Лев Толстой: "...кабы только женщины были на своём месте..."

Представляем новую книгу Николая Шахмагонова: "Женщины Льва Толстого в творчестве и в жизни"

    Аннотация

       Лев Толстой заявлял: «Смотри на общество женщин как на необходимую неприятность жизни общественной и, сколько можно, удаляйся от них» и уточнял, что женский вопрос состоит «не в том, чтобы женщины стали руководить жизнью, а в том, чтобы они перестали губить её».

       Отчего, по какой причине возникли столь нелицеприятные суждения о прекрасной половине человечества? Какие события в жизни великого писателя, которого справедливо именуют патриархом мировой литературы, привели к таким заключениям? На эти и многие другие вопросы, касающиеся жизни и любви Толстого отвечает автор книги, анализируя художественные произведения, дневники Льва Николаевича и воспоминания о нём современников.

 

 

                           

«Женский вопрос» в творчестве

 

       Лев Николаевич Толстой однажды заметил:

       «Многие русские писатели чувствовали бы себя лучше, если бы у них были такие жены, как у Достоевского».

       В целом же о семейной жизни он отзывался весьма и весьма нелестно, а о женщинах говорил:

       «Всё было бы хорошо, кабы только они (женщины) были на своём месте, т.е. смиренны». Он считал, что женский вопрос состоит «не в том, чтобы женщины стали руководить жизнью, а в том, чтобы они перестали губить её».

       Писатель советовал:

       «Смотри на общество женщин как на необходимую неприятность жизни общественной и, сколько можно, удаляйся от них. В самом деле, от кого получаем мы сластолюбие, изнеженность, легкомыслие во всём и множество дурных пороков, как не от женщин?».

       Заявления, прямо скажем, нелицеприятные. Отчего же возникло такое отношение к семье, к браку, да и вообще к женщинам? Ответ нужно искать в любовных перипетиях, которые довелось пережить писателю в своей жизни, ну и, конечно, в его произведениях. Именно в них, по-разному, где более или где менее открыто и узнаваемо отражены любовные трагедии и драмы самого писателя. Но самое полное, самое искреннее отношение к любовным увлечениям можно найти в дневниках Льва Николаевича Толстого. Дневники он начал вести 17 марта 1847 года, когда ещё не было и девятнадцати лет, а последнюю запись сделал 3 ноября 1910 года в Астапово. Кроме того, с 29 июля по 29 октября 1910 года он делал записи в отдельной тетради, названный «Дневник для одного себя», открытый словами: «Начинаю новый дневник, настоящий дневник для одного себя». Просто он давно уже понял, что все его записи рано или поздно станут достоянием не только родных и близких, но и широкого круга исследователей, биографов, читателей. Хотелось, видимо, хоть что-то оставить для себя, ну, в крайнем случае, для очень близких людей. Это оказалось невозможным, поскольку дневники впоследствии стали колоссальным источником для создания биографии писателя и множества произведений о нём. Дневники помогли восстановить многие моменты его жизни, его творчества и его любовных увлечений.

       Обычно при изучении биографий писателей, да и не только писателей, но вообще людей творческих, опускаются факты, свидетельствующие об их любовных увлечениях и особенно любовных приключениях. Порою, даже о семейной жизни не говорится совсем или говорится очень мало. Почему? Наверное, потому что, коснувшись семейных перипетий, трудно скрыть различные жизненные ситуации, связанные с неурядицами в супружеской жизни и, особенно, некоторые «отдохновения» от этой жизни вне семьи. А это, по общему мнению, может разрушить светлый образ знаменитости. Но так ли это? Разрушит ли? А, может, напротив, сделает образ более понятным читателю, может, вызовет ещё больший интерес к произведениям? Ведь каждому ясно, что человек, проживший праведную жизнь, не испытавший резких поворотов в любви, не напишет роман, в котором герои любят, ревнуют, расходятся или сходятся – словом живут полнокровной жизнью. Один из принципов создания литературного произведения «скалывание с себя». «Скалывай с себя» – именно так говорят в творческих группах в Литературном институте многие преподаватели, ведущие семинары.

       Редко в официальных биографиях, особенно преподаваемых в школе, рассказывается даже о первых увлечениях того или иного писателя или поэта, словно накладывается табу на само понятие – любовь. Хотя очень многие писатели создали довольно близкие к реальности произведения. Это и «Первая любовь» Ивана Сергеевича Тургенева (1818-1883), и «Жизнь Арсеньева» Ивана Алексеевича Бунина (1870-1953), и «Детство. В людях. Мои университеты» Алексея Максимовича Горького (1868-1936), и «Детские годы Багрова-внука» Сергея Тимофеевича Аксакова (1791-1859). Автобиографичны и многие рассказы известных писателей и поэтов, «На заре туманной юности» Владимира Сергеевича Соловьёва (1853-1900), «Первая любовь» Константина Алексеевича Коровина (1861-1939), не только художника, что широко известно, но и писателя, что известно в меньшей степени. Я специально перечисляю эти произведения, в надежде, что они заинтересуют читателей, которые ещё не знакомы с этими шедеврами русской любовной прозы.

      Наверное, одними из самых близких к реальной действительности являются произведения Льва Толстого «Детство», «Отрочество» и «Юность». Лев Николаевич собирался ещё написать четвёртую книгу «Молодость», но так и не исполнил свой замысел, поскольку отвлёкся на другие, по его мнению, более важные произведения.

       Известно, что на творчество каждого литератора, будь то поэт или прозаик, оказывают огромное влияние именно его любовные увлечения, в том числе и увлечения самые ранние. Александр Сергеевич Пушкин, к примеру, даже разделил свои детские и отроческие увлечения на раннюю любовь и первую любовь. И они тоже нашли своё отражение в его необыкновенной поэзии.

        А сколько поэтических шедевров Лермонтова, Пушкина, Тютчева, Вяземского стало романсами! Но по официальным биографиям, с которыми мы знакомы со школьной скамьи, может создаться впечатление, что писаны они в никуда и ни к кому. Просто так… Разве что широко известно, кому посвящено стихотворение «Я помню чудное мгновенье» Александра Сергеевича Пушкина. Оно посвящено Анне Керн. А вот романс кому посвящён? Ведь стихотворение становится романсом лишь после прикосновения к нему композитора. Анне Керн – ответит читатель. Керн, но не Анне! Оказывается, наш знаменитый композитор Михаил Глинка был страстно влюблён в дочь Анны Петровны Керн Екатерину. И романс родился не тотчас после того, как блестящее стихотворение вышло из-под пера Пушкина, а значительно позже в результате влюблённости композитора в Екатерину Керн.

       Есть конкретные адресаты и у великолепных стихотворений Михаила Юрьевича Лермонтова «Нет, не тебя так пылко я люблю», Фёдора Ивановича Тютчева «Я встретил Вас», Алексея Константиновича Толстого «Средь шумного бала, случайно».

 

Вдохновила первая любовь

 

       А что же у Льва Толстого? Кто вдохновил его на создание многих женских образов в знаменитых его романах? Кто стал прототипом Наташи Ростовой в непревзойдённой эпопее «Война и мир», Анны Карениной в одноимённом романе, Екатерины Масловой в романе «Воскресение»? Не загоралось ли сердце писателя влюблённостью или большой любовью, прежде чем вылился этот пожар на страницы книг? И к кому испытал первую свою любовь будущий писатель?

       Обратимся к роману «Воскресение». Казалось бы, произведение, написанное в 1888-1899 годах, то есть в зрелом возрасте вряд ли может содержать отголоски первой любви писателя. Толстой начал писать его в 60 лет, а завершил, когда перевалило за семьдесят. Но вчитаемся в такой эпизод!

        «После чая стали по скошенному уже лужку перед домом играть в горелки. Взяли и Катюшу. Нехлюдову после нескольких перемен пришлось бежать с Катюшей. Нехлюдову всегда было приятно видеть Катюшу, но ему и в голову не приходило, что между ним и ею могут быть какие-нибудь особенные отношения.

       – Ну, теперь этих не поймаешь ни за что, – говорил «горевший» весёлый художник, очень быстро бегавший на своих коротких и кривых, но сильных мужицких ногах, – нешто спотыкнутся.

       – Вы, да не поймаете!

       – Раз, два, три!

       Ударили три раза в ладоши. Едва удерживая смех, Катюша быстро переменилась местами с Нехлюдовым и, пожав своей крепкой, шершавой маленькой рукой его большую руку, пустилась бежать налево, гремя крахмальной юбкой.

       Нехлюдов бегал быстро, и ему хотелось не поддаться художнику, и он пустился изо всех сил. Когда он оглянулся, он увидал художника, преследующего Катюшу, но она, живо перебирая упругими молодыми ногами, не поддавалась ему и удалялась влево. Впереди была клумба кустов сирени, за которую никто не бегал, но Катюша, оглянувшись на Нехлюдова, подала ему знак головой, чтобы соединиться за клумбой. Он понял её и побежал за кусты. Но тут, за кустами, была незнакомая ему канавка, заросшая крапивой; он спотыкнулся в неё и, острекав руки крапивой и омочив их уже павшей под вечер росой, упал, но тотчас же, смеясь над собой, справился и выбежал на чистое место.

       Катюша, сияя улыбкой и чёрными, как мокрая смородина, глазами, летела ему навстречу. Они сбежались и схватились руками.

       – Обстрекались, я чай, – сказала она, свободной рукой поправляя сбившуюся косу, тяжело дыша и улыбаясь, снизу вверх прямо глядя на него.

      – Я и не знал, что тут канавка, – сказал он, также улыбаясь и не выпуская её руки.

      Она придвинулась к нему, и он, сам не зная, как это случилось, потянулся к ней лицом; она не отстранилась, он сжал крепче её руку и поцеловал её в губы.

      – Вот тебе раз! – проговорила она и, быстрым движением вырвав свою руку, побежала прочь от него.

      Подбежав к кусту сирени, она сорвала с него две ветки белой, уже осыпавшейся сирени и, хлопая себя ими по разгорячённому лицу и оглядываясь на него, бойко размахивая перед собой руками, пошла назад к играющим».

       Посмотрите, как ярко, живо, образно описан эпизод! Сочинён с первой до последней строки? Едва ли. Чувствуется, что автор не придумывает, а воспроизводит события по памяти, извлекая реальные факты из самых дальних её кладовых.

       Мы ещё увидим, кто вдохновил его на создание этого эпизода, который стал в романе отправной точкой для описания взаимоотношений главных героев – Нехлюдова и Катюши.

       В романе читаем:

      «С этих пор отношения между Нехлюдовым и Катюшей изменились и установились те особенные, которые бывают между невинным молодым человеком и такой же невинной девушкой, влекомыми друг к другу.

Как только Катюша входила в комнату или даже издалека Нехлюдов видел её белый фартук, так всё для него как бы освещалось солнцем, всё становилось интереснее, веселее, значительнее; жизнь становилась радостней. То же испытывала и она. Но не только присутствие и близость Катюши производили это действие на Нехлюдова; это действие производило на него одно сознание того, что есть эта Катюша, а для неё, что есть Нехлюдов…»

        Конечно, автор не следовал событиям с той документальностью, с которой это делал Иван Сергеевич Тургенев в повести «Первая любовь». Да и не всегда подобное возможно. У писателя ведь одна жизнь. И он не может описать две или три первых любви. Свою единственную первую любовь писатель непременно дарит какой-то из своих героинь. И дарит свои ощущения, свои интересы. Так кто же главные герои романа? Читаем в романе далее:

        «Нехлюдов давал ей Достоевского и Тургенева, которых он сам только что прочёл. Больше всего ей нравилось «Затишье» Тургенева».

        В дневниках Лев Толстой отмечал, что это произведение Тургенева ему очень нравилось. То есть в каждой приведённой выше строке из-за Нехлюдова постоянно выглядывает он – Лев Толстой.

        Нехлюдов живёт у своих тётушек, а его мать находится за границей. Толстой не повторяет в Нехлюдове свою судьбу буква в букву. Сам Толстой лишился матери в младенчестве, воспитывался тётками. Ему было легче показать героя, который вырос без родителей – ведь сам он по сути и не знал, каково это жить в семье, где рядом и отец, и мать.

         И он рассказал о тех ощущениях, которые пережил он сам, показал и взаимоотношения с девушкой, которая оказалась в этот период рядом с ним. Он описал свои чувства, хотя образ девушки сделал всё-таки собирательным:

         «Разговоры между ними происходили урывками, при встречах в коридоре, на балконе, на дворе и иногда в комнате старой горничной тётушек Матрены Павловны, с которой вместе жила Катюша, и в горенку которой иногда Нехлюдов приходил пить чай вприкуску. И эти разговоры в присутствии Матрены Павловны были самые приятные. Разговаривать, когда они были одни, было хуже. Тотчас же глаза начинали говорить что-то совсем другое, гораздо более важное, чем то, что говорили уста, губы морщились, и становилось чего-то жутко, и они поспешно расходились».

       Но кто же стал основным прототипом Катюши из «Воскресения»?

       Первая запись в дневнике Льва Толстого, касающаяся темы любви, не относится к прототипу Катерины Масловой из «Воскресения». Она такова:

       «Одно сильное чувство, похожее на любовь, я испытал, только когда мне было 13 или 14 лет, но мне не хочется верить, чтобы это была любовь; потому что предмет была толстая горничная (правда, очень хорошенькое личико), притом же от 13 до 15 лет – время самое безалаберное для мальчика (отрочество), – не знаешь, на что кинуться, и сладострастие в эту эпоху действует с необыкновенною силою».

       Об этой записи и причине её появления мы ещё поговорим. Обратимся к записи другой, датированной 8 июня 1851 года. 23-летний Толстой написал в своём дневнике:

        «Любовь и религия, вот два чувства чистые, высокие. Не знаю, что называют любовью. Ежели любовь то, что я про неё читал и слышал, то я её никогда не испытывал. Я видал прежде Зинаиду институточкой, она мне нравилась, но я мало знал её. (…) Я жил в Казани неделю. Ежели бы у меня спросили, зачем я жил в Казани, что мне было так приятно? Отчего я был так счастлив? Я не сказал бы, что это потому, что я влюблён. Я не знал этого. Мне кажется, что это-то незнание и есть главная черта любви и составляет всю прелесть её. Как морально легко мне было в это время! Я не чувствовал этой тяжести всех мелочных страстей, которая портит всё наслаждения жизни. Я ни слова не сказал ей о любви, но я так уверен, что она знает мои чувства, что ежели она меня любит, то я приписываю это только тому, что она меня поняла. Все порывы души чисты, возвышенны в своём начале. Действительность уничтожает невинность и прелесть всех порывов.

       Мои отношения с Зинаидой остались на ступени чистого стремления двух душ друг к другу».

       Такие же чистые отношения были и у Нехлюдова к Катюше. Толстой восклицал в дневнике:

       «– Но, может быть, ты сомневаешься, что я тебя люблю, Зинаида? Прости меня, ежели это так, я виновен, одним словом, мог бы и тебя уверить».

       Восторженная запись! И этот же восторг писателя мы наблюдаем в созданном им образе Катюши Масловой в романе «Воскресенье» и Вареньки в рассказе «После бала».

       В дневнике он сетовал:

       «Неужели никогда я не увижу её? Неужели узнаю когда-нибудь, что она вышла замуж за какого-нибудь Бекетова? Или, что ещё жальче, увижу её в чепце, весёленькой и с тем же умным, открытым, весёлым и влюблённым глазом? Я не оставлю своих планов, чтобы ехать жениться на ней, я недовольно убеждён, что она может составить моё счастие, но всё-таки я влюблён. Иначе, что же эти отрадные воспоминания, которые оживляют меня, что этот взгляд, в который я всегда смотрю, когда только я вижу, чувствую что-нибудь прекрасное. Не написать ли ей письмо? Не знаю её отчества и от этого, может быть, лишусь счастия… Теперь Бог знает, что меня ждёт… Предаюсь в волю его! Я сам не знаю, что нужно для моего счастия, и что такое счастье?»

         В романе «Воскресение» – игра в «горелки», а в жизни другие события, которые полностью не раскрыты, но которые, несомненно, имели не меньшое значение для молодого Толстого, нежели для Нехлюдова:

        «– Помнишь Архиерейский сад, Зинаида, боковую дорожку? На языке висело у меня признание, и у тебя тоже. Моё дело было начать; но, знаешь, отчего мне кажется, я ничего не сказал? Я был так счастлив, что мне нечего было желать, я боялся испортить своё… не своё, а наше счастье.

        Лучшим воспоминанием в жизни останется навсегда это милое время. А какое пустое и тщеславное создание – человек. Когда у меня спрашивают про время, проведённое мною в Казани, я небрежным тоном отвечаю: «Да, для губернского города очень порядочное общество, и я довольно весело провёл несколько дней там». … Всё осмеяли люди! Смеются над тем, что с милым рай и в шалаше, и говорят, что это неправда. Разумеется, правда; не только в шалаше – в Крапивне, в Старом Юрте – везде. С милым рай и в шалаше, и это правда, правда, сто раз правда!»

        В романе «Воскресение» мы читаем о том, как далее развивались отношения между Нехлюдовым и Катюшей Масловой, причём развивались они под зорким оком тётушек. А вот это уже внесено в роман из жизни Толстого, ведь он воспитывался именно тётушками, сёстрами отца. Что же касается матери Нехлюдова, то в романе, как уже упомянуто, она находится за границей. Развитие отношений списал со своей ситуации. Разница лишь в одном – самому Льву Толстому ничего не мешало сделать предложение своей возлюбленной. А вот Нехлюдов жениться на Катюше Масловой не мог. А потому отношения были бесперспективны:

        «Такие отношения продолжались между Нехлюдовым и Катюшей во всё время его первого пребывания у тётушек. Тётушки заметили эти отношения, испугались и даже написали об этом за границу княгине Елене Ивановне, матери Нехлюдова. Тётушка Марья Ивановна боялась того, чтобы Дмитрий не вступил в связь с Катюшей. Но она напрасно боялась этого: Нехлюдов, сам не зная того, любил Катюшу, как любят невинные люди, и его любовь была главной защитой от падения и для него, и для неё. У него не было не только желания физического обладания ею, но был ужас при мысли о возможности такого отношения к ней. Опасения же поэтической Софьи Ивановны о том, чтобы Дмитрий, со своим цельным, решительным характером, полюбив девушку, не задумал жениться на ней, не обращая внимания на её происхождение и положение, были гораздо основательнее.

Если бы Нехлюдов тогда ясно сознал бы свою любовь к Катюше и в особенности если бы тогда его стали бы убеждать в том, что он никак не может и не должен соединить свою судьбу с такой девушкой, то очень легко могло бы случиться, что он, с своей прямолинейностью во всём, решил бы, что нет никаких причин не жениться на девушке, кто бы она ни была, если только он любит её. Но тетушки не говорили ему про свои опасения, и он так и уехал, не сознав своей любви к этой девушке.

      Он был уверен, что его чувство к Катюше есть только одно из проявлений наполнявшего тогда всё его существо чувства радости жизни, разделяемое этой милой, весёлой девочкой…»

       Словом, как значилось в дневнике: «С милым рай и в шалаше, и это правда, правда, сто раз правда!»

       Рай-то рай, да, видно, не очень готов был молодой Лев Николаевич к этому раю, хотя и не имел тех препятствий, который были в романе у его героя Нехлюдова.

       Прежде чем коснуться судьбы Толстовского «рая везде», давайте посмотрим, кто же она, Зинаида, возлюбленная 22-летнего Льва Толстого, вдохновившая его на создание жизнерадостных, жизнелюбивых образов героинь его произведений?

       Вспомним рассказ «После бала». Главный герой говорит:

        «Влюблялся я много раз, но это была самая моя сильная любовь… Это была… Варенька. Она и в пятьдесят лет была замечательная красавица. Но в молодости, восемнадцати лет, была прелестна: высокая, стройная, грациозная и величественная, именно величественная. Держалась она всегда необыкновенно прямо, как будто не могла иначе, откинув немного назад голову, и это давало ей, с её красотой и высоким ростом, несмотря на её худобу, даже костлявость, какой-то царственный вид, который отпугивал бы от неё, если бы не ласковая, всегда весёлая улыбка и рта, и прелестных, блестящих глаз, и всего её милого, молодого существа».

       Это портрет Зиночки Молоствовой из Трёх Озёр, села знаменитейшего, старейшего в Казанском крае, первое упоминание о котором относится к 922 году, села, в котором не раз бывал молодой Толстой. Название село получило от озёр Чистого, Безымянного и Атаманского, на берегах которого оно раскинулось. Село это с давних пор принадлежало помещикам Молоствовым – с давних пор и до 1918 года. Знаменито оно не только живописными озёрами, но и старейшим храмом «Рождества Пресвятой Богородицы», воздвигнутым на берегу озера Чистого. Этот храм построил в 1771 году один из предков Зиночки Молоствовой помещик Лев Иванович Молоствов, а реставрировал спустя сто лет Молоствов Михаил Модестович. Причём храм был действующим вплоть до 1930 года. Ну а потом, как было принято в те времена, превратился в склад. Толстой гостил в этом селе, но главные события его любовной истории произошли в Казани.

Казань в жизни и любви Толстого

 

       Итак, Казань. А ведь Лев Толстой, как известно, родился и провёл детские годы в Ясной Поляне, в Тульской губернии. И вдруг Казань. Льву было тринадцать лет, когда забрала его в этот город тётушка Пелагея Ильинична Юшкова, родная сестра его отца Николая Ильича Толстого. Недолгим был счастливый и богатый детьми брак родителей Льва Николаевича. Продолжался он около десяти лет. В семье росли пять сыновей – Николай (1823-1860), Сергей (1826-1904), Дмитрий (1827-1856), Лев (1828-1910). А когда появилась на свет дочь Мария (1830-1912), мать, Марию Николаевну урождённую Волконскую (1790-1830), сразила жестокая болезнь и она умерла вскоре после рождения дочери, не дожив трёх месяцев до своего сорокалетия. Льву едва исполнилось два года.

       Отец ненадолго пережил супругу. Он скоропостижно скончался в 1837 году, когда Льву не было и десяти лет. Заботы о воспитании детей взяла на себя сестра Николая Ильича Александра Ильинична. Но и она ушла из жизни в 1841 году. Вот тогда-то и приехала в Ясную Поляну за детьми младшая сестра отца Пелагея Ильинична, которая была замужем за отставным полковником Владимиром Юшковым. Супруг её владел поместьем в селе Паново Лаишевского уезда Казанской губернии. Село находилось верстах в сорока от Казани, что, впрочем, не мешало ему быть предводителем Казанского дворянства. В город решили перебраться ради детей. Всё же старшим настала пора учиться – Николаю было уже 18, а Сергею – 15 лет.

       Илья Владимирович Толстой, правнук Льва Николаевича, в книге «Свет Ясной Поляны» рассказал об этом периоде жизни своего прадеда:

       «Среда, в которую попали Толстые в Казани, была, по словам казанского историка Н.П. Загоскина, «ультрааристократической». Пелагея Ильинична была дочерью бывшего казанского губернатора Ильи Андреевича Толстого, послужившего впоследствии для Л.Н. Толстого прототипом графа Ростова и в «Войне и мире». Казань же первой половины XIXвека, пишет Н.П. Загоскин, когда не было ещё ни железной дороги, ни регулярного пароходного движения, оторванная от Москвы и Петербурга, «представляла собой маленькую столицу Поволжья и Прикамья, куда на зиму съезжались все богатые помещичьи семьи не только из окрестных уездов, но и из соседних губерний», съезжались, чтобы повеселиться после летней скуки, чтобы «поразвлечься, сделать заказы, обшиться и приодеться, отдать в учение подрастающих ребят, а при случае подыскать «приличную партию» и дочкам своим…».

       Казань для Толстых была родным городом. Прадед Льва Николаевича Андрей Иванович Толстой служил в Казани в 1754-1759 годах, затем стал воеводой в Свияжске, городе на острове при впадении Свияги в Волгу, дед Илья Андреевич Толстой (1757-1820) в 1815 году стал, как уже упоминалось, казанским губернатором.

       Именно в Казани, в доме своей тётушки Лев Николаевич завершил домашнее образование и поступил в Казанский университет.

        Илья Владимирович Толстой рассказал: «Николай перевёлся из Московского университета в Казанский, на 2-й курс, а не на 3-й, потому что опоздал к началу занятий. Сергей и Дмитрий поступили через год на тот же философский (соответствовал современному математическому) факультет, что и старший брат, а Лёва готовился к вступительным экзаменам 1844 года».

       Он решил поступать в это учебное заведение и потому что там уже учились братья Николай, Дмитрий и Сергей, да и потому что Императорский Казанский университет в то время славился на всю страну. Там преподавали видные учёные. К примеру, на математическом факультете преподавал выдающийся математик Николай Иванович Лобачевский (1792-1856), один из создателей неевклидовой геометрии, а на Восточном– Осип Михайлович Ковалевский (1800-1878), один из основателей научного монголоведения.

        Поступить оказалось не так-то просто. Удалось только со второй попытки, после повторных экзаменах. Впечатление от поступления отражено Львом Толстым в незавершённом рассказе «Оазис». Повествование ведётся от первого лица, и мы сразу узнаём в герое рассказа самого Льва Толстого:

 

     Мне было 16 лет. Я только что поступил в университет и после напряжённого, столь чуждого 16-ти летнему, здоровому, полному жизни малому труда приготовления к экзамену приехал к дяде в деревню».

      Из дальнейшего текста следует, что именно в этой деревне у дяди герой рассказа готовился к экзаменам. Толстой впоследствии вспоминал: «Я 17 лет тому назад жил в деревне, в 40 верстах от Казани, на реке Мёше, – дичи было столько, что каждый неумелый мальчик мог набить уток и зайцев столько, что не донесёт».

      Отражено это и в рассказе: «Ходя в грохоте мостовой по раскалённым майским солнцем пыльным городским улицам, по бульварам с запылёнными липками, я думал о деревне, настоящей деревне, в которой я вырос и воображал себя в деревне большим, студентом, (без принуждённых занятий,) с правом когда хочу ехать верхом, купаться, идти на охоту, лежать с книжкой в саду и ничего не делать кроме того, что мне хочется, и это счастье казалось мне столь великим, что я не верил в его возможность и отгонял мысль о нём, чтобы не потерять последней силы работать к экзамену.

       Но экзамены прошли, с своими страшными тогда и тотчас же забытыми перипетиями, с сомнительным балом из латыни; я надел мундир и снял его и, распростившись с профессором, у которого жил, в первый раз один поехал на почтовых и приехал к дяде…»

      Словом, в университет поступи, причём оказался единственным, кто занимался «турецко-арабскому разряду». В конце концов он позднее признавался, что из выученного «всё забыл, кроме чтения и нескольких слов». Не случайно. Занятия не слишком привлекали, старался на лекциях сесть подальше, чтобы незаметно читать книги… Книги, книги – его вечные друзья. И, если, говоря словами Высоцкого, «значит нужные книги ты в детстве читал», то и успех обеспечен. Недаром же Екатерина Великая говаривала, что «крупные и решительные успехи достигаются только дружными усилиями всех…, а кто умнее, тому и книги в руки…». А её тайный супруг и соправитель, как его называли – «царь, только без титула и короны» Григорий Александрович Потёмкин тоже ведь не подружился с университетскими занятиями, был отчислен «за ленность и нехождение в классы», а благодаря невероятной любви к чтению, стал одним из грамотнейших и культурнейших государственных деятелей эпохи. 

     Я упоминаю об этом вовсе не для того, чтобы убедить в ненужности учёбы, нет, ни в коем случае, а для того, чтобы показать важность чтения. Разумеется, нужных книг, добрых книг, книг – наставников в добре. Мы увидим в дальнейшем, какие книги читал Лев Толстой и сколько читал, даже в боевой обстановке, вырывая из жёстких будней драгоценные часы для чтения и литературной работы. Говорят, кто много читает – тот много пишет.

         Итак, 3 октября 1844 года на семнадцатом году жизни, Лев Толстой был зачислен студентом разряда восточной (арабско-турецкой) словесности, затем перевёлся на юридический факультет, на котором проучился менее двух лет. Об учёбе вспоминал впоследствии, что «первый год … ничего не делал… на второй год стал заниматься… И, наконец, занялся по-настоящему заинтересовавшей его темой, о чём вспоминал так: «…профессор Мейер… дал мне работу – сравнение «Наказа» Екатерины с Esprit des lois («Духом законов») Монтескьё. … меня эта работа увлекла, я уехал в деревню, стал читать Монтескьё, это чтение открыло мне бесконечные горизонты; я стал читать Руссо и бросил университет, именно потому, что захотел заниматься».

          Работа, действительно, интересна, ведь императрица Екатерина Великая использовала в создании своего знаменитого Наказа Комиссии по Уложению 1767 года, в числе других работ, Монтескье. На первых страницах своего дневника Толстой размышляет над Наказом, причём, можно только поразиться, на каком высоком уровне писал он эти размышления в свои неполные девятнадцать лет.

        В Казани Лев Николаевич был постоянно среди своих братьев и их друзей. И.В. Толстой отметил: «В эту пору его очень занимала внешняя сторона жизни: собственная внешность, выработка аристократических привычек, светской манеры говорить, одним словом, умение быть commeilfaut(комильфо; воспитанный, с хорошими манерами; приличный, порядочный – франц.). Его мучила самолюбивая застенчивость в обществе, особенно в разговоре с барышнями, неуклюжесть в движениях, которая только усиливалась оттого, что он так хотел казаться ловким и мужественным».

       Застенчивость, неуклюжесть и им подобные черты характера и в последующем мучали Льва Толстого. Он старался бороться с ними, изживать их. Посвятил в своём дневнике немало страниц самокритике, более похожей на самоедство. Вот в такие противоречивые обстоятельства попал. С одной стороны, скромность и застенчивость, с другой – весёлые аристократические компании, поскольку студенты, по словам И.В. Толстого, принадлежа к казанскому аристократическому кружку, «в силу традиций и своего положения в обществе невольно подчинялись установившемуся течению жизни».

        Впоследствии Лев Толстой не раз упоминал о том, что именно эти годы отразились не лучшим образом на его становлении. Его правнук И.В. Толстой привёл по этому поводу рассказы лектора Казанского университета Е.П. Турнерелли, который отмечал, что «в Казани холостому человеку можно было вовсе не иметь у себя стола, так как существовало по крайней мере 20-30 домов, куда ежедневно сходились обедать много лиц без всякого приглашения: оставалось лишь избрать дом, где можно надеяться на большее удовольствие…».

         Возможно, именно такое бестолковое времяпровождение и сделало Льва Толстого ненавистником светского общества и светской жизни. Это отражено во многих его произведениях, а особенно в «Семейном счастье», в котором он как бы спрогнозировал свою возможную женитьбу на барышне, наиболее в ту пору ему подходящей для создания семьи.

        И.В. Толстой точно передал вот эти бестолковые метания молодёжи: «Вскоре после окончания обеда, выпив кофе и поболтав о всякой всячине, все отправлялись по домам спать, что составляет общее обыкновение. Вечером снова отправляются куда-нибудь на раут или на бал, всегда кончающийся лукулловским ужином; такие пиршества затягиваются далеко за полночь, и нередко гости возвращаются домой в 5-6 утра. На следующий день встают не ранее полудня с тем, чтобы начать проделывать то же самое…»

       Вполне естественно, такому гению, подлинному самородку, каким был Лев Толстой, не могла нравиться подобная жизнь, ровно, как и его старшему брату. Николай Николаевич отправился на Кавказ в действующую армию. А вот Сергей буквально растворился на какое-то время в светском обществе. Дмитрию же свет быстро наскучил. Он обратил внимание на «униженных и убогих». Занялся чем-то типа благотворительности.

         Ну а ко Льву Николаевичу пришла любовь… Он познакомился с подругой своей младшей сестры Машеньки Зинаидой Молоствовой, племянницей попечителя Казанского учебного округа.

       Встретились они в 1845 году. Толстому исполнилось 17 лет. А его возлюбленная Зинаида, которая была всего на месяц его моложе, после смерти отца приехала из Трёх Озёр в Казань, в Родионовский институт благородных девиц, где и подружилась с родной сестрой Льва Николаевича. Сестра, Мария Николаевна, вспоминала впоследствии, что девушку «в доме Толстых… очень любили и отличали от других, потому что при богатом внутреннем содержании Зинаида Модестовна была жива, остроумна, с большим юмором».

       Биографы Толстого отмечали: «Она была не из самых красивых, но отличалась миловидностью и грацией. Она была умна и остроумна. Её наблюдения над людьми всегда были проникнуты юмором, и в то же время она была добра, деликатна по природе и всегда мечтательно настроена».

       Трудно сказать, чем бы закончился этот роман, если бы не отъезд Льва Толстого из Казани. В тот год его братья Сергей и Дмитрий окончили Казанский университет. Пришлось и Льву покинуть город вместе с ними.

       Но судьба подарила ещё одну встречу с Зиночкой в 1851 году. Лев Николаевич решил ехать вместе с братом Николаем на Кавказ. По дороге – хотя, конечно, это не точно сказано, ибо было всё-таки не по пути – заехали в Казань. Толстой впоследствии вспоминал, что провёл там «очень приятную неделю».

       Встретившись с Зинаидой в доме у Е.Д. Загоскиной, он затем виделся с нею каждый день. Марии Николаевне он написал об этом:

       «Госпожа Загоскина устраивала каждый день катания в лодке. То в Зилантьево, то в Швейцарию и т.д., где я имел часто случай встречать Зинаиду…так опьянён Зинаидой».

        Было в Казани славное место, любимое место для прогулок. Называлось оно Архиерейские дачи. Туда и пригласил Лев Толстой однажды свою возлюбленную. Долго бродили, разговаривая о чём-то не значащем. Пригласил, чтобы объясниться, может даже сделать предложение. Но природная застенчивость помешала. Он так и не заговорил о своём чувстве.

 

        Мы видим, что событийно в романе «Воскресение» всё иначе, нежели в жизни, но Лев Толстой и не ставил перед собой таких задач, которые ставил, скажем, Иван Тургенев в повести «Первая любовь». Просто ему понадобился эпизод, отражающий чистую любовь, завязку отношений, и он вспомнил своё, дорогое лично ему. И подарил своим герою и героине. Хотя ни Катюша Маслова в полной мере не является Зинаидой Молоствовой, ни Нехлюдов Львом Толстым.

        И всё же то, что мы читаем в романе, значительно дополняет представление о том, как протекали события первой любви Льва Николаевича Толстого.

        Первая любовь потрясла всё его существо до основания. Недаром он даже начал писать стихи... Такое случается в жизни нередко. Я имею в виду то, что порой у влюблённых открывается поэтический дар, которого они у себя прежде и не подозревали. Ведь первая любовь раскрывает душу для всего прекрасного, а что может быть прекраснее поэзии!?

       8 июня 1851 года Лев Толстой сделал запись в дневнике, которая приведена в начале очерка и начинается словами: «Я видал прежде Зинаиду институточкой, она мне нравилась; но я мало знал её... Мои отношения с Зинаидой остались на ступени чистого стремления двух душ друг к другу...»

       И далее следует приписка:

       «…Теперь Бог знает, что меня ждёт. Предаюсь в волю его. Я сам не знаю, что нужно для моего счастия и что такое счастие. Помнишь Архиерейский сад, Зинаида, боковую дорожку. На языке висело у меня признание, и у тебя тоже. Моё дело было начать; но, знаешь, отчего, мне кажется, я ничего не сказал. Я был так счастлив, что мне нечего было желать, я боялся испортить своё... не своё, а наше счастие. Лучшим воспоминанием в жизни останется навсегда это милое время».

        Ну что ж, и воспоминания о первых восторженных чувствах, не нашедших продолжения, остаются на всю жизнь. Ну а то, что испытывал Толстой не глубокое чувство, а просто юношеское увлечением, видно из записи в дневнике, сделанной спустя год. В противовес несколько ревнивой фразе «Неужели узнаю когда-нибудь, что она вышла замуж за какого-нибудь Бекетова? Или, что ещё жальче, увижу её в чепце весёленькой и тем же умным, открытым, весёлым и влюблённым глазом. Я не оставлю своих планов, чтобы ехать жениться на ней, я не довольно убежден, что она может составить мое счастье; но все-таки я влюблён. Иначе что же эти отрадные воспоминания, которые оживляют меня, что этот взгляд, в который я всегда смотрю, когда только я вижу, чувствую что-нибудь прекрасное… Лучшим воспоминанием в жизни останется навсегда это милое время».

       А спустя год он записал: «Зинаида выходит замуж за Тиле. Мне досадно, и ещё более то, что это мало встревожило меня».

        Да, Зинаида Молоствова действительно в 1852 году вышла замуж за чиновника особых поручений при казанском губернаторе И.А. Боратынском. Её супруг Николай Васильевич Тиле впоследствии вышел в отставку и стал коммерсантом. Бизнесу он отдавал все силы и всё своё время. Зинаида Модестовна растила детей и по отзыву современников, была хорошей матерью, но вряд ли счастливой в супружестве.

 

       Биограф Льва Толстого Н. Гусев писал, что память о встречах и своей любви к Зинаиде Молоствовой Толстой «хранил в первые месяцы своей кавказской жизни».

       И он писал ей стихи, которые, впрочем, не считал удачными, а потому отзывался о своём поэтическом творчестве с некоторой иронией. В дневнике 30 декабря 1852 года в дневнике сообщается: «Вечером написал стишков 30 порядочно». Вот стихи, по мнению биографов, посвящённые Молоствовой…

 

«Давно позабыл я о счастье –

Мечте позабытой души –

Но смолкли ничтожные страсти

И голос проснулся любви...

 

На небе рассыпаны звёзды;

Всё тихо и тёмно, всё спит.

Огни все потухли: уж поздно,

Одна моя свечка горит.

 

Сижу у окна я и в мысли

Картины былого слежу,

Но счастья во всей моей жизни

Минуту одну нахожу:

 

Минуту любви, упованья,

Минуту без мысли дурной,

Минуту без тени желанья,

Минуту любви неземной...

 

И тщетно о том сожаленье

Проснётся в душе иногда

И скажет: зачем то мгновенье

Не мог ты продлить навсегда?»

 

      В черновике оказались и такие строки…

 

«Дитя так невольно сказало

Всю душу во взгляде одном,

Что слов бы никак недостало

Сказать то, что сказано в нём».

 

       Зинаиде и не оставалось ничего делать, как выйти замуж, поскольку она не получила от Льва Толстого никаких предложений – в то время засиживаться в незамужних девушкам было опасно. О чувствах же Льва Николаевича она знала лишь со слов своей подруги Марии Николаевны Толстой. Сам же он так и не решился на признание.

 

Армия в жизни писателя

 

        Ну а что касается истории первой любви, то впервые она отражена в рассказе «Святочная ночь», переизданном в 1978 году в первом томе «Собрания сочинений в двадцати двух томах».

        Рассказ написан в 1853 году во время службы Льва Толстова на Кавказе. Первоначальное название «Бал и бордель». Затем автор название поменял на другое, на его взгляд, более подходящее: «Как гибнет любовь». Но и от этого заглавия вскоре отказался и назвал рассказ «Святочная ночь».

 

        О том, как создавался рассказ Лев Толстой поведал в своём дневнике:

       12 января появляется первая запись: «Задумал очерк: “Бал и бордель”. Горло болит, но в духе».

       21 января. «Писал немного, но так неаккуратно, неосновательно и мало, что ни на что не похоже. Умственные способности до того притупляются от этой бесцельной и беспорядочной жизни и общества людей, которые не хотят и не могут понимать ничего немного серьёзного или благородного…»

       Конечно, армейская среда весьма своеобразна, и человеку сугубо гражданскому, нелегко сразу влиться в неё. Когда большое количество молодых людей, здоровых пышущих силой и энергией долгое время находятся в одном коллективе, они в любой обстановке, даже в боевой, отчасти превращаются в детей. К сожалению, не всегда в таких коллективах первенствуют люди воспитанные, люди высокой культуры, напротив, таковые не только растворяются в среде, но бывает, что даже опускаются до тех, кто с культурой не всегда дружен.

         Казалось бы, офицерская среда как раз и должна отличаться высокой культурой. Увы, в действующую армию попадали не только выпускники кадетских корпусов и военных училищ, но и получавшие производство путём сдачи экзаменов, что, собственно, и случилось с самим Львом Николаевичем. Да только таких вот добровольцев, так же как он вступивших в армейский строй из культурной среды, после окончания университета, было маловато.

        Конечно, Толстому многое не нравилось, конечно, многое его коробило. Да ведь он, фактически, в силу невысокого чина, варился в среде рядовых солдат. А какова была солдатская среда? В советские годы было принято идеализировать эту среду в ущерб среды офицерской. Безусловно, русский солдат велик в своём служении Отечеству. Но кто делал его столь великим? Кто делал его храбрым, стойким, смекалистым, кто делал его победителем? Таким его делали офицеры! А офицеров воспитывали кадетские корпуса и выдающиеся русские военачальники. Лучшие из лучших. Из кого воспитывали? Ведь в рекруты отдавали помещики далеко не самых лучших. Они, зачастую, посылали служить тех, от кого хотелось избавиться.

         Мы привыкли идеализировать солдатскую среду, ведь эта среда состояла из выходцев из угнетённого народа, потому что просто не имели иных фактов. И для меня было в своё время открытием, когда прочитал воспоминания одного из офицеров…

        Свитский генерал Хан Чингис-хан, участник русско-турецкой войны с 1877-1878 годов заявлял у стен Константинополя, уже лежавшего у наших ног, но который запрещено было занимать, хотя Скобелеву оставался лишь один бросок: «В тифу, в бреду… мне виделись страшные видения… Мои предки наступали на меня, требовали отчёта… Весь наш народ был военный, офицерский… В 1814 году наша гвардия возвращалась из Парижа... Наш полк стоял rue de Babulone, на левом берегу Сены… При Елизавете наша армия возвращалась из Берлина! Наши полки были в Милане и Вене! И с какими солдатами! Нам сдавали пьяниц, воров, преступников, – розгами, шпицрутенами, казнями мы создавали солдата – чудо-богатыря!.. Теперь с нами – лучший цвет народа Русского!.. Наши чудо-богатыри орлами перелетели через Дунай и Балканские горы… Наши деды побеждали величайших полководцев мира – Карла ХII, Фридриха Великого.., – и теперь с нашим прекрасным солдатом, сломив сопротивление Османа и Сулеймана, – мы не вошли в Константинополь!.. Почему?.. – Англия не позволила... Дип–пло–мат–ты вмешались!..»

       Вот так! Сдавали в рекруты пьяниц, воров, преступников! И великая русская военная школа превращала их в чудо-богатырей. Но превращала то не сразу, не в один миг. Обо всём этом я упомянул лишь для того, чтобы не судили строго Льва Толстого, за его откровения в дневниках о той среде, в которой ему довелось находиться на Кавказском театре военных действий. Его же признания важны для того, чтобы показать, в какой обстановке он создавал свои первые произведения, в том числе произведения о любви, снискавшие интерес читателей и благосклонно встреченные критикой.

        Он находился в среде, не слишком для него приятной, но эта среда была средой победителей, ибо в общей массе постепенно терялись недостатки, недостойные звания русского воина, и создавалась монолитная, несокрушимая сила, сила непобедимая.

        Словом, как нельзя идеализировать солдатские массы, так нельзя слишком обелять и офицерские. Причём, это касается разных времён. К примеру, генерал-фельдмаршал светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин-Таврический, в отличии, кстати, от своего учители генерал-фельдмаршала графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского и своего любимого и уважаемого генерала, нашего величайшего полководца Александра Васильевича Суворова, впоследствии генералиссимуса и князя Италийского, был яростным противником палочных наказаний для солдат, но в то же время очень суров в отношении нерадивых офицеров.

Можно привести десятки приказов и ордеров, свидетельствующих о борьбе Потёмкина с порядками, насажденными иноземцами.

       Вот только несколько примеров. В одном из приказов Потёмкин требовал:

       «Г.г. офицерам гласно объявите, чтоб с людьми обращались с возможною умеренностью, старались бы об их выгодах, в наказаниях не преступали дозволенных были бы с ними так, как я, ибо я их люблю, как детей».

         В другом приказе указывал:

        «Наблюдайте крайне, чтоб гг. штаб- и обер-офицеры больше увещанием и советом, а отнюдь не побоями солдат всем экзерцициям обучать старались». А также предупреждал: «Строго я буду взыскивать, если какое в том нерадение будет, и если солдаты будут подвержены претерпению нужды от того, что худо одеты и обуты».

      А вот в отношении нерадивых офицеров: «Употребите старание ваше, — писал он одному из подчиненных генералов, – пресечь неприличное офицерами распоряжение деньгами солдатскими. Полковой командир может сие учинить по их (солдат) только просьбе, когда может доставить потребные вещи ниже той цены, за какую сами они купить могли». Требования подкреплялись суровыми взысканиями. Так в ордере от 9 мая 1788 года Потёмкин писал одному из частных начальников: «Предерзкие поступки некоторых офицеров вверенных вам баталионов Фанагорийского гренадерского полка требуют всей законной над ними строгости, которую и принужден я употребить над ними… Предписываю чрез сие капитана Свиязева за мучительные подчиненным побои… лиша чинов, написать в рядовые. Капитана Суняшова и подпоручика Бураго за продажу солдатского провианта, лиша также чинов, но только на три года, равномерно причислить рядовыми. Прапорщиков Борисова и Велихова за пьянство их, яко нетерпимых в службе, из полку выключить с приложенными при сем паспортами».

      Сурово карал Потёмкин не только офицеров, но и генералов. Так, узнав о незаконном использовании солдат в личных целях генералом Давидом Неранчичем, он писал в ордере его непосредственному начальнику генералу Нащокину: «Я вам даю знать, что у генерал-майора Неранчича найдено в обозе шестьдесят гусар и все по моему приказу отобраны. Сие с такою строгостию повелено мною взыскивать, что ежели я найду у вас в обозе военных или нестроевых принадлежащих армии людей, то за каждого взыщу по десяти рекрут, а может еще и хуже будет; я уже знаю, что у вас есть двое мастеровых. Бога ради не доведите меня вас оскорбить».

      Это не означало, что он занимался попустительством. Вот приказ:

      «Я предписал, чтобы наказания были легкие, но если бы кто дерзнул перед командиром быть ослушанным, того я накажу равным смертным наказанием. Солдат есть название честное, которым и первые чины именуются. Гнусно и подло впадать им в прегрешение таковое как побег. Уходит бездельник и трус, то и желаю я, чтобы никто не впадал в столь порочный поступок, заключающий в себе нарушение присяги».

       Но как же добивался Потёмкин высокой воинской дисциплины? До недавнего времени нам вдалбливали, что сознательное отношение к своему служебному долгу возможно лишь при социализме, что только революция дала возможность добиться сознательной дисциплины, а «при царизме» все держалось лишь на палке, на страхе, на жестоких экзекуциях. Однако при внимательном рассмотрении военно-воспитательной системы в русской армии убеждаешься, что она была достаточно стройной, продуманной и весьма результативной. Недаром же Потёмкин, Суворов, Румянцев и другие полководцы русской национальной школы били врага не числом, а умением, и не было в мире силы, способной противостоять русскому солдату.

      С первых дней службы солдату внушали «отличительную черту русских солдат – непоколебимую историческую храбрость и верность». В «Инструкции пехотного (конного) полка полковнику» значилось, что каждый командир, каждый солдат обязаны заботиться «о пользе службы, чести и сохранении полка». Рекрута следовало убеждать, что он с момента вступления в службу «не крестьянин, а солдат, который именем и чином от всех его прочих званий преимуществен».

      С рекрута требовали не слепого повиновения старшим, а «при обращении к начальникам быть без робости, но с пристойной смелостью».

       Так, к примеру, генерал Хрущев отмечал: «Беседы о службе, повиновении, сохранении присяги и верности впечатывались в молодые сердца офицеров, а от них в благомыслящих солдат…»

       Кто скажем – иной период времени? Нет и нет. Армия – организм консервативный. Меняются вооружения, тактика действий – это так. Но мало отличаются межличностные отношения в воинских коллективах. Во все времена нерадивых немало и в солдатской, и в офицерской среде. Так что меры по наведению порядка и поддержанию дисциплины были необходимы, разве что не такие жестокие, как описаны Львом Толстым в рассказе «После бала». Остаётся за кадром, за какую провинность наказан солдат. Да ведь для рассказа это и не имеет значения. Тут именно высвечена жестокость генерала, который велел наказать и другого солдата столь же жестоко лишь за то, что тот пожалел прогоняемого сквозь строй и нанес не слишком сильный удар. Наказание за милосердие?! Рассказ заставляет задуматься. Его герой уже не может по-прежнему относиться к возлюбленной – всё убито барабанным боем и свистом шпицрутенов.

        Ну а какова была офицерская среда, можно увидеть из произведений Андрея Ивановича Куприна. И в «Поединке» она описана ярко, ну и в «Кадетах», где ярко показана обстановка в кадетском корпусе, который он окончил, обстановка, насыщенная издевательствами старших над младшими.

        В разных воинских коллективах различна была обстановка. Но в любом коллективе нужно было показать себя человеком твёрдым, а не размазнёй. Армейская школа во все времена была необходимой школой для мужчин.

 

       Не случайно многие замечательные писатели и поэты XIXвека, самые читаемые и самые любимые публикой, прошли армейскую школу.

       Окончил «Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров» Михаил Юрьевич Лермонтов (1814-1941). После выпуска из этого военно-учебного заведения он служил корнетом в Лейб-гвардии Гусарском полку, затем в чине прапорщика был переведён в Нижегородский драгунский полк, действовавший на Кавказе. Там показал себя храбрым, мужественным офицером, командовал подразделениями, которые ныне бы назвали спецназом.

        Александр Сергеевич Пушкин, хоть и считается официально, что не имел отношения к армии, но на самом деле служил по линии Коллегии иностранных дел в разведке и его поездка с генералом Николаем Николаевичем Раевским на Кавказ, а затем служба в Кишинёве отражены в литературе с полным искажением. К тому же он ведь прошёл фактически казарменную жизнь в лицее, где порядки были вполне соответствовавшие армейским и нужно было каждому лицеисту самоутверждаться в коллективе. Участвовал Пушкин и в боях в период своего «Путешествие в Арзрум» в 1829 году. Причём, участвовал по отзыву очевидцев, храбро. Погиб Александр Сергеевич, сражённый одетым в кирасу Дантесом не в чине камер-юнкера, а в чине камергера, о чём свидетельствуют даже следственные документы дуэли, а чин камергера приравнивался к чину генерал-лейтенанта.

       Дослужился до генерал-лейтенантского чина замечательный поэт Денис Васильевич Давыдов (1784-1839), прошедший все кампании Наполеоновских войн и завершивший службу на Кавказе под началом генерала Алексея Петровича Ермолова,

       Фёдор Михайлович Достоевский (1821-1861) в 1843 году окончил Главное Инженерное училище в Петербурге и был зачислен полевым инженером-подпоручиком в Петербургскую инженерную команду. Правда в уже осенью 1844 года он в чине подпоручика вышел в отставку, но шесть лет учебы в училище, становление в воинском коллективе и год в офицерской среде сыграли значительную роль в его дальнейшей судьбе.

       Афанасий Афанасьевич Фет (1820-1892), окончив университет в 1845 году поступил унтер-офицером в кирасирский Военного ордена полк, дослужился до чина штабс-ротмистра. Затем был прикомандирован к уланскому Его Величества лейб-гвардии полку с чином поручика, участвовал в Восточной войне 1853-1856 годов на Балтике и в 1858 году вышел в отставку в чине гвардейского штабс-ротмистра, окончательно посвятив себя литературной деятельности.

      Самое, наверное, правильное и полное военное образование получил Андрей Иванович Куприн (1870-1938), в раннем детстве надевший кадетские погоны. В 1880 году он был определён во Вторую Московскую военную гимназию (в тот период в такие гимназии были временно преобразованы кадетские корпуса), а в 1887 году – в Александровское военное училище. В 1890 году Куприн в чине подпоручика был выпущен в 46-й Днепровский пехотный полк. Четыре года служил офицером. Военная служба закалила характер и дала ему богатейший материал для будущих произведений. В 1894 году в чине поручика вышел в отставку.

       Тайно находился на службе России Иван Сергеевич Тургенев (1818-1883), являвшийся по сути резидентом русской разведки во Франции. Кстати, свою отвагу он показал, отстаиваю крепостную девушку Лушеньку, проданную матерью жестокой помещицей и выкраденную им из адского плена.

       Дослужился до чина полковника замечательный и незаслуженно забытый писатель Фёдор Фёдорович Тютчев (1860-1916), сын нашего знаменитого поэта Фёдора Иванович Тютчева (1846-1909). Фёдор Фёдорович умер от ран, полученных на фронте 1-й мировой войны, в военном госпитале в 1916 году.

       Этот список можно продолжать…

        И далеко не последним среди литераторов, прошедших закалку в армии, был Лев Николаевич Толстой, в чём мы убедимся в последующих главах. И пусть среда, в которой он был на Кавказе оказалась явно не самой лучшей, он прошёл эту школу становления без мамок и нянек самостоятельно завоёвывая свой авторитет, утверждаясь среди равных ему товарищей и отстаивая своё «я».

      Конечно, с немалыми трудностями, но Лев Толстой постепенно завоёвывал авторитет. И в сложной обстановке он не только служил, но и создавал произведения, которые выдвинули его в число читаемых писателей, что было отмечено в литературной среде.

       16 апреля. Старогладковская. «Давно не писал. Приехав около 1-го апреля в Старогладковскую, я продолжал жить так же, как жил в походе. Как игрок, который боится счесть то, что за ним записано. (…) Хотел выходить в отставку; но ложный стыд – вернуться юнкером в Россию, решительно удерживает меня. Подожду производства, которое едва ли будет – я уж привык ко всевозможным неудачам. В Новогладковской, ежели не согрешил в страстной вторник, так только потому, что Бог спас меня. Хочется взойти в старую колею уединения, порядка, добрых и хороших мыслей и занятий. Помоги мне боже. Я теперь испытываю в первый раз чувство чрезвычайно грустное и тяжёлое – сожаление о пропащей без пользы и наслаждения молодости. А чувствую, что молодость прошла. Пора с нею проститься».

       Он писал о ложном стыде? А ложный ли? Есть русская пословица: «назвался груздем, так полезай в кузов». Имеется в виду, кузовок, ну или корзинка для сбора грибов. Толстой рвался на Кавказ. Никто не гнал его туда насильно. Как же мог теперь отступить? Нет, не мог.

       Настало время первых оценок казанской разгульной жизни, жизни, которая не слишком переменилась и после отъезда из Казани. Молодости свойственно горевать о, якобы, прошедшем, хотя у Толстого ведь всё ещё было впереди. Он поверял дневнику свои горести, но и ставил перед собой задачи на исправление от недостатков, которые постоянно выискивал у себя, зачастую даже чрезмерно их преувеличивая.

 

       17 апреля. Встал рано, хотел писать; но поленился, да и начатый рассказ не увлекает меня. В нём нет лица благородного, которое бы я любил; однако мыслей больше. Перечитывал своё “Детство”. (...)

         Настало время, когда рука потянулась к перу, а перо к бумаге… Кстати, откуда же пошло это крылатое выражение – «рука тянется к перу, а перо – к бумаге?» Оказывается, от Екатерины Великой. Рассказывая о своих литературных опытах постоянному корреспонденту барону Гриму, она написала:

       «Я не могу видеть чистого пера без того, чтобы не пришла мне охота обмакнуть его в чернила; буде к тому ещё лежит на столе бумага, то, конечно, рука моя очутится с пером на этой бумаге. Начав же, не знаю я никогда, что напишу, а как рукою поведу и по бумаге, то мысль сматывается, как нитка с клубка; но как пряжа не всегда ровна, то попадается и потолще, и потонее, а иногда и узелок, или что-нибудь и совсем не принадлежащее к пряже, нитке и клубку, но совсем постороннее и к другим вещам следующее».

       Вот и Лев Толстой с очень ранних лет не мог видеть чистого пера и листа бумаги, чтобы не сесть за работу. Ну а что получалось? Главное, что всё, выходящее из-под пера, не восторгало его, во всё он находил изъяны, а, следовательно, от произведения к произведению рос над собой.

       Но что же дало толчок к литературному творчеству? Любовь? Посмотрим в последующих главах. Талант всегда находит дорогу, талант всегда пробивает толщи неважного и незначащего для человека, им обладающего. И труд, огромный труд. Грубовато сказано, но факт: «Гений – это один процент таланта и девяносто девять процентов пота».

         И Лев Толстой работал над своими произведениями, настойчиво выкраивая для этого время:

         18 апреля. «(…) писал недурно. План рассказа только теперь начинает обозначаться с ясностью. Кажется, что рассказ может быть хорош, ежели сумею искусно обойти грубую сторону его. Всё-таки провёл много праздного времени от непривычки работать. (...)

         Записи двадцатых чисел апреля свидетельствуют об упорстве Льва Толстого, о постоянных попытках, несмотря на помехи, продолжаться рассказ.

         В записи от 30 апреля появляется упоминание о какой-то Оксане, о которой более нигде и ничего не сказано. «Сулимовский при мне сказал Оксане, что я её люблю. Я убежал и совсем потерялся. …»

        Вот они – застенчивость и скромность, вот она – робость, с которой приходилось бороться особенно в молодости. А увлечения, безусловно, были, но творчество зачастую удерживало от мимолётных встреч, заставляя снова и снова окунаться в своё прошлое.

        7 мая он «изменил, сократил кое-что и придал окончательную форму рассказу», а в период с 7 по 15 мая, как записал в дневнике, «Рассказ “Святочная ночь” совершенно обдумал».

        И далее в те дни отметил: «Хочу приняться и вступить опять в колею порядочной жизни – чтение, писание, порядок и воздержание. Из-за девок, которых не имею, и креста, которого не получу, живу здесь и убиваю лучшие года своей жизни. Глупо! Господи, дай мне счастья».

       В конце мая он отметил: «Литературное поприще открыто мне блестящее; чин должен получить. Молод и умён. Чего, кажется, желать. Надо трудиться и воздерживаться, и я могу быть еще очень счастлив».

       Что это, гордыня? Нет, оказывается нет. Этакие заявления он делал не оттого, что высоко оценивал свои возможности и способности, а оттого, что, скромничая, и даже робея, стремился дать им высокую оценку с помощью дневника, самоутвердиться, обрести уверенность.

        Из светского омута он рвался на Кавказ, на свободу, как ему казалось, от всех безобразий, которые обступали его. Но и здесь устраивало далеко не всё. А главное – не было полной возможности для литературной работы, которая захватывала всё сильнее и сильнее.

 

       Тогда же, в период с 22 по 27 мая, Лев Толстой снова думал о возможной отставке «с штатским чином». И снова сетовал на службу: «Как вспомню о своей службе, то невольно выхожу из себя». И было от чего выходить из себя. 23 июня Толстой записал: «Вчера Гришка рассказывал, что я был бледен, после того, как меня ловили чеченцы, и что я не смею бить казака, который ударил бабу, что он мне сдачи даст. Всё это так меня расстроило, что я весьма живо видел очень тяжёлый сон и, поздно проснувшись, читал о том, как Обри перенёс своё несчастие и как Шекспир говорит, что человек познается в несчастье. Мне вдруг непонятно стало, как мог я всё это время так дурно вести себя. Ежели я буду ожидать обстоятельств, в которых я легко буду добродетелен и счастлив, я никогда не дождусь: в этом я убеждён».

        И вот в то время, когда вокруг царила сложная боевая обстановка, когда он находился в коллективе, не всегда ему приятном, Толстой создавал свои замечательные произведения «Детство», «Отрочество», продумывал «Юность» и «Молодость», так, к сожалению, и не написанную. Он работал над рассказом, который то притягивал, то отталкивал его своей темой, которая возвращала в прошлое, мирное и спокойное.