офицеров и матросов. Ботом командовал лейтенант Иван Кузнецов. Утром вахтенные обнаружили одиннадцать турецких кораблей, приближавшихся к ним в боевом порядке. Превосходство врага не вызывало сомнений, однако Обольянинов и Кузнецов решили, в случае нападения врага, принять бой. Враг явно демонстрировал свои агрессивные намерения. Развернулся в боевой порядок в виду наших кораблей. Пушки навёл! Что бы ты сделал?

        Теремрин задумался. Хотелось сказать: «Ударил бы, упредил!» Но чувствовал, что поступить нужно было иначе. Но почему. Он и спросил:

        – Почему же надо было ждать открытия огня неприятелем? Почему не ударить изо всех орудий?

        – Это было категорически запрещено главнокомандующим князем Потёмкиным. Потёмкин требовал, чтобы, принимая все меры для отражения нападений врага, не допускать «никаких подвигов без началу с турецкой стороны, дабы тем выиграть время к собранию войск наших». Понимаешь, почему он так требовал?

        – Не поддаваться на провокации…

        – Это уже риторическая фраза. Глубокий же смысл в ином. Россия никогда не начинала войн. Войны не нужны России. Императрица Екатерина Великая говаривала в то время: «Мир необходим этой обширной империи: мы нуждаемся в населении, а не в опустошениях. Мир нам доставит более уважения, чем случайности войны, всегда разорительной». Была надежда и в этом случае оттянуть войну, ведь турки после присоединения Крыма к России, несколько раз готовы были начать войну, но их удавалось удержать. Вот и тут Потёмкин надеялся оттянуть неизбежную войну. Ведь каждый день мир приращивал мощь державы!

       – Но война всё-таки началась? – спросил Теремрин, хотя спросить хотел иное, хотел намёка на аналогии, но намёка не было.

       – Да, вот так… в напряжении прошёл час, истёк другой… Турецкие корабли легли в дрейф, их пушки молчали. Долго длилось это противостояние, во время которого русским комендорам пришлось дежурить у орудий с курящимися фитилями в руках. Нервы были на пределе. Но приказ есть приказ! Каждый понимал ответственность за его строжайшее выполнение. лишь в десять часов утра двадцать первого августа вражеские корабли произвели залп из всех своих орудий. Фрегат «Скорый» и бот «Битюг» ответили огнём. Это были первые залпы долгой и кровопролитной войны.

       Рославлев встал и сказал:

        – Ну мне пора! Держи, комбат, порох сухим… да, и запомни. Очень важно для истории, кто зачинщик войны, любой войны! Наши враги в любом случае всегда пытались и будут пытаться свалить с больной головы на здоровую, но не надо давать им фактов!

        Проводив командира полка, Теремрин задумался: «Что хотел сказать Рославлев этим своим рассказом? Оттянуть начало войны! Быть может он хотел сказать, что и теперь Сталин ставит такую задачу? Каждый день приращивает силы? Это видно! В войска поступает новая боевая техника. Какие танки появились! Любо дорого посмотреть. Да и самолеты! Частенько пролетают над головой новые, стремительные – не то, что привычные «ишачки». Оттянуть войну! Да, пожалуй! Не поддаваться на провокации?! Так ведь и прежде такие указание давались в войска!»

       Поразил приказ Потёмкина – ни в коем случае первыми не стрелять. А ведь казалось бы! Наши военные моряки стреляли лучше, их учили меткой стрельбе. Вот так дали бы залп по одному из турецких судёнышек и на дно! А потом по второму! Внезапно, дерзко. Но нельзя. Временный выигрыш к частном бою отразится на войне в целом.

       А что было теперь!? Теремрин понимал, что фашистская Германия использует всё возможное и невозможное, чтобы обвинить Советский Союз в агрессии. Быть может, именно потому так много провокаций, пока творимых авиацией. Лишь бы заставить нас первыми открыть огонь и зафиксировать это. Наверняка всегда журналюги наготове.

         Многого ещё не знал и не понимал Теремрин в те июньские дни, в ту июньскую неделю, которая началась после знаменитого воскресного заявления ТАСС от 14 июня 1941 года. Читал он это заявление и недоумевал поначалу. О каком миролюбии фашистской Германии могла идти речь, если гитлеровцы проглатывали одну страну за другой, если выдвигали войска к границам СССР?

         Многие недоумевали, почему у нас не объявлена мобилизация, почему не доукомплектованы до полного штаба части и соединения сокращённого состава, и много ещё почему. Ему, по его должности, не были известны не только стратегические, но даже и оперативные планы развёртывания войск, но военные люди умеют получать информацию из самых казалось бы незаметных фактов – чья-то неосторожно оброненная фраза, которая ни о чём не скажет обычному человеку, но откроет кое что военному, чьё-то сетование, чей-то рассказ о том, что вот, мол, начались учения там-то и там-то или проводятся сборы с теми-то и теми-то.

           До государственной границы с десяток километров. Удивительно, но где-то совсем недалеко базируется на аэродром истребительный авиационный полк. Уж больно близко к границе. Перед наступлением – нормально. Но ведь начальный период войны может сложиться по-разному. Глядишь, и обороняться придётся какое-то время. Зачем же так близко?

           Полк располагался в небольшом посёлке городского типа. Отсюда по сигналу тревоги необходимо было выдвинуться в район сбора, что ещё ближе к границе, ну а далее – далее даже некоторые фортификационные сооружения возведены, правда лёгкого типа. Скорее для учений. Таких укреплений как на старой границе построено ещё не было – вот и ещё одна причина оттянуть войну. Что же это? Встречать врага на обычных позициях, которые оборудуются в ходе боёв?

         Только Теремрин подумал об этом разговоре комполка, как зазуммерил полевой телефон. Он взял трубку и услышал голос оперативного дежурного по штабу дивизии:

        – Капитан Теремрин, вам надлежит срочно прибыть к командиру дивизии.

 

К соседям за информацией

     

      Капитан Теремрин прибыл в штаб, словно по тревоге, и сразу в кабинет. В кабинете были Рославлев и Овчаров. Первым заговорил Рославлев:

      – Вот что, товарищ капитан, хотите повидать своего однокашника и друга? – задал вопрос и без паузы: – Надобность есть в дивизию соседей кого-то направить. Ну я и вспомнил, что там ваш друг.

      – Да, ещё по озеру Хасан и по академии.

      – Задание такое. Передать пакет командиру дивизии. Ну и даю часок другой пообщаться с другом. Пятница. Когда приедете, занятия уже окончатся. Ну и назад. До темна не задерживайтесь. Помните, что эта наша территория ещё не так давно не нашей была.

      Генерал Овчаров прибавил мягко:

      – Нам интересна обстановка у соседей. Прямо, в лоб, не спрашивайте, но присмотритесь…

      Рославлев пошёл проводить до машины:

      – Вы говорили, что ваш друг штабист?

      – Да, в оперативном отделе… Зам нач. опер дивизии.

       – Вот что, Николай, – Рославлев впервые обратился к Теремрину по имени: – То, что я тебе сейчас скажу, прими к исполнению и забудь накрепко. Происходит что-то непонятное. Мы слышим гул моторов на сопредельной стороне, мы чувствуем приближение грозы, но… кто-то блокирует все мероприятия по приведению соединения в полную боевую готовность. Да и, наверное, не только нашей дивизии… Сегодня нам стало известно, случайно известно, что части и соединения Одесского военного округа уже занимают укрепрайоны. Вижу, что хочешь вставить словечко, мол, а почему не задать вопрос по команде. Отвечу просто: не имеет смысла. А уж ты разумей то, что сказано. Чай не новичок в деле военном – академия за плечами. Ну так вот, твоя задача узнать, как там дела в Прибалтийском особом? Аккуратно, понял. Не афишируй. Ты вроде как делегат связи прибыл с некоторыми предложениями от нашего комдива к тому комдиву. Предложения же дельные и вполне оправданные – организация взаимодействия! Ну во-первых, ты можешь ненавязчиво расспросить своего друга, если он и вообще сам не поделится – подполковник из Одесского округа сам как о само собой разумеющемся сказал о подъёме войск по тревоге и выходе в районы сосредоточения. Словом, нам с комдивом надо знать, что у соседей. Не думаю, что только Одесский военный округ получил приказ такой. Будем ориентироваться. Ведь в Одессе сориентировали командный состав, что нападение на нас может быть совершено двадцать второго или двадцать третьего июня.

      – Всё понял. Постараюсь разузнать…

      Он мчался по рокадным дорогам на север, даже не подозревая, что с опушек чащоб, из всяких там заброшенных мельниц и других укрытий, следят за ним диверсанты, которые уже готовы к действиям и только ждут назначенного часа. А пока скрежеща зубами пропускают штабную Эмку, пришёптывая: «Эх, попалась бы нам через полтора суток!»

 

       Приятеля нашёл в штабе дивизии. Штаб же располагался не в городке, а в районе сосредоточения. Несколько раз дотошно проверили, несколько раз уточнили цель приезда, несколько раз изучили удостоверение личности и командировочное. Наконец, он сдал пакет и попросил проводить к майору Андрееву.

        – Коля, Теремрин, неужели ты, какими судьбами?

        – Я Сашка, я… да вот пакет привёз от нашего комдива к вашему.

        – А ты что в штабе? Хотел ведь в командиры.

        – Я и есть комбат. Просто решили доброе дело сделать – дать повидаться с другом.

        – В такое-то время? – удивился Андреев.

        – А что такого? У нас всё спокойно. Вон молодежь моя собирается в райцентр в субботу, на танцы.

        Это Теремрин придумал. На танцы он никого отпускать не собирался.

        – Какой райцентр? Какие танцы? Нас вчера подняли по тревоге и вывели в район сосредоточения. А вы что же?

        – Тишь и божья благодать!

        – Удивительно! Ну наш командующий даёт! Значит его инициатива. А я думал, что по всей армии.

        – Да что? О чём ты?

        – Не знаю, показывать ли тебе? – сказал он, плотно закрывая дверь в кабинет. – С одной стороны, нельзя – сам знаешь, какие документы в оперативном отделе. Но с другой. С другой, может то, что покажу, поможет… Не верю я в инициативу командующего нашего. Здесь что-то другое.

       – Да что покажешь то?

       Андреев открыл сейф и положил на стол лист бумаги.

       – Читай!

       Теремрин стал читать:

 

«Директива штаба особого военного округа

18 июня 1941 г.

Согласно Директиве Генерального штаба, с целью быстрейшего приведения в боевую готовность театра военных действий округа ПРИКАЗЫВАЮ:

…4. Командующим 8-й и 11-й армиями:

а) определить на участке каждой армии пункты организации полевых складов, ПТ мин, ВВ и противопехотных заграждений на предмет устройства определенных, предусмотренных планом заграждений. Указанное имущество сосредоточить в организованных складах к 21.6.41 г.;

б) для постановки минных заграждений определить состав команд, откуда их выделять и план работы их. Все это через начинжов пограничных дивизий;

в) приступить к заготовке подручных материалов (плоты, баржи и т. д.) для устройства переправ через реки Вилия, Невяжа, Дубисса. Пункты переправ установить совместно с оперативным отделом штаба округа.

30-й и 4-й понтонные полки подчинить военному совету 11-й армии. Полки иметь в полной готовности для наводки мостов через р. Неман. Рядом учений проверить условия наводки мостов этими полками, добившись минимальных сроков выполнения;

г) командующим войсками 8-й и 11-й армий – с целью разрушения наиболее ответственных мостов в полосе: госграница и тыловая линия Шяуляй, Каунас, р. Неман прорекогносцировать эти мосты, определить для каждого из них количество ВВ, команды подрывников и в ближайших пунктах от них сосредоточить все средства для подрывания. План разрушения мостов утвердить военному совету армии.

Срок выполнения – 21.6.41 г.

…7. Командующим войсками армий и начальнику АБТВ округа:

Создать за счёт каждого автобата отдельные взводы цистерн, применив для этой цели установку контейнеров на грузовых машинах, количество создаваемых отдельных взводов – 4.

Срок выполнения – 23.6.41 г. Эти отдельные взводы в количестве подвижного резерва держать: Тельшай, Шяуляй, Кейданы, Ионова в распоряжении командующих армиями…

д) отобрать из числа частей округа (кроме механизированных и авиационных) бензоцистерны и передать их по 50 проц. в 3 и 12 мк. Срок выполнения – 21.6.41 г.;

е) принять все меры обеспечения каждой машины и трактора запасными частями, а через начальника ОСТ принадлежностями для заправки машин (воронки, ведра).

Командующий войсками ПрибОВО генерал-полковник Кузнецов

Член военного совета корпусной комиссар Дибров

Начальник штаба генерал-лейтенант Клёнов».

 

      В папке были и ещё два документа. Теремрин не мог не обратить внимания на оперативную их доставку в дивизию.

      «Выписка из приказа штаба Прибалтийского особого военного округа

19 июня 1941 г.

1. Руководить оборудованием полосы обороны. Упор на подготовку позиций на основной полосе УР, работу на которой усилить.

2. В предполье закончить работы. Но позиции предполья занимать только в случае нарушения противником госграницы.

Для обеспечения быстрого занятия позиций как в предполье, так и (в) основной оборонительной полосе соответствующие части должны быть совершенно в боевой готовности.

В районе позади своих позиций проверить надежность и быстроту связи с погранчастями.

3. Особое внимание обратить, чтобы не было провокации и паники в наших частях, усилить контроль боевой готовности. Все делать без шума, твердо, спокойно. Каждому командиру и политработнику трезво понимать обстановку.

4. Минные поля установить по плану командующего армией там, где и должны стоять по плану оборонительного строительства. Обратить внимание на полную секретность для противника и безопасность для своих частей. Завалы и другие противотанковые и противопехотные препятствия создавать по плану командующего армией – тоже по плану оборонительного строительства.

5. Штабам, корпусу и дивизии – на своих КП, которые обеспечить ПТО по решению соответствующего командира.

6. Выдвигающиеся наши части должны выйти в свои районы укрытия. Учитывать участившиеся случаи перелёта госграницы немецкими самолетами.

7. Продолжать настойчиво пополнять части огневыми припасами и другими видами снабжения.

Настойчиво сколачивать подразделения на марше и на месте.

Командующий войсками ПрибОВО генерал-полковник Кузнецов

Начальник управления политпропаганды Рябчий

Начальник штаба генерал-лейтенант Кленов».

 

Меры, принятые штабом 8-й армии ПрибОВО во исполнение директивы штаба округа, от 18 июня:

 

«Распоряжение начальника штаба 8-й армии Прибалтийского особого военного округа

18 июня 1941 г.

Оперативную группу штаба армии перебросить на КП Бубяй к утру 19 июня.

Немедленно готовить место нового КП. Выезд произвести скрытно, отдельными машинами.

С нового КП организовать связь с корпусами в течение первой половины дня 19 июня.

Начальник штаба 8-й армии генерал-майор Ларионов».

      Теремрин прочитал целиком документы один раз, затем перечитал некоторые выделенные моменты.

      – Это же война?! – наконец проговорил он, не то спрашивая, не то утверждая.

      – Записывать нельзя. Запомнить можно, – улыбнулся Андреев, ну а на реплику приятеля ответил: – Войны мы не хотим, но в бой готовы, – прибавил он строку из песни.

      – И в округе все приказы выполнены?

      – Исполнение идёт полным ходом! Правда есть странности. Командующий приказал эвакуировать семьи командиров из соединений первого эшелона – из тех, что к границе близко. Началась эвакуация, а сегодня пришёл приказ, будто бы от наркома о том, чтобы всех вернуть в военные городки. Так ведь с поездов снимали. Не похоже, что это исходило от командующего – зачем решения свои менять?! Но в целом мы готовы. Время «ч» воскресенье-понедельник.

        В это время принесли пакет с ответом комдива комдиву, и Теремрин попрощался с приятелем.

        – Ты смотри… О том, что читал, никому.

        – Кроме!..

        – Но это само собой!

 

        Теремрин мчался назад, в дивизию. Был вечер 20 июня, пятница. Утром дороги были свободны, но на подъезде к небольшому городку, в котором, как он знал, находился штаб погранотряда, впереди замаячила колонна автомобилей. В кузовах – пограничники. Колонна следовала к городку.

        Уже в городке он узнал, что пограничники возвращались в городок с учебных сборов, которые проводились на учебных заставах.

        В обычное время это не вызвало бы никаких эмоций. Ну что, завершились сборы, полевые выходы, пятница. Войска возвращаются в казармы. Утром в субботу парко-хозяйственный день, генеральная уборка и отдых. Но после того, что он узнал у соседей, отметил про себя и этот факт. Ведь если войска в особый период надо выводить в поле, занимать оборонительные позиции и полевой выход тому подспорье, то у пограничников дело иное – нужно прекратить занятия на учебных заставах и вернуть личный состав в погранотряд, комендатуры и главное на пограничные заставы.

      Он не знал, да и не мог уж это узнать никоем образом, что ещё 19 июня Сталин приказал Берии привести погранвойска в полную боевую готовность. Берия отдал соответствующие приказы начальникам погранвойск западных пограничных округов, а те, в свою очередь отдали приказы подчинённым, аналогичные тому, что отдал начальник погранвойск НКВД Белорусского округа. У пограничников были свои округа, и они войсковым военным округам не подчинялись.

       Не знал он и о том, что колонна, которую он догнал по дороге в дивизию, двигалась согласно официальному распоряжению:

 

"ПРИКАЗ НАЧАЛЬНИКА ПОГРАНВОЙСК НКВД БЕЛОРУССКОГО ОКРУГА ОБ УСИЛЕНИИ ОХРАНЫ ГРАНИЦЫ

  б/н

  20 июня 1941 г.    

  В целях усиления охраны границы ПРИКАЗЫВАЮ:

  1. До 30 июня 1941 г. плановых занятий с личным составом не проводить.

  2. Личный состав, находящийся на сборах на учебных заставах, немедленно вернуть на линейные заставы и впредь до особого распоряжения не вызывать.

  3. Весь личный состав ручных пулеметчиков пропустить через трёхдневные сборы на учебных заставах, вызывая по два пулеметчика с каждой линейной заставы.

  4. Выходных дней личному составу до 30 июня 1941 г. не предоставлять.

  5. Пограннаряды в ночное время (с 23.00 до 5.00) высылать в составе трех человек каждый. Все ручные пулеметы использовать в ночных нарядах в наиболее важных направлениях.

  6. Срок пребывания в наряде в ночное время – 6 часов, в дневное 4 часа.

  7. Расчёт людей для несения службы строить так, чтобы с 23.00 до 5.00 службу несли на границе все люди, за исключением возвращающихся из нарядов к 23.00 и часовых заставы.

  8. На отдельных, наиболее уязвимых фланговых направлениях выставить на десять дней посты под командой помощника начальника заставы.

  9. Контрольную полосу днём проверять кавалеристами в составе двух человек каждый наряд, срок службы – 8–9 часов беспрерывного движения влево и вправо по участку.

  10. Ночью проверку КП и каждой точки проводить не реже, чем через полтора часа. КП каждой заставы разбить на два-три участка.

  11. Пограннаряды располагать не ближе 300 м от линии границы».

  

       Пройдут годы и кое кто обвинит Берию в том, что тот «накануне войны запретил выдвигаться пограничникам ближе к границе»

      А между тем, такое распоряжение как раз и свидетельствовало о заботе о личном составе. Ну что может сделать пограннаряд из двух, даже трёх человек, если его уберут выстрелами с сопредельной территории, ещё даже не демонстрируя начала боевых действий? В данном случае, когда речь идёт о большой войне, наряд пограничников не может быть сдерживающей силой, этой силой могут быть заставы и комендатуры. А тут важен своевременный доклад о действиях противника.

  

       Информация, которую привёз Теремрин Рославлеву оказалась настолько важной, что командир полка сразу заявил:

       – Едем к комдиву.

       Овчаров выслушал внимательно. Конечно, Теремрин не мог запомнить деталей, да важны были тем соединениям, которым адресованы, а вот общий смысл директивы говорил о многом: части и соединения Прибалтийского военного округа готовятся к нападению Германии.

       И сразу возникал вопрос: «А что же мы?»

        Самым ужасным было то, что Овчаров понимал, подними он вот сейчас, немедленно, дивизию по тревоге и выведи в районы сбора, а затем и в укрепрайоны, которые ещё и не оборудованы толком, но всё-таки… на что-то там можно опереться, и сразу последуют окрики из вышестоящего штаба.

        Овчаров долго сидел молча, затем попросил соединить его с командиром корпуса. Тот, несмотря на позднее время, ответил.

        Овчаров поинтересовался новостями из вышестоящего штаба. Новостей не было. Тогда он осторожно сказал:

        – Тут родственник один к одному нашему офицеру приехал из военного городка ПрибВО. Говорит, что там дивизию по тревоге подняли и вывели в укрепрайоны.

        – Что вы хотите этим сказать? У них своё начальство – у нас своё! От командующего на сей счёт указаний не поступало. Прекратите панику!

        – Но шумят за кордоном, ещё как шумят! Готовятся. Так может и мне дивизию поднять? На учения? А если двадцать второго грянет?

        – Ты мне об этом не говорил. Я этого не слышал. Желаю успехов.

        И положил трубку, подумав:

        «Да, лучше бы не звонил. Поднял бы на свой страх и риск! А теперь как? Поднять – нарушить приказ!»

       

Вечер 21 июня. Приграничная полоса севернее Бреста

 

      Густели семерки, тёплый июньский вечер опускался на военный городок. Суббота. Уставшие за день командиры спешили к семьям. Это только говорится, что суббота – день короткий. Откуда ему быть коротким в армии-то, если личный состав никуда на выходные не улетучивает, если его не закрыть в сейф вместе с документами, не поставить в ружейную пирамиду в ружейном парке и не сдать под охрану суточному наряду.

       Николай Теремрин прошёл к штабу полка, остановился, наблюдая, как расходятся по домам командиры. Он был в полевой форме, с командирской сумкой через плечо, с кобурой на портупее, словно только что закончил полевые занятия.

        Он словно кого-то ждал. И дождался. В дверях показался полковник Рославлев. Он мельком посмотрел на часы и стал спускаться по ступенькам крылечка.

        – Комбат! – воскликнул он с удивлением. – А ты что тут делаешь? Не отдыхается?

        – Вас жду, – товарищ полковник.

        – Так отчего же в кабинет не зашёл?

        Теремрин не ответил. Только пристально посмотрел в глаза командиру полка.

        – Ну-ка, ну-ка, пошли, – тихо сказал тот, – уводя Теремрин в сторонку от штаба. – Что-то стряслось? Происшествие?

        – Нет, товарищ полковник. Другое. В понедельник в батальоне по плану полевой выход.

        – Помню. Ну и что. То ж в понедельник, а сегодня суббота. И потом, кажется, у тебя всё готово. И план я утвердил…

        – Разрешите начать его сегодня?

        – Что сегодня? – не понял Рославлев.

        – Полевой выход! Дивизию запрещено поднимать, а батальоны? Сначала один, потом другой?

        Рославлев снова посмотрел на Теремрин, внимательно посмотрел:

        – А в кабинете нельзя было решить? – пытливо спросил он, хотя уже всё понял.

        – Хорошо, когда подъём по тревоге проводится внезапно, а так ведь могут предупредить… Вот и решил подойти здесь, где отсутствуют глаза и уши.

       Рославлев не стал говорить, что разгадал ход, понял, что не те глаза и уши, что могут каким-то образом предупредить роты о времени подъёма по тревоги. Он понял, что Теремрин не хотел давать информацию тем, кто заладил с дотошной настойчивостью одно и тоже – не поддаваться на провокации.

        – Нет, нарушить план боевой подготовки не разрешаю, – сказал спокойно и размеренно, стараясь, чтобы каждое слово дошло до Теремрина. – К тому же личному составу положен отдых. Положен выходной день!

        – Ну тогда хотя бы…

        – Просто ночью проверить боеготовность? С непременным возвращением в казармы? Это разрешаю, поскольку это обязанность наша – держать порох сухим! Только план не утверждён.

        Теремрин расстегнул командирскую сумку и достал тетрадь с планами-конспектами.

        «Молодец! – подумал Рославлев, – И такой вариант предусмотрел, да ведь и подготовился к нему!»

        Прочитал вслух вполголоса:

        – Подъём по тревоге в… Что-то время не указано. Это что б я не предупредил? Шучу-шучу. Выход в район сбора по тревоге. Занятие позиций, – он снова посмотрел на Теремрина. – Занятие позиций? Каких позиций? В районе сбора?

        – Это как дела пойдут! – сказал Теремрин и многозначительно посмотрел на запад.

        Издалека доносился гул двигателей. Где-то за линией границы, зудя по гулу, перемещались танки. Но этот гул слышался давно. К нему привыкли.

        Рославлев отлично понимал Теремрина. Он бы и сам, если бы имел такое право, поднял бы полк по тревоге, да и вывел бы его на учения этак на недельку хотя бы. Уж больно не спокойно было именно в эти дни. Какая-то была обстановка непонятная, гнетущая, ну прямо как в конце июля 1914 года, когда он тоже находился в приграничной полосе со своей стрелковой ротой.

       Достав пачку папирос, Рославлев раскрыл её, предлагаю Теремрину.

       Тот ответил:

        – Благодарю вас, я не курю.

        – Молодец. А я как в Первую империалистическую пристрастился, так и, – он махнул рукой.

       Пройдёт чуть более двух лет и в 1943 году, когда кадетское прошлое приведёт к его отзыву с фронте, Рославлев, уже генерал-майор, назначенный начальником суворовского военного училища, прочтёт среди прочих правил, обязательных для воспитанников – запрещение курения. И на первом же крупном совещании с офицерами училища – да, уже с офицерами, а не командирами, ибо это будет вторая половина сорок третьего – он, перед тем как объявить перерыв, который всё чаще называли перекуром, обратит внимание на этот пункт. А потом скажет:

        – Мы с вами будем работать с детьми, которые будут брать с нам пример. Во всём! А потому я для себя решил твёрдо.., – и он достанет из кармана пачку папирос, демонстративно сомнёт и поломает её, а затем бросит в корзину для бумаг. – Я никому не приказываю последовать моему примеру. Но я прошу всех, кто обладает силой воли, сделать это.

        После короткой паузы, несколько офицеров достали свои пачки сигарет, папирос и, скомкав бросили в урну. Ещё через несколько мгновений им последовали другие. Рославлеву не стал интересоваться, кто сделал, а кто не сделал это. Главное, что большинство его поняли.

         Но до этого ещё было очень и очень далеко. Два года в мирной жизни не так уж и много. Два года войны стоят десятилетий.

         А пока стоял тёплый июньский субботний вечер 21 июня 1941 года. Рославлев взял конспект и подписал: «Утверждаю!»

        А в большинстве соединений и объединений Белорусского особого военного округа царило непонятное благодушие и всякие призывы к повышению обороноспособности пресекались окриками – не поддаваться на провокации – исходящими от командующего и проводимыми в жизнь и комиссарами, и особистами.

        – Ну что же, комбат, желаю удачи! Доложишь о проверке. А может ещё и я подойду, посмотрю. Или помешаю? То же ведь тревожно на душе. Вряд ли засну.

       – Буду рад, если найдёте время.

       – Да что ж его искать – время субботнее…

 

       Теремрин шёл к казармам батальона и размышлял: когда же объявить тревогу? Слишком рано? Придётся тогда и возвращаться в казарму в середине ночи.

       На душе было не спокойно. Есть вот этакое чувство у побывавших в огне военных – чувство опасности, ощущения опасности, которая висит в воздухе. Такое чувство он уже испытал во время события на озере Хасан. Тогда оно не обмануло. Неужели не обманет и на сей раз.

       Заявление ТАСС не произвело на него такое впечатление, какое оно произвело на многих, быть может, не произвело именно потому, что ему посчастливилось услышать уникальное и откровенное выступление Сталина 5 мая 1941 года на выпуске академий. Сталин говорил о мирной политике и необходимости быть готовыми к войне, если её развяжут империалисты. «Если», несколько раз повторил «если», «если развяжут», а слышалось: развяжут обязательно, развяжут очень скоро. Так будьте же готовы к отражению врага, будьте готовы к испытаниям.

       Что толку было ломать голову над тем, почему вдруг появилось такое Заявление? Ясно, что не случайно и совершенно ясно, что это какой-то мудрый дипломатический ход. Недаром Сталин говорил и о том, что у военных – своя задача, что военным не надо слушать то, что говорится и пишется вокруг. У военных задача отразить нападение врага в любое время, когда он только начнёт агрессию. Всё это говорилось иными словами – но важно не то, в каком порядке расставлены слова во фразах. Важен их глубокий смысл. А Сталин умел вкладывать этот глубокий смысл даже в самые свои короткие фразы.

       В штабе батальона Теремрин застал своего заместителя по политической части старшего политрука Кротова.

      – Ну что, утвердил командир план полевого выхода? – спросил он.

      – Утвердил! Но только план проверки боеготовности.

      – Ну я же говорил… Выходной ведь. Личному составу отдых положен! Только давай проведём по-быстрому, а? Ну ведь спала же напряжённость. В Заявлении ТАСС чёрным по белому сказано. Вон в посёлок, мне сообщили, летуны с соседнего аэродрома всем полком на танцы и в кино приехали. А мы тревоги устраиваем.

       Старший политрук вёл себя с Теремриным несколько вольно. Ну что ж, политработники иногда брали на себя слишком много. Вроде как полпреды партии в войсках. А кто же тогда командир, если он такой же точно член партии?

        Теремрин пока Кротова не одёргивал. Слушал, что тот говорит, но поступал так, как и подобает командиру единоначальнику.

        – Летунов, как мне доложили, сам командующий войсками округа отпустит погулять в выходные. За хорошую работу, – продолжал рассказывать Кротов. – Делал с командующим авиации округа облёт аэродромов, ну и похвалил, и отпустил.

       – Значит лётчики хорошо поработали. А потом у них же нет подчинённых, кроме разве что техников. Самолеты на стоянку и отдыхай себе. А у нас то с вами сколько душ в подчинении. А? И за каждым глаз, да глаз, – сказал Теремрин и резко перешёл к делу: – Так, поднимаем в час ночи. Совершаем выход в район сбора, затем занимаем оборонительные позиции, ну и отбой.

       – Ну это ж сколько время убьём! И выспаться личному составу не дадим, – попытался возразить старший политрук.

       – Сделаем подъём в воскресенье позже. Выспятся! – твёрдо сказал Теремрин. – И потом, – на этот раз он уже был твёрже: – Пописанный приказ уже не обсуждается. А командир утвердил план!

      Кротов был молод, холост и, наверное, строил свои личные планы на эту субботу. А иногда эти планы бывают столь желанными, что отбрасывают в сторону размышления другого характера. Он мечтал о какой-то субботней встреча, быть может, рассчитывая продлить её до воскресенья, поскольку даже не задумывался о том – будет ли оно у него, воскресенье.

       – Гул то слышите за кордоном? – спросил Теремрин, уже примирительным тоном.

      – Ну и что. Давно гудят!

      – А крылатую фразу не забыли? Когда пушек становится очень много, они сами начинают стрелять. А там, судя по всему, – Теремрин кивнул на запад, – пушек даже очень много. Да и не только пушек.

       – Не согласен с вами, товарищ капитан. Совершенно не согласен. Словно и не читали Заявления ТАСС, – перешёл в наступление Кротов.

       – Читал! Но я ещё раньше, пятого мая, Сталина слушал! А потому оставим беспочвенные разговоры. В час ночи я поднимаю батальон по тревоге.

       Хотел сказать «по боевой», но не стал. Подъёмы по тревоги всегда должны проходить таким образом, чтобы до последнего момента никто не знал – учебная тревога или боевая.