Арест генерала Павлова

 Арест генерала Павлова. Почему же всё-таки в Довск? "Канны" для Манштейна. Суд над Павловым. Будем бомбить Берлин

 

       Мехлис не сразу вспомнил о Павлове. Ну вызван в Москву и вызван. О том, что Сталин велел ему отправляться, откуда приехал, не знал. Дел и без того хватало. С Павловым, как он полагал, сам Сталин разбирается. Ему же надо определить пособников и сподвижников.

       Расследовать причины катастрофы, происшедшей на Западном фронте, прибыл из Москвы в помощь Мехлису и начальник Управления особых отделов наркомата обороны дивизионный комиссар Анатолий Николаевич Михеев. Он то и поинтересовался, прибыл ли Павлов в штаб фронта.

        Мехлис велел своему секретарю, бригадному комиссару, выяснить, где сейчас находится Павлов. Секретарь вскоре вернулся и доложил:

        – Первого июля был в Генеральном штабе, встречался с Жуковым. После беседы выехал в штаб фронта.

        – Первого июля? А сегодня уже третье. Найдите и пришлите ко мне.

        Через некоторое время Мехлису доложили, что Павлов в штабе фронта не появлялся.

         – То есть как не появлялся? – удивился Мехлис. – Генерал армии – не иголка в сене. Отыскать и ко мне! – приказал он своему секретарю, бригадному комиссару.

         Найти Павлова не удалось. Никто не знал, где он мог находиться.

         Мехлис бушевал. Сразу появились подозрения, что Павлов пытается скрыться. Но разве возможно скрыться человеку столь высокого ранга? Тогда что же? Тогда оставалось одно… От догадки даже дух перехватило.

         – Немедленно свяжитесь с комендатурами по трассе Москва – Смоленск!

         Приказать то приказал, но тут же и подумал, что едва ли на контрольных пунктах кто-то станет проверять машину генерала армии, тем более, не ведая о его отстранении. Да и отстранение – это ещё ведь не арест. Сегодня отстранили – завтра назначили.

        Мехлис ходил в зад и вперёд по штабной палатке, выкрикивая обвинения в адрес Павлова и даже в адрес совершенно неповинных в его исчезновении политработников, присутствовавших в его кабинете.

         Начальник 3-го управления НКО Анатолий Николаевич Михеев сказал твёрдо:

         – Не исчезнет надолго. Найдём! Отдам распоряжение органам НКВД по всему маршруту до Смоленска и по параллельным маршрутам.

         И отправился выполнять обещанное.

          Уже давно перевалило за полдень, а сведений не было. Наконец Михеев прибыл к Мехлису и сообщил:

          – Судя по полученным данным, генерал армии Павлов следует в населённый пункт Довск, находящийся на перекрёстке автодорог Славгород – Бобруйск и Могилёв – Гомель.

        – Бобруйск? – резко переспросил Мехлис. – Так ведь в Бобруйске немцы. Где Павлов сейчас?

        – По пути в Довск!

        – Немедленно перехватить и задержать. Довск, Бобруйск! – выкрикивал Мехлис раздражением. – А если к немцам сбежит? Где его удобнее перехватить?

        – Довск ему никак не миновать! – сказал Михеев.

        – Так выезжайте в Довск! Арестуйте немедленно. Ордер завтра нарком обороны выпишет. С вами поедет мой секретарь бригадный комиссар…

        – Задача понятна! – сказал Михеев.

        Действовали оперативно. Михеев заглянул в управление НКГБ и нашёл там капитана госбезопасности Ивана Григорьевича Гойко, который в первый день войны 22 июня выехал к месту нового назначения в Кобрин, что близ Бреста. Он был направлен туда на должность начальника особого отдела мотомехкорпуса, который формировался в городе Кобрине. Вечером 22 июня Гойко выехал в Минск скорым поездом. Всё ещё было по-старому, довоенному, правда дальше Минска поезда не ходили. Гойко попытался пробраться в Белосток, в штаб 10-й армии, на попутных машинах, но и это не получилось.

       Он вернулся в штаб округа и оказался в резерве особого отдела Западного округа. Вместе со штабом округа он перебрался сначала в Могилёв, а затем и в Гнёздово. Там его и нашёл начальник Управления особых отделов НКО бригадный комиссар Михеев.

        – Капитан, оружие при вас? – спросил Михеев.

        – Так точно!

        – Покажите… Заряжено?

        Гойко показал две обоймы с патронами.

        – Поедете со мной для выполнения особого задания в район Довска.

        – Слушаюсь…

        Вышли к машине, в которой уже сидел старший лейтенант, порученец Михеева. Буквально через минуту подошла ещё одна машина, из которой вышел бригадный комиссар.

        – Секретарь товарища Мехлиса прибыл, – представил его Михеев и скомандовал: – Выезжаем.

        Стрелки часов отсчитывали последние минуты 3 июня 1941 года.

        Михеев приказал водителю:

        – Маршрут: Смоленск, Рославль, Кричев. Конечный пункт – Довск. Понятно? Дорогу знаешь?

        – Так точно, знаю, – кивнул водитель.

        – Тогда вперёд. Бригадный комиссар поедет за нами.

        Уже когда двинулись в путь, Михеев, который указал Гойко место на заднем сиденье, рядом с собой, пояснил:

        – Задача: произвести арест бывшего командующего Западным фронтом генерала армии Павлова. Как мне сообщили, он должен достичь Довска к утру четвёртого июля.

         – Довска? – спросил Гойко.

         – Именно Довска. Есть опасность того, что он может оказаться в руках немцев.

         Михеев сказал обтекаемо. Он не объявил, что Павлов сам отправился к немцам, но… может оказаться…

         После паузы прибавил:

         – Немцы взяли Бобруйск ещё двадцать восьмого июня. От Довска до Бобруйска всего восемьдесят семь километров. Но, надо полагать, что передовые части немцев уже гораздо ближе к Довску.

       Конечно, у Гойко сразу возник вопрос, для чего Павлову понадобилось ехать в Довск? Но он был чекистом и знал, что в подобных обстоятельствах лишних вопросов задавать не принято.

       Расстояние от Смоленска до Довска примерно 250 километров. По хорошему шоссе в обычной обстановке часа четыре езды. Тем более уже в 4 часа утра светлым светло. Но прифронтовые дороги были выщерблены бомбёжками, прилично побиты техникой. Тем не менее в Довск прибыли часам к 8 утра. Солнце набирало силы перед летним зноем. Довск – населённый пункт небольшой. Городком не назовёшь, да и посёлком – вряд ли. Скорее село, поскольку была в Довске церковь Покрова Пресвятой Богородицы, действующая вплоть до 1935 года. В годы коллективизации образован был колхоз Ворошилова. Восстановили кузницу, прежде славившуюся на всю округу, создали машинно-тракторную станцию.

       В центре, у самого перекрёстка, небольшое здание со стандартной надписью, указывающей, что находится в нём пункт почтовой, телеграфной и телефонной связи.

       Остановились возле здания. Вышли из машины и дождались, когда подойдёт бригадный комиссар, секретарь Мехлиса.

       Михеев осмотрелся и принял решение:

       – Мы с товарищем бригадным комиссаром и лейтенантом, – он кивнул на своего порученца – будем ждать в здании почты. Мне нужно позвонить в управление, выяснить, что известно о Павлове. А вы, товарищ капитан, – обратился он к Гойко, – остаётесь наблюдать за дорогой. Особое внимание на те автомобили, что приближаются со стороны Орши и Могилёва. Машину Павлова остановить и задержать. Павлову объявите, что его просят прибыть на командный пункт, который находится в здании почтового отделения.

        Гойко вышел на дорогу и встал позади машин, придававших выдумке о командном пункте некоторое правдоподобие. Шоссе было пустынным.

       «Со стороны Орши и Могилёва? Странно. Просто в голове не укладывается, – думал Гойко. – Куда же направляется Павлов? Ведь штаб фронта далеко позади, на северо-востоке от этого перекрёстка. Неужели к немцам? Такого не может быть. Не может».

       В это трудно было поверить, хотя катастрофа, случившаяся на Западном фронте, ещё труднее поддавалась объяснению.

       Удивительно было и то, что машину Павлова велено ждать с того направления, в котором находился штаб фронта. Ведь чтобы из Москвы, откуда он выехал после встречи с начальником Генерального штаба, нужно, чтобы попасть в Довск, проехать сначала Смоленск, затем Гнёздово, а в Орше повернуть на юг, в сторону Могилёва.

        Прошёлся вдоль машин. Водители сидели на своих местах. Ждали команд. Прошло минут тридцать. Дорога со стороны Орши и Могилёва была по-прежнему пустынна.

       Но вот что-то показалось вдали, со стороны Могилёва… Пригляделся. На большой скорости мчалась легковая машина. Гойко вышел на шоссе и сделал знак остановиться. Его военная форма капитана госбезопасности произвела действие, водитель затормозил, машина даже прошла юзом и остановилась на обочине. Уже хорошо было видно, что рядом с водителем сидит генерал армии. Гойко не раз видел Павлова, когда проходил службу в Минске.

       Интересно, что Павлов сидел не на своём, а на адъютантском месте. Видимо, он специально устроился рядом с водителем, чтобы не останавливали на контрольных постах.

         Гойко заметил на заднем сиденье майора с кавалерийскими эмблемами на петлицах. Это, как выяснилось, был адъютант.

          Павлов, опустив боковое стекло, резко спросил:

       – В чём дело? Почему остановили машину? Я генерал армии Павлов. Вы что не видите?

       – Товарищ генерал армии, вас приглашают на командный пункт, – сообщил Гойко.

       – Какого чёрта! – с возмущением воскликнул Павлов и хотел уже, было, поднять стекло, заявив: – Здесь нет никакого командного пункта. Освободите дорогу. Я спешу.

        Но тут увидел быстро приближавшихся к машине Михеева и двух его спутников. Бригадного комиссара Михеева он знал в лицо. Как не знать начальника особых отделов наркомата обороны!?

       На шоссе стали появляться редкие машины и повозки. В основном они двигались со стороны Бобруйска. Проводить задержание генерала армии на глазах пусть даже немногочисленных свидетелей, не стали.

        Михеев сказал Павлову:

        – Прошу пройти в здание почтового отделения.

        Павлов оценил обстановку. Перед ним сам начальник особых отделов наркомата обороны, да ещё какой-то бригадный комиссар… Бригадный комиссар – это примерно комбриг, а комбриг – это выше полковника, но ниже генерала. При присвоении генеральских званий комбригам зачастую присваивались воинские звания генерал-майор, хотя были единичные случаи присвоения и звания генерал-лейтенант.

       Ну что ж, два фактически генерала, причём один из них чекист, а у чекистов звания имеют более высокие уровни.

       Павлов вынужден был повиноваться, вышел из машины и последовал за незнакомым бригадным комиссаром. Михеев подозвал к себе капитана Гойко и приказал задержать адъютанта генерала Павлова.

       Адъютант всё понял. Он молча достал пистолет из кобуры и протянул Михееву.

        – Ну, и где же командный пункт? – с усмешкой спросил Павлов, переступая порог здания почты.

        Михеев вошёл вслед за ним и плотно закрыл за собой дверь. Порученец Михеева позаботился о том, чтобы все сотрудники почтового отделения на время удалились из здания через запасной выход.

       Павлов ждал ответа. Михеев объявил:

       – Товарищ генерал армии, вы арестованы. Попрошу сдать личное оружие.

       – По какому праву? – спросил Павлов, повышая тон.

       – Вы арестованы по решению Центрального Комитета партии. Прошу сдать оружие и пройти к машине. Вас приказано доставить в особый отдел Западного фронта.

       Всю дорогу Павлов молчал. Его разместили на заднем сиденье между лейтенантом госбезопасности, порученцем бригадного комиссара Михеева, и капитаном госбезопасности Гойко. Сам Михеев сел впереди, рядом с водителем. В машине было тишина. Собственно, обстановка не для разговоров.

        В Смоленск прибыли уже во второй половине дня. И сразу в управление народного комиссариата государственной безопасности, в кабинет начальника.

        Первый вопрос к Павлову был самым простым, но для ответа самым сложным. Что он делал утром 4 июля в Довске? На то, что он ехал в штаб фронта было ну никак не похоже. Гнёздово находилось значительно севернее Довска на Витебском шоссе. Павлов же ехал как говорят через Рим в Крым. Ну это всё равно что, скажем, ехать из Москвы в Калинин через Вышний Волочок.

        Павлову трудно было что-то путное сказать. Он не знал оперативной обстановки последних дней, не знал даже того, что в районе Довска находился штаб 21-й армии, который развернулся в лесу в пяти километрах севернее Ветки и в 20 километрах северо-восточнее Гомеля. В предместье Довска разместился вспомогательный пункт управления. Армии в ту пору были огромными по своему составу.

       Сформированная в июне 1941 года в Приволжском военном округе в составе трёх стрелковых корпусов и частей армейского подчинения, армия с первых дней войны входила в состав группы армий резерва Ставки Главного Командования, а 2 июля 1941 года была передана в состав Западного фронта и получила задачу занять оборону по восточному берегу Днепра.

       Но никакого отношения к 21-й армии Павлов не имел. Правда в распоряжение командующего 21-й были переданы остатки 4-й армии генерала Коробкова.

       Михеев повторил вопрос:

       – С какой целью вы ехали в Довск и почему повернул на Бобруйск, занятый немцами ещё двадцать восьмого июня?

       И тогда Павлов попытался выкрутиться из сложной ситуации. Он заявил твёрдо:

       – На ваши вопросы буду отвечать только в присутствии наркома обороны Маршала Советского Союза Тимошенко или начальника Генерального штаба генерала армии Жукова.

        И тут в кабинет буквально ворвался Мехлис.

       – А-а-а! Привезли подлеца! – воскликнул он и тут же набросился на Павлова: – Попались, предатель, изменник Родины, негодяй! Сбежать к немцам хотел, – перешёл он на ты. – Не вышло!

         Мехлис бушевал долго, сдабривая свои слова нецензурными выражениями. Павлов даже не встал при его появлении и односложно твердил:

       – Я не предатель. Я сделал всё что мог.

       – Зачем вы поехали в Довск? – снова перешёл на «вы» Мехлис. – К немцам навстречу?!

       – Я не собирался к немцам. Я не предатель! – продолжал возражать Павлов.

       – Зачем тогда отправились в Довск, откуда прямой путь на Бобруйск, захваченный немцами благодаря вашим стараниям? Открыли фронт, сдали Минск. Открыли дорогу на Москву!

       Павлов так и не смог вразумительно объяснить, почему он оказался в Довске.

       Мехлис закончил свой монолог и стремительно вышел. Начальник Управления приказал капитану Гойко обыскать Павлова. Павлов к этому отнёсся довольно равнодушно. Видно было, что был напуган обвинениями Мехлиса и повторял:

       – Что Мехлис говорил? Он не прав. Я не предатель, не изменник. Так получилось.

        – Но ведь потеряна почти вся авиация округа, в Бресте погибли три дивизии, артиллерия, что была собрана на полигонах для стрельбы, досталась немцам, – спокойно, без нажима и тени упрёков сказал капитан Гойко, просто констатируя факты. – В округе не была выполнена директива от восемнадцатого июня…

       Как тут возразить?! Всё действительно так. Павлов признал вину в неподготовленности округа:

       – Да, я виноват, да, понесу ответственность за нераспорядительность, за потерю управления, за то, что многое не успел. Но я не изменник, я не изменял, я не предавал.

       Он готов был признать всё, что угодно, но только не измену, поскольку за измену расстрел. А так, так он всё ещё на что-то надеялся.

       Разговаривать было не о чём. Павлов арестован. В его вине сомнений нет. И уже были назначены следователи младший лейтенант госбезопасности Комарова и батальонный комиссар Павловский.

       Управление НКГБ фронта в ту пору непосредственно подчинялось армейскому командованию. Оно было передано в распоряжение наркомата обороны в феврале по настоятельной просьбе Тимошенко и Жукова. К моменту начала следствия над Павловым и другими генералами Сталин уже понял, что передача таковая ошибочна.

 

        Утром 5 июля 1941 года заместитель начальника следственной части 3-го Управления НКО СССР старший батальонный комиссар Павловский составил документ, под которым, вслед за его подписью поставил своё «согласен» заместитель начальника 3-го Управления НКО СССР дивизионный комиссар Тутушкин. А 6 июля было принято «Постановление 3-го Управления НКО СССР на арест Павлова Д.Г.», в тот же день утверждённое наркомом обороны Маршалом Советского Союза Тимошенко и санкционированной прокурором Союза ССР Бочковым.

        В постановлении об аресте Павлова говорилось, что обвияемый привлекался к партийной ответственности за примиренчество к правому уклону, что с 1916 по 1919 годы был в плену в Германии, готовил в СССР агентов для проведения пораженческой агитации, распространения антисоветских листовок и разного рода провокационных слухов, привлекался к партийной ответственности за разглашение военной тайны. В службе занимался очковтирательством, «пользуясь информацией вышестоящих начальников о предстоящих учениях и смотрах, соответствующим образом "подготавливал" и "решал" поставленные задачи. В боевой обстановке командовал неумело, в связи с чем были ненужные жертвы».

        Отмечалось, что Павлов неоднократно восхищался обучением германской армии и её офицерством как в бытность пребывания в Испании, так и раньше, «будучи командиром 4-й мехбригады, Павлов пользовался неизменным покровительством Уборевича и всю свою работу в бригаде строил в угоду ему… был тесно связан с врагами народа – Уборевичем, Рулевым (бывшим нач. АБТ войск БВО), Бобровым (быв. нач. штаба БВО), Карпушиным (быв. пом. нач. штаба БВО), Мальцевым (быв. нач. отдела БВО). Арестованные участники антисоветского военного заговора, быв. Начальники Разведуправления РККА Урицкий, Берзин, быв. командующий БВО Белов, быв. нарком Военно-Морского Флота Смирнов и быв. нач. штаба 21-й мехбригады Рожин, изобличают Павлова как участника этого заговора».

       Далее приводились показания арестованный Урицкого показал:

       «Особую энергию в направлении в Испанию своих людей – заговорщиков проявил Уборевич, преследуя при этом помимо целей проведения там подрывной работы выведение из-под удара особо активных заговорщиков, угрожавшего им здесь провала. Из активных заговорщиков по рекомендации Уборевича при моём активном участии был направлен Павлов, которому я дал указание создать в Испании танковые части с участием испанцев, возглавив их участниками заговора, имея целью использовать эти части для свержения республиканского правительства». В Испании «создал из иностранных троцкистов и части анархистов одну танковую роту, имея, кроме того, своих людей в остальных подразделениях испанского батальона; создал заговорщические связи в ряде бригад Центрального Фронта, в частности среди коммунистов – командиров…, проводил предательскую линию, направленную на поражение войск Республиканской Испании. Здесь Павлов поощрял трусов, троцкистов, которых незаслуженно представлял к наградам, и издевательски относился к бойцам-испанцам, разжигая среди них национальную вражду… В Испании Павлов был исключительно тесно связан с ныне арестованными Смушкевичем и Мерецковым.       

        «На основании вышеизложенного и имея в виду, что вышеуказанными материалами Павлов Дмитрий Григорьевич изобличается в совершении преступлений, предусмотренных ст. 58-1"б" и 11 УК РСФСР, руководствуясь ст. 145 и 158 УПК РСФСР,

постановил:

       Павлова Дмитрия Григорьевича арестовать по месту нахождения и подвергнуть обыску (…)»

       Допросы начались 7 июля 1941 года.

       Вся преамбула сама по себе не обещала ничего хорошего. Но с этими показаниями на него Павлов жил, командовал, стремительно рос в должностях и званиях.

       Страшнее были вопросы по поводу катастрофы Западного фронта

       Что мог ответить Павлов. Что тут говорить? Как ни выкручивайся, а получалось, что именно он сделал всё возможное, чтобы немцы продвинулись на такую глубину.

       Он не передал в войска приказ, который следовало отдать по получении директивы от 18 июня, а саму эту важнейшую директиву по приведению войск в боевую готовность, скрыл от подчинённых не только в объединениях и соединениях, но даже в самом штабе. Он парализовал большую часть авиации Белорусского Особого военного округа самыми различными способами, вплоть до того, что прилетая на аэродромы в канун войны, отдавал распоряжения отпустить лётчиков на выходные отдохнуть в ближайших населённых пунктах, где были для того условия, или приказывая снять с самолётов вооружение и боеприпасы для профилактики и ремонта. Мало того, он отдал распоряжение слить горючие для просушки баков самолётов. Он собрал за неделю до войны на полигонах всю тяжёлую артиллерию – дивизионную, корпусную, армейскую – на сборы, причём, оставил её там без средств буксировки. Он скученно разместил в Брестской крепости, кроме гарнизона, ещё две стрелковые дивизии и одну танковую в пригороде. То есть набил небольшую территорию как сельдей в бочке, в результате чего в первые часы войны три дивизии перестали существовать, уничтоженные артогнём и авианалётами. Он расположил близ границы огромные запасы вооружения – одних винтовок немцам досталось 6 миллионов, – боеприпасов, горючего. Уже со второй половины дня 22 июня гитлеровские танки и другая боевая техника заправлялись горючим, оставленным на складах. Что же касается снарядов, то ими Павлов обеспечил врага не на один год войны. Он оставил неприкрытым участок по фронту в 104 километра.

      В Минске фактически замкнулись клещи. В гигантском котле, образовавшемся в результате стремительного продвижения 2-й и 3-й немецких танковых групп, остались части и соединения 3-й, 10-й, 13-й и 4-й армий.

      Ко времени ареста уже были известны масштабы трагедии Минска. Город почти непрерывно бомбила вражеская авиация, сбрасывая не только фугасные, но и зажигательные бомбы, что вокруг всё пылало в жарком пламени, что не разрушенные бомбами здания загорались от соседственных пожаров. Особенно доставалось центру, а потому по радио постоянно передавались призывы покинуть центральные улицы города, что было просто невозможно. Враг был уже близко, его авиация занимала оставленные авиацией округа аэродромы.

         Следствие располагало данными и о том, что бойцам и командирам противовоздушной обороны в канун войны пришло странное распоряжение не сбивать не только одиночные самолёты-нарушители, но даже и группы самолётов.

         Выслушивая вопросы следователя Павлов односложно повторял, что отвечать будет только в присутствии наркома обороны или начальника Генерального штаба.

 

 

 

 

    

Глава двадцать восьмая. Размеры катастрофы.

 

       Сталин не спешил карать. Не то было время. Враг уже в Минске! Пока держится Смоленск, но положение крайне серьёзное. Ерёменко наводит порядок, восстанавливает, а точнее фактически на пустом месте создаёт фронт обороны.

       Нужно твёрдо убедиться, что те военачальники, которые пойдут под арест, действительно виновны. Да, это кажется совершенно очевидным. Но сколько ещё нюансов! Говорят, что лучше оправдать десять виновных, чем осудить одного невиновного. Но всегда ли это так? В данном случае оправдание десятка виновных генералов может обернуться новыми трагедиями.

       Снова и снова Сталин оценивал самые первые данные о трагедии Западного Особого военного округа: войска не были приведены в боевую готовность, как того требовала директива от 18 июня 1941 года. В результате более тысячи самолетов погибло на аэродромах, сотни тяжёлых орудий, находившихся в летних лагерях, на сборах, достались врагу в идеальном состоянии, Минск взят на шестой день войны, разгромлены соединения и объединения, потеряно огромное количество танков во время плохо организованных контрударов. И главное штаб округа не имел связи с войсками. Враг за неделю вышел к Березине. Это 507 километров по шоссе, а по прямой и вовсе 454 километра до Москвы! Ну и как говорится: и прочая, и прочая, и прочая…

 

       На столе у Сталина уже лежала адресованная ему записка секретаря Брестского обкома КП(б) Белоруссии, датированная 25 июня 1941 года и озаглавленная: «О положении на фронте Брест-Кобринского направления

25 июня 1941 г.».

       Записка поражала фактами:

        «ЦК ВКП(б) тов. Сталину и ЦК КП(б) Белоруссии тов. Пономаренко.

Брестский обком КП(б)Б считает необходимым информировать Вас о создавшемся положении на фронте Брест-Кобринского направления.

Обком КП(б)Б считает, что руководство 4-й армии оказалось неподготовленным организовать и руководить военными действиями. Это подтверждается целым рядом фактов. Вторжение немецких войск на нашу территорию произошло так легко потому, что ни одна часть и соединение не были готовы принять бой, поэтому вынуждены были или в беспорядке отступать, или погибнуть. В таком положении оказались 6-я и 42-я стр. дивизии в Бресте и 49-я с. д. – в Высоковском районе. В Брестской крепости, на самой границе, держали две стр. дивизии, которым даже в мирных условиях требовалось много времени для того, чтобы выйти из этой крепости и развернуться для военных операций. Кроме того, несмотря на сигнал военной опасности, командный состав жил в городе на квартирах. Естественно, при первых выстрелах среди красноармейцев создалась паника, а мощный шквал огня немецкой артиллерии быстро уничтожил обе дивизии.

По рассказам красноармейцев, которым удалось спастись, заслуживает внимания и тот факт, что не все части и соединения имели патроны, не было патронов у бойцов. В 49-й с. д. после первых же выстрелов также произошло смятение. Разработанный заранее план действий на случай войны не был изучен командирами подразделений, и, как рассказывает секретарь Высоковского РК КП(б)Б т. Рябцев, командир 49-й с. д. только в его присутствии стал давать распоряжения подразделениям, но было уже поздно. В Коссовском районе был расположен отдельный полк АРГК. 22 июня, когда областное руководство переехало туда, мы застали этот полк в таком состоянии: материальная часть находилась в г. Коссово, бойцы же были в лагерях под Барановичами (в 150 км от Коссово), а боеприпасы отсутствовали. Чтобы вывезти материальную часть из Коссово, у командира полка не хватило шоферов и трактористов. Обком КП(б)Б помог мобилизовать эти кадры на месте в гражданских организациях. Пока сумели перебросить часть орудий, было уже поздно – они были разбиты бомбами, и, по существу, все ценные орудия остались у немцев.

      Много боеприпасов и оружия погибло в складах на Бронной горе (Березовский район), а в воинских частях боеприпасов и оружия не хватало…

      Возмутительным фактом является и то, что штаб корпуса не установил связь с обкомом, выехал на командный пункт за город, потеряв связь со своими частями. Таким образом, многие командиры и политработники вместо организации эвакуации в панике бежали из города, в первую очередь спасая свои семьи, а красноармейцы в беспорядке бежали… Обком КП(б)Б считает, что необходимо принять самые срочные и решительные меры по наведению порядка в 4-й армии и укрепить руководство 4-й армии.

Секретарь Брестского обкома КП(б)Б Тупицын».

 

       Что же происходило и происходит? Как можно было в преддверии германского нападения держать две стрелковые дивизии в стенах крепости, в скученном состоянии? Да ещё одну танковую дивизию в пригороде, в двух шагах от границы? Как можно было отпустить командиров и политработников по домам в ночь, когда предполагалась агрессия, о чём не единожды предупреждалось командование Западного Особого военного округа?

        Об этом вопиющем преступлении Сталин уже знал от Ворошилова, который в первые дни войны побывал на Западном фронте.

       Ворошилов, который до мая 1940 года являлся наркомом обороны, а с мая-месяца заместителем Председателя Совета Народных Комиссаров и Председателем Комитета Обороны при Правительстве СССР даже не предполагал, что командующий войсками округа и командующий 4-й армией осуществили такую глупейшую с военной точки зрения, более того, преступную дислокацию. Он увидел эта на карте в штабе уже не округа, а фронта – Западного фронта, когда пытался добиться от Павлова, что происходит в полосе округа.

         Возвратившись в Москву, он с возмущением доложил Сталину:

         – Война на пороге, а они собирали в ловушку, в каменный мешок две стрелковые дивизии, да ещё в пределах досягаемости артиллерийских систем врага, даже не дальнобойных, располагают дивизию танковую! Я задал вопрос Павлову, почему? Он уклонился от прямого ответа. Стал нести какую-то несуразицу. Негде, мол, не в чистом же поле, а тут казармы пропадают.

        – Дрисский лагерь, – с горечью сказал Сталин.

        – Что? – не понял Ворошилов.

        – Дрисский лагерь, говорю. Но это из времён очаковских и покоренья Крыма. Лето тысяча восемьсот двенадцатого. Попытка посадить Первую Западную Барклая-де-Толли в укреплённый лагерь на левом берегу в излучине Западной Двины. То есть она бы там оказалась запертой в виду колоссального численного перевеса Наполеона. Вот и здесь…

        – Немцы просто разбомбили и расстреляли две стрелковые и танковую дивизию, причём стрелковые дивизии даже выйти из крепости не успели. В мирное то время, в спокойной обстановке на такой выход потребовались бы не одни сутки, а здесь! И о таком размещении ни Павлов не докладывал. Словно специально скрывал.

        – Словно специально? – переспросил Сталин и покачал головой.

        Из головы не выходило. Две стрелковые дивизии в крепости и одна танковая в районе Бреста. Да ведь это около сорока тысяч человек! За несколько часов!

       К Сталину стекалась информация из разных источников и от различных адресатов. Вот попросил разрешения зайти по важному вопросу член Политбюро Коганович. Он положил на стол ещё один документ – письмо секретаря Лунинецкого райкома КП(б) Белоруссии В.И. Анисимова, который по какой-то причине направил его к нему, а не к Сталину.

        Коганович произнёс только одно слово:

        – Неразбериха…

        Сталин быстро пробежал глазами текст, быстро, потому что с годами выработалась привычка именно быстро прочитывать документы, не теряя при этом важной нити, выделяя главное. В письме значилось:

        «Сейчас от Дрогичина до Лунинца и далее на восток до Житковичей сопротивление противнику оказывают отдельные части, а не какая-то организованная армия… Место пребывания командующего 4-й Армией до сих пор неизвестно, никто не руководит расстановкой сил, немцы могут беспрепятственно прийти в Лунинец, что может создать мешок для всего Пинского направления… Проведённая в нашем районе мобилизация эффекта не дала. Люди скитаются без цели, нет вооружения и нарядов на отправку людей…»

      Сталин отметил про себя, быстро взглянув на карту: до Дрогичина от Бреста, то есть от границы, примерно 100 километров, до Лунинца около 200 и до Житковичей – 260. Враг продвигался стремительно. Недаром же он столь быстро достиг Бреста. А вот и причины такого его продвижения. О них буквально кричит письмо секретаря райкома:

       «В городе полно командиров и красноармейцев из Бреста, Кобрина, не знающих, что им делать, беспрерывно продвигающихся на машинах на восток без всякой команды, так как никакого старшего войскового командира, который мог бы комбинировать действия войск, нет.

       Прибывший вчера в Лунинец генерал-майор артиллерии Дмитриев, находившийся до этого в отпуске, сам, видимо, не зная обстановки и не зная о существовании штаба армии, никаких указаний не дал. Сегодня отправился в Пинск в поисках штаба.

       В Пинске сами в панике подорвали артсклады и нефтебазы и объявили, что их бомбами, а начальник гарнизона и обком партии сбежали к нам в Лунинец, а потом, разобравшись, что это была просто паника, вернулись в Пинск, но боеприпасы, горючее пропали, – и дискредитировали себя в глазах населения.

      Шлют самолёты в разобранном виде, а собрать их негде. Их будем возвращать обратно.

       Эти факты подрывают доверие населения. Нам показывают какую-то необъяснимую расхлябанность. Все требуют немедленных мер, назначения командующего, создания штаба, значительного усиления вооруженных сил, усиления истребительной авиации, т. к. сейчас бомбардировщики немцев чувствуют себя безнаказанно...»

      Снова 4-я армия, снова речь о генерал-майоре Коробкове.

      Пока Сталин читал письмо на имя Когановича, принесли срочную телеграмму, уже на его имя, отправленную 29 июня секретарём Гомельского обкома КП (б) Белоруссии Ф.В. Жиженкова:

       «Бюро Гомельского обкома информирует Вас о некоторых фактах, имевших место с начала военных действий и продолжающихся в настоящее время.

       1. Деморализующее поведение очень значительного числа командного состава: уход с фронта командиров под предлогом сопровождения эвакуированных семейств, групповое бегство из части разлагающе действует на население и сеет панику в тылу. 27 июня группа колхозников Корналинского сельсовета Гомельского района истребительного батальона задержала и разоружила группу военных, около 200 человек, оставивших аэродром, не увидев противника, и направляющихся в Гомель. Несколько небольших групп и одиночек разоружили колхозники Уваровичского района.

       2. Незнание командованием дислокаций частей, их численности, вооружения, аэродромов, снаряжения, дислокаций баз Наркомобороны, их количества и содержимого в районе его действия тормозит быструю организацию активного отражения противника.

        3. Посылка безоружных мобилизованных в районы действия противника (27 июня по приказу командующего в Жлобине было выгружено 10 000 человек, направляемых в Минск).

        4. Все это не дает полной возможности сделать сокрушительный удар по противнику и отбросить его, а, наоборот, создало сейчас большую угрозу для Гомельского участка фронта и тем самым создает угрозу прорыва противника в тыл Киевского участка фронта».

        Постепенно приходило осознание того, что требования Директивы от 18 июня о приведении войск приграничных военных округов в боевую готовность либо не выполнялось совсем, либо, каким-то образом достигшее войск, отменялось лично командующим войсками в то время ещё Западного Особого военного округа генералом армии Павловым.

        По линии контрразведки поступали просто вопиющие факты.

        Командир 10-й смешанной авиационной дивизии, сформированной в августе 1940 года и базирующейся на аэродромы в районе городов Брест и Кобрин 21 июня получил приказ из штаба Западного Особого военного округа, в котором предписывалось «приказ от 20 июня о приведении частей в полную боевую готовность и запрещение отпусков отменить…»

       Контрразведка докладывала, что подобный приказ получил и командир 9-й смешанной авиационной дивизии, базирующейся на аэродромы в районе городов Белосток и Волковыск.

      

       21 июня всех лётчиков отпустили к семьям, а зенитную батарею, которая прикрывала аэродром, срочно отправили на учения. Под утро на аэродром приземлились транспортные Ю-52 с десантом. Аэродром был захвачен. 13-й бомбардировочный полк перестал существовать. Немцам достались целыми и невредимыми новейшие пикирующие бомбардировщики Ар-2 и Пе-2.

       И подобных докладов, писем, сообщений собиралось множество.

       До сих пор у Сталина не было серьёзных оснований подозревать измену. Для подобных подозрений необходимы факты, неопровержимые факты. И вот эти факты прямо указывали на то, что далеко не всё ладно в вопросах верности Отечеству и преданности долгу. А тут на стол лёг и ещё один документ – сообщение, полученное от разведчицы под псевдонимом «Мерлин». Под этим псевдонимом скрывалась талантливая актриса Ольги Чехова. Это была интереснейшая дама. Она являлась племянницей – дочерью родного брата – замечательной русской актрисы Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой, супруги Антона Павловича Чехова, происходившей из обрусевшей немецкой семьи. Ольга Константиновна вышла, как её тётка, тоже за Чехова – племянника Антона Павловича Михаила Александровича Чехова. В августе 1915 года у них родилась дочь, которую тоже назвали Ольгой.

       Однако в 1917 году Михаил и Ольга неожиданно расстались. Михаил стал известным актёром, женился вторично. Актёром он был разносторонним, великолепно играл как Хлестакова, так и Гамлета. В 1920 году Ольга Чехова-Книппер эмигрировал в Германию и начала сниматься в кино. Дебют состоялся в 1921 году в кинофильме «Замок Фогелед» Фридриха Вильгельма Мурнау. А уже в 1929 году она стала режиссёром при создании фильма «Шут своей любви», главную роль в котором получил Михаил Чехов. Ольга твёрдо осела в Германии, и в 1930 году получила немецкое гражданство. В 1936 году она вышла замуж за бельгийского промышленника Марселя Робинса, правда снова ненадолго – всего лишь два года продолжался этот брак. Через два года распался. Ольга Чехова стала известной в Германии актрисой, которую даже приглашали на большие приёмы, не подозревая, что она работает на советскую разведку под псевдонимом Мерлин.

       А на следующий день на стол Сталину легло донесение разведчицы. С пометкой «срочно». Она сообщала, что 22 июня была на большом приёме в честь начала войны…

      «На приёме присутствовал министр просвещения Италии. Всего около шестидесяти человек, в том числе несколько актёров. Велись разговоры о немецком походе на СССР. Геббельс выразил мнение, что до Рождества 1941 года немецкие войска будут в Москве. Я позволила себе заметить, что, по моему мнению, этого не случится, что… маленькая Германия не сможет победить СССР. Геббельс ответил, что в России будет революция, и это облегчит победу над СССР».

       Революция!? Было о чём подумать Сталину. Было… Конечно, то, что готовили слуги зарубежных тёмных сил, вряд ли можно назвать революцией – это скорее переворот, кровавый путч. Но дело не в том, как всё это назвать, дело совершенно в другом – на карту ставилось само существование не только Советской России, но и России вообще. Вполне понятно, что пятая колонна, которая не вычищена полностью, будет стараться бросить страну под пяту агрессора за малую толику воздания. Может, они, эти доморощенные холую, рассчитывали, что станут маленькими князьками, пусть из грязи, но князьками, получат рабов и будут довольствоваться тем, что бросит им как кость зарубежный хозяин.

        Понять логику таковых негодяев сложно. Сложно потому, что по-настоящему понять их может лишь такой же бессовестный, беспринципный и мерзкий негодяй как они.

        Сталин отнёсся к сообщению разведчицы очень серьёзно. Но всё же какие-то если и не сомнения, то надежды были, что Геббельс врал, как всегда. Правда, смысла врать в своём кругу у него не было никакого, разве что по привычке. Сталин помнил рассказ Молотова о том, как вели себя в его кабинете посол Германии и его советник, помнил, что на глазах у советника были слёзы. Шуленбург прекрасно понимал, что нападения на СССР – гибельно для Германии. И это понимали все, кто не знал о тайных и подлых планах руководства рейха, кто не знал о самой возможности измены в рядах командного состава Красной Армии.

      Неужели же Гитлер решился на агрессию именно потому, что поверил в возможность переворота?

       Вот когда высветился ответ на вопрос, почему Гитлер впал в истерику при получении сообщений о выдвижении 16-й армии из районов Дальнего Востока на запад. Видимо, те силы, которые находились в Западном Особом военном округе были достаточно хорошо известны. Мало того, были известны и вероятный действия командования этого крупнейшего войскового объединения, превосходящего войска вторжения по количеству танков, самолётов и артиллерийских систем. Видимо, Гитлер уже знал, что самолёты не поднимутся в воздух, поскольку в баках слит бензин и баки на просушке, а там, где не слит бензин, снято вооружение для ремонта и боеприпасы для профилактики, знал, что артиллерия соединений и объединений округа изъята из войск и собрана на полигонах для проведения стрельб, а значит в отражении нападения участвовать не будет и достанется вермахту целой и невредимой, да ещё и с боеприпасами, склады которых расположены в районах, удобных для их захвата, знал, что можно планировать заправку бронетехники и автомобилей советским горючим, склады которого тоже в удобном доступе. Знал, что в Брестскую ловушку посажено три соединения, боевая техника которых собрана на площадках, где на 22 июня запланированы сборы командного состава округа. То есть там же можно накрыть артналётом и бомбами, кроме того, командиров и командующих высокого ранга, обезглавив дивизии, корпуса и армии.

       Иначе бы, без расчёта на эти и другие факторы, нападение на Советский Союз было бы самоубийство, ведь одни только дивизии, дислоцированные в Бресте, способны были перекрыть немногие удобные направления на западе Белоруссии, прочно удерживать дефиле, даже при условии неготовности укрепрайонов, строительство которых тоже умышленно затягивалось теми силами, которые обещали Гитлеру в случае его успеха в войне, государственный переворот в Советском Союзе.

         Сообщение Ольги Чеховой о невероятном признании Геббельса в разговоре с ней, могло бы показаться фантастическим, если бы то, что она заявила не подтвердилось сполна, в первую очередь, на западном направлении.

        Сталин не забудет о важнейшей информации, полученной от Ольги Чеховой. 27 апреля она окажется на территории, занятой нашими войсками. Её найдут и отвезут в Москву для встречи со Сталиным, который лично вручит её высокую награду. Но не только ради награждения разведчицы встретится с ней Сталин. Беседы будет долгой, и среди вопросов, которые он задаст, главным будет касаться тех откровений Геббельса, что касались планировавшегося государственного переворота в СССР в 1941 году. 25 июня, на следующий день после Парада Победы, Ольгу Чехову возвратят в Германию.

      Что ж, оставалось ждать, как будут развиваться события дальше. Уже то, что на некоторых участках фронта врага встретили, как подобает, свидетельствовало о наличии в Красной Армии честных и преданных Родине генералов. И уже поступали со всех концов фронта сообщения о беспримерной храбрости советских бойцов командиров и политработников.

       

      4 июля в штаб фронта прибыл Маршал Советского Союза Тимошенко. Он поручил генерал-лейтенанту Ерёменко выехать в 22-армию, чтобы помочь в организации обороны Полоцка. В результате хорошо организованной обороны армия остановила немцев и задержала их продвижение на северном фланге центрального участка советско-германского фронта на две недели. Лишь 16 июля 1941 года город был оккупирован.

        Ерёменко, на которого была возложена ответственность за действия войск северного фаса Западного фронта, получил задачу координировать действия армий второго стратегического эшелона РККА, переданного фронту. Это были16-я, 19-я, 20-я, 21-я и 22-я армии.

      5 июля стремительное продвижение 7-й немецкой танковой дивизии, составлявшей авангард 39-го мотокорпуса было остановлено восточнее Бешенковичей 153-й стрелковой дивизией. Весь день 6 июля немцы без всякого успеха атаковали позиции дивизии. Колоссальное превосходство врага было пока основным фактором его успехов. Следом выдвигалась 20-я танковая дивизия, которая совершила глубокий охват наших позиций.

         Преодолев сопротивление советской 186-й стрелковой дивизии 22-й армии, немцы форсировали Западную Двину и 9 июля заняли западную часть Витебска, захватив целым железнодорожный мост. Это позволило переправить через Двину две мотодивизии, чем обеспечить и успех действий 20-й танковой дивизии в районе Витебска.

         Успехи обозначили там, где за дело брался генерал-лейтенант Ерёменко. В целом же обстановка на Западном фронте оставалась тяжёлой. 16 июля войска фронта оставили Смоленск. 19 июля, видя неспособность Тимошенко, Сталин поручил ему возглавить Главное командование Западного направления, поскольку это было, скорее, почётной отставкой, нежели актом доверия, ведь все бразды правления непосредственно у командующего фронтом, которым вновь стал Ерёменко. Ему удалось в тяжелейших условиях организовать переправу основных сил, окружённых в Смоленском «котле», через Соловьёво. В конце июля он был ранен и фронт пришлось снова вручить в командование Тимошенко.

       После излечения от раны Ерёменко был отозван в Москву за новым назначением.

        Сталин был удовлетворён действиями Ерёменко, сумевшего в сложной обстановке в короткие сроки восстановить управление войсками и наладить оборону.

 

        Отправляясь в поездку, Павлов не знал, что в это же самое время остатки 4-й армии, вышедшие из окружения южнее Могилёва, выдвигались в район Гомеля, поскольку была передана в оперативное подчинение 21-й армии, штаб которой в это время находился в Гомеле.

       Туда же направлялись и командующий 4-й армией генерал Коробков со своим штабом. 3 июля враг захватил город Жлобин, то есть части едва успевали уходить в тыл по шоссе Бобруйск-Гомель. Гомель готовился к обороне. Именно части и соединения 21-й армии остановили врага на подступах к нему. Гитлеровцы смогли захватить Гомель лишь 19 августа.

        21-я армия заняла оборону на линии Новый Быхов – Лоев к утру 3 июля

1941 года. Корпус комкора Петровского в составе четырёх стрелковых дивизий развернулся на восточном берегу Днепра на фронте Гадиловичи – Рогачев – Жлобин – Стрешин, с задачей не допустить форсирования Днепра немцами. 3 июля передовые части 2-й танковой группы Г. Гудериана начали переправу через р. Днепр и захватили плацдарм в районе Рогачева. Но вскоре были отброшены за Днепр. 6 июля два стрелковых полка армии форсировали Днепр и начали наступать в направлении Жлобин – Поболово, но были окружены и едва вырвались из плотного кольца.

        Бои шли со всё нарастающей интенсивностью. Генерал-майор Коробков находился в штабе армии в Гомеле, фактически отстранённый от командования, ибо возглавляли армию часто менявшиеся командующие.

       8 июля генерал-майор Коробков был арестован.

 

       Уже в первые дни войны Сталин понял, что передача военной контрразведки в подчинение в первую очередь наркомата обороны – к флоту особых претензий не было – большая и серьёзная ошибка. Многие недостатки в армии укрылись от глаз руководства страной.

       17 июля 1941 года уже не решением Политбюро, а постановлением Государственного Комитета Обороны 3-е Управление НКО и подчиненные ему отделы были вновь преобразованы соответственно в Управление особых отделов, особые отделы фронтов и армий, подчинённых НКВД СССР.

       А 19 июля 1941 года указом Президиума Верховного Совета СССР наркомом обороны был назначен Сталин. Всё это явилось звеньями одной цепи – война продиктовала необходимость сосредоточить всю власть в одних руках и не было других, более рук, кроме рук Сталина, способных остановить вражеской нашествие и спасти страну от грозившей ей гибели. К этому дня и так уже вся власть в СССР сосредоточилась в Государственном комитете обороны СССР (ГКО СССР) под руководством Сталина, к этому дню Сталин уже совмещал должность председателя ГКО СССР с должностями председателя Совнаркома СССР. Теперь необходимо взять в свои руки и пост наркома обороны, поскольку Тимошенко показал свою полную несостоятельность как в период подготовки к войне, так и в первые её недели. Не только наркомат обороны, но и все народные комиссариаты были подчинены ГКО СССР. Таким образов Сталин взвалил на свои плечи организацию военного производства и научных разработок для этого производства, организацию партизанского движения, организацию обеспечения сражающихся войск всем необходимы, одним словом в его ведении была вся жизнь и деятельность сражавшейся с врагом страны.

 

Глава двадцать девятая. Рассказ лётчика-истребителя

 

      Бой советского истребителя с четырьмя мессерами происходил буквально на глазах. Ястребок был из новых, Теремрин присмотрелся, чтобы по силуэту узнать. То, что не «Ишачёк» это уж точно.

       – Глядите, товарищ капитан! – воскликнул сержант, оказавшийся рядом на опушке леса. – Наш МиГ с фрицами схватился.

       «А ведь точно: МиГ!», – узнал Теремрин и сказал:

       – Молодец, сержант, точно определил, что МиГ…

       Да, это действительно был первый советский скоростной истребитель Микояна и Гуревича первый, перед войной принятый на вооружение: МиГ-1.

 Работа по эскизному проектированию самолёта И-200 началась 25 ноября. Он уверенно держался против мессеров, но сбить врага никак не удавалось – надёжно прикрывали фашисты друг друга. Но вот лётчик исхитрился, сделал фигуру высшего пилотажа, и один мессер пошёл к земле после меткой очереди. Пошёл даже без дыма, лишь с неприятным свистом. Видимо нашему лётчику удалось убить вражеского.

       Но тут же и МиГу досталась порция вражеского свинца. Самолёт загорелся.

       – Прыгай же, прыгай! – кричал сержант, позабыв о маскировке.

       Теремрин сказал ему:

       – Тихо, тихо! Немцы близко. Видишь выбирается из кабины.

      И действительно крохотная точка отделилась от самолёта и над ней вспыхнул купол парашюта.

      Тут же фашисты закружили возле него и наверняка бы убили лётчика или погасили купал парашюта, если бы не показались ещё два советских МиГа. Теперь мессерам пришлось туговато. Они поспешили выйти из боя, видимо, горючее было на исходе.

      Теремрин назначил группу поиска, приказал найти лётчика.

      – Будьте осторожны! Если фашисты видели бой, попытаются нашего лётчика захватить.

      Батальон Теремрина был в арьергарде. Ему было приказано прикрывать отход стрелкового полка. Полк полковника Рославлева, в свою очередь, прикрывал отход стрелковой дивизии генерала Овчарова.

     Группа ушла, а Теремрин стал рассматривать дорогу, что была впереди. Но как будто бы всё было чисто. Ударные группировки немцев уже прорвались далеко на восток. Здесь можно было встретить тыловые подразделений, ну и, конечно, резервы, которые постоянно передвигались на восток.

      К счастью, с нашим лётчиком всё обошлось. Это был молодой, говорливый и, видимо, по жизни довольно весёлый лейтенант.

      Правда, в эти минуты он был удручён, тем, что сбит, да к тому же не вражеской территории.

      – Мы с другом,бомбёры наши сопровождали, – рассказывал он. – Отогнали мессеров, да и увели их в сторону. Тут дружка подбили. Ну он потянул насколько мог в сторону своих. Дотянул бы. Я же с ними завёл карусель. Одного срезал… Ну а потом оставшиеся навалились на меня. Остальное, как понял, вы видели.

       Теремрин отдал распоряжение на отход к очередному рубежу. Сержант и солдаты пошли к своим подразделениям, а лейтенант остался с ним.

       – Что ж это такое, товарищ капитан? Что ж это делается? – спросил он, предварительно оглядевшись. Немец прёт, силищу собрал. А мы что же? дерёмся один за десятерых! А сколько бомбёров теряем! Мы то ещё на МиГах ничего. Бьём гадов…

       Теремрин только плечами пожал. Что он мог сказать, как ответить – сам многого не понимал.

       Они встали и пошли по лесной дороге. Теремрин периодически поглядывал на карту. То и дело подбегали разведчики, которые отходили последними, докладывали о всех передвижениях гитлеровцев по шоссе.

        – Да уж, силища идёт большая, – сказал наконец Теремрин. – Но ничего – одолеем!

        – Понятно, что одолеем, – убеждённо согласился лётчик. – Да только вот что меня волнует…

       Он снова огляделся, продолжил:

       – В субботу… В ту самую. Двадцать первого числа, – он снова огляделся и продолжил: – Прилетел к нам сам командующий… Павлов. С генералом Копцом, командующим авиацией – тогда ещё округа, не фронта. А аэродром наш в одиннадцати километрах от границы. Ну Павлов и говорит комполка нашему: отправь-ка, кого-нибудь в разведку. Что там у них на ближайшем к нам аэродроме делается?

       – Вы что ж за границу залетали?

       – Так их аэродромы с высоты видать! Как на ладони. Они их подтянули к границе. Так вот слетал наш лётчик. Возвратился и доложил, что там, где было три десятка самолётов, теперь не менее трёхсот. Точно и не сосчитать!

        – И что же Павлов? – уже с нескрываемым интересом спросил Теремрин.

       – А ничего. Сели они с командующим ВВС округа генералом Копцом на самолёт и улетели. А вскоре, в тот же вечер, приказ: снять с истребителей наших пулемёты для ремонта и боеприпасы для профилактики. Вот так-то. Сняли! А вооружали истребители уже под бомбами. Сколько людей и машин напрасно потеряли!

      – Неужто так было? – подивился Теремрин.        

      – Точно так. Сам под бомбами пулемёты на свой ястребок ставил. Сам взлетал под пулями мессеров.

      – Не верится, – сказал Теремрин. – Хотя…

      Он махнул рукой. После того, что видел и слышал сам, после того, что произошло, можно было поверить и в такое – была же какая-то причина того, что случилось 22 июня 1941 года.

      Пойти поговорить об этом с Рославлевым? А зачем? Смысл? Да и не обернулось бы всё против лейтенанта. А тот продолжал рассказывать о той последней мирной субботе:

      – А на соседнем аэродроме, представляете? Ну хоть стой, хоть падай… К ним тоже командующий заглянул. Ну и приказал всех лётчиков отпустить на выходной в посёлок, что километров в двадцати. Танцы там, кино и прочее. Отпустили. Так вот на их аэродром немецкие транспортники с десантом сели. Не с парашютным – нет. Прилетели и сели! И самолёты все захватили и вообще – вся аэродромная команда в плен… Успели, конечно, сбежать, вот и рассказали. О том, что их отпустили отдохнуть за хорошую службу мы ещё вечером узнали – некоторые ещё завидовали. А что – дело молодое. Отчего не потанцевать?!

       – А что с летчиками, что в посёлок уехали? – спросил Теремрин, поражённый услышанным.

       – Того не знаю. Подумать страшно, – ответил лейтенант. – Может, конечно, и успели уйти от фашистов. А может и в плен угодили. В любом случае целый полк обескровили одним махом и без боя. И летунов, подготовленных на МиГи пока маловато, да и самих МиГов. А на «Ишачках» против мессеров – это надо быть таким асом! Трудновато!

      Лейтенант всё ещё не мог отойти от всех тех событий, которые произошло в минувшие дни, да и от того, что был сбит в неравном бою. Он даже ещё не задумывался пока, где находится и что за воинская часть, в которой оказался. Наконец, пришло всё-таки понимание, что он явно не на передовой, если вообще сейчас можно было определить, где она – передовая. Что он пристал к окруженцам, а это означало, что прямо сейчас, немедленно он не сможет отправить на поиски своего полка, который тоже ведь не стоит на месте, а перелетает с одного аэродрома на другой.

       – Так вы из окружения выходите? – спросил он у Теремрина.

       – Выходим, как видишь! Приняли бой на самой границе. Выстояли, отбили все атаки, а немцы справа и слева прорвались.

       – Это вы у излучины оборонялись? – спросил лейтенант.

       – Как раз там и был район обороны моего батальона, – сказал Теремрин. – Там и встретили врага, там и приняли первый бой.

       – Вот как… Помню, помню. Летал над вами. Прикрывал. Даже юнкерсов мы однажды отгоняли. Да, жарко вам было, жарко. У меня ж всё как на ладони сверху-то.

      – Всем жарко. Всем, – вздохнул Теремрин.

      – Так что ж мне теперь делать?

      – С нами идти. Что ж ещё. Других путей к своим нет. А как пробьёмся, так и вернёшься в полк.

      Лейтенант тяжело вздохнул и с тоской посмотрел в небо.

      – Вижу, вижу, что тоскуешь. А что поделать? Сейчас надо думать о том, как к своим выйти! Хоть что там? Ту ведь только утром сегодня от своих, а мы уж не один день без всякой связи. Где сейчас немцы?

      – Минск взяли. Идут на Смоленск.

      – Что Минск? – переспросил Теремрин. – Не расслышал?

      – Минск, говорю, взяли.

      – Как? Когда?

      – Двадцать восьмого июня.

      – На шестой день войны! – ужаснулся Теремрин. – Не может быть… Этого не может быть. Ты не путаешь?

      – Как такое можно спутать? Они уже двадцать пятого к городу подошли. Ну а двадцать восьмого наши оставили город…

      Некоторое время шли молча. Теремрин приходил в себя после такой информации. Потом тихо сказал:

      – Это ж сколько нам топать до своих?!

      – Далеко, – согласился лейтенант, – мы сюда на пределе долетали, когда бомбёров сопровождали. Тем то что. У них дальность повыше нашей. А мы с подвесными баками за ними. Но в основном, конечно, мы свои воска прикрывали, переправы. Командные пункты. Сопровождать чем плохо – особо не подерёшься. Это уж сегодня так получилось. Завертелось, закрутилось… А-а! – он махнул рукой.

     

     

   Глава тридцатая. Служить России

 

       Днём над лесным массивом долго кружил германский разведчик «Рама». Была команда остановиться, замаскироваться, но это можно взвод быстро замаскироваться, ну даже роту, а дивизию? Этакую махину не спрячешь.

       Разведчик улетел, а через десяток минут всё вокруг содрогнулось от взрывов. Авианалёт в лесу… Рёв пикировщиков, свист бомб, шелест осколков по ветвям, срубаемым и летящим в низ, падающие деревья…

        Несколько заходов сделали юнкерсы. Ад продолжался не так уж долго по времени, но казался вечностью.

         Но вот всё стихло. Всё да не всё… Лес наполнился стонами раненых, ржанием лошадей. Послышались отрывистые команды, возгласы: «Санитаров, пришлите санитаров!»

         Рославлев приказал передать комбатам, чтобы доложили о потерях, и в этот момент к нему прискакал связной из штаба дивизии:

         – Товарищ полковник. Командир дивизии ранен. Просил вас прибыть к нему…

         Рославлев вскочил на коня и поскакал по лесной дороге в сторону штаба.

        День догорал, июльский жаркий день. Такой неудачный день для дивизии.

       В палатку, где лежал раненый комдив, Рославлев буквально ворвался, но замер в шаге от входа, словно не решаясь ступить дальше.

        Овчаров поднял на него глаза, кивнул и указал рукой на небольшую походную табуретку:

        – Прибыл. Хорошо, главное быстро.

        – Не те теперь расстояния между полками и штабом дивизии, – сказал Рославлев и участливо спросил: – Как ты?

        Овчаров только рукой махнул. Сказал тихо, но с необыкновенной твёрдостью, несмотря на слабость голоса:

        – Прошу тебя принять дивизию. Верю, что выведешь её к своим!

        Рославлев молча кивнул, дожидаясь того, что ещё скажет комдив. Какие-то резюме были бессмысленны, поскольку Овчаров наверняка знал, что говорил и всё взвесил, всё продумал. Понимал и характер своего ранения и перспективы…

        – Кого оставишь за себя?

        – Капитана Теремрина!

        – Вот как?! Не рано?

        – Во-первых, считаю: не рано! А, во-вторых, что, заметь, не называю главным, больше некого. Один комбат ранен, второй убит. Один Теремрин у меня здоров и деятелен.

        – Ну что же, тебе видней. Пришли его ко мне! Сейчас же, – и тихо проговорил: – Да, жаль, очень жаль.

       Он подумал, как понял Рославлев, о чём-то другом, не о том, что случилось здесь и теперь.

        – Что жаль? – спросил осторожно.

         – Жаль, что Алексей, отец его, и наш с тобой друг, не с нами.

         – Действительно, жаль, – согласился Рославлев.

         – Что же тогда произошло? Что? Ведь он же решился, решился же остаться с Россией, остаться с нами…

         Вероятно оба вспомнили в эту минуту одно и тоже.

 

 

 

         Разгар гражданской войны… Теремрин, Овчаров и Рославлев встретились в ставке Деникина. Теремрину были поручены вопросы разведки, которые зачастую тесно переплетаются с вопросами контрразведки.

       Крепко запомнился Теремрину один допрос, о котором он вечером рассказал своим друзьям.

       Утром привели к нему священника, который упрямо предрекал гибель белого движения. Привели, потому что сочли его заявления большевистской пропагандой.

       Теремрин всегда с почтением и уважением относился к духовенству – не удивительно, ведь он женился на дочери отца Николай, настоятеля храма, расположенного в селе Спасском.

       С этого и начал свой разговор с крамольным священником. Спросил, знавал ли он отца Николая? Выяснилось, что нет, не знавал. Но после заданного вопроса священник к разговору, который Алексей Николаевич не хотел именовать допросом, расположился.

       – Как вас величать?

       – Зови меня, сын мой, отцом Михаилом.

       – Отец Михаил, что вы такое говорили? Белые армии наступают. Деникин уже взял Орёл. Впереди – Тула, а там и до Москвы рукой подать. На Востоке – Колчак. Юденич грозит Петрограду.

       – Никто ничего поделать не может до тех пор, пока не окончится наказание от Бога Русскому народу за грехи; когда же окончится наказание, назначенное от Бога Русскому народу за грехи, тогда Царица Небесная Сама помилует, а что помилует – я знаю!

       – Но, позвольте, отец Михаил, что же, по-вашему, надо смириться и уступить большевикам Россию? Мы должны вытравить эту заразу с корнем.

       – Всё это бесполезно, зря только кровь льётся, ровно ничего не выйдет! Да и дух не тот…

       – Как дух не тот? Год назад мы уже сломили Германию. Если бы не февральская революция, то…

       – Именно… Если бы не февральский переворот. А кто вершил его? Большевики? Нет… Вершили его те, кто сейчас возглавляет белые армии. Разве они хотят поправить то зло, которое содеяли? Они даже не раскаялись в клятвопреступлении, в измене Помазаннику Божьему… Они не веруют, но играют в веру. Все их молитвы лживы, ибо они возводят хулу на Самого Господа.

       – Что вы такое говорите?! – воскликнул Теремрин. – Это большевики хулят Господа, а наши генералы возносят молитвы…

       – Но февральский переворот есть не только хула – февральский переворот есть действо антихристово. Запомни, сын мой – хула на Государя, Помазанника Божьего, есть хула на Самого Господа. Это истина! Она не требует доказательств. О том говорили и не раз святые праведники, предупреждая обуянное гордынею дворянство.

       – Так что же, по-вашему, надо делать?

       – Надо много и много пострадать и глубоко раскаяться всем, ибо только покаяние через страдание спасёт Россию. Святитель Тихон, Патриарх наш, сказал, что умереть нынче немудрено – нынче труднее научиться, как жить! Он проклял участников братоубийственной бойни, ибо не было среди них таких, кто сражался за Царя, за Святую Православную Самодержавную Русь. И белые, свергшие Царя, и красные, свергшие белых, содеяли дело богопротивное, богоборческое. А сражаются они не за Царя!

       – Но ведь были же какие-то причины для революции?

       – Это был заговор отступивших от Бога. В печати много писалось о том, что Царь, де виноват в том-то и том-то – повторять не хочу, дабы хулу не множить. Мол, потому и пришлось генералам нарушить присягу. Но присяга – есть клятвенное обещание перед Крестом и Евангелием, и нарушение её – есть клятвопреступление. Если бы даже действительно выполнение её было, на его взгляд, делом недостойным, то и тогда нарушивший присягу не мог бы считаться совершенно невинным и должен был искать у Церкви разрешение от клятвы. Но клятвопреступники, кто по безволию, а кто и по злому умыслу, поддались клевете и обману. Вам ведомо, сын мой, что временное правительство назначило следственную комиссию по поводу мнимых преступлений Царской Семьи? Так вот комиссия не смогла найти ни единого подтверждения клеветническим наветам. Кому больше дано, с того больше и взыщется, и посему, кто более ответственное занимал место, тот более и виновен в клятвопреступлениях. Если бы высшие военачальники ваши вместо грубых и жестоких требований к Государю отречься от престола выполнили присягу и подавили искусственно утроенный в столице бунт, Россия победила в войне. И мы давно бы уже жили в мире, ибо к весне семнадцатого года Германии истощила все свои силы. Она бы капитулировала. Но ваши генералы совершили страшный грех перед Богом и ужасное государственное преступление. Поверьте, они получат своё – никто из клятвопреступников, принуждавших Государя к отречению, а после отказа его попросту свергших Государя, не доживёт до окончания кровавой бойни. И смерть их будет ужасна, смерть их будет таковой у каждого, каковую кто заслужил.

       – Отец Михаил, но ведь церковь говорит, что всё в воле Божьей.

       – Да, всё вершится по Промыслу Божьему или по Его попущению.

       – Так почему же Бог не дарует победу тем, кто ополчился на власть безбожную? Я вижу преддверие этой победы в успешном наступлении Деникина на Москву.

       – Деникин будет остановлен и воинство его потерпит поражение!

       – Почему же Господь попустит это? Нет, я не верю. Я не хочу верить! – восклицал Теремрин.

       – А с какими лозунгами идёт на Москву белое воинство? – вопросом на вопрос ответил батюшка. – Разве лозунги не те же, что были в феврале семнадцатого, когда многие офицеры, прости меня, Господи, разъезжали по столице с красными флагами и чуть не в обнимку с солдатами и экзальтированными курсистками? Какую власть Деникин хочет посадить в Москве? Тех же бандитов, что и большевики, с одной лишь разницей – белые бандиты принесут на плечах своих иноземное иго Антанты и вынужденно, в благодарность за иноземную помощь, позволят оторвать от Земли Русской лакомые для врага куски. Нет, мало одного освобождения от безбожной власти большевиков. Оно ничего не даст русскому человеку, в душе которого останется страшный яд отпадения от Православия и Самодержавия. Только путём тяжких страданий очистится Русский народ от этого страшного яда – страдания даются на пользу.

       – Не могу этого понять. Как это – страдания на пользу. А им, врагам нашим – большевикам… Почему им нет страданий?

       – Будут, ещё как будут… Но уже не для вразумления. Их грехи слишком тяжки, ибо никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нём пребывающей. И страдания будут тяжки, и смерть страшна – и будет ждать их гиена огненная, как и всех, кто сам вызвался на роль орудия кары Божьей по злобесию своему.

       – А нас что ожидает?

       – Поражение, рассеяние и изгнание… Кто-то поляжет здесь, в родной земле, кто-то найдёт смерть свою на чужбине. А тот, кому судьба подарит через много-много лет возможность вернуться в Россию, не узнает её…

        – Рассеяние и изгнание? И нет иного пути? А скажите, отец Михаил, как относитесь вы к тем офицерам и генералам, что остались служить новой власти?

       – А какая разница, которой власти служить – той безбожной, что бросает белые армии на братоубийственную войну с помощью иноземцев или той, что, по крайней мере, защищает Русскую землю от интервентов, которые сидят на плечах белых армий? И та власть безбожная – и эта. И та против народа Русского – и эта. Большинство генералов-предателей были использованы думскими бандитами, тесно связанными с тёмными силами зла. Здесь важно, другое. Служить нужно Богу, Царю и Отечеству.

       – Но Царя же нет…

       – Стало быть, служить надо Богу и России. А где и как, каждый должен сделать выбор сам. Вы офицер, сын мой. Россия подготовила вас для защиты своих границ. Вот и надо их защищать от тех, кто уже пытался разорвать на куски Россию во время войны Крымской. Думаете, сущность западных агрессоров поменялась? Нет… Они всё те же, и планы у них прежние.

       – Служить России или покинуть её на долгие годы?! – повторил Теремрин.

       – Да, служить России. Ибо, хоть и эта война не окончилась, но ещё и другая будет. Страшная война будет. Немцы снова придут в Россию. Господь попустит, чтоб спасли они её от большевизма – точнее не сами спасли, а спасли приходом своим, дав возможность тем добрым силам, что соберутся в России, победить безбожие. Эти силы окрепнут и прогонят немцев, и Россия восстановит своё могущество…

       – И тогда многие вернутся в Россию?

       – Нет, не тогда… Много ещё испытаний будет. Но когда-то вернутся… А кто-то сложит голову в той, новой страшной войне, которая тоже станет попущением Господним за грехи и дана будет для вразумления. И ведь многие вразумлены будут, и Господь помилует Россию, дарует ей победу над страшным полчищем сатанинским. И Германия своё получит: разделена будет. О том старцы Афонские уже предрекают.

       Тут беседа, как рассказал Теремрин, была прервана неожиданно вошедшим в кабинет его непосредственным начальником. Теремрин поспешил доложить, что батюшку взяли ошибочно, что никаких призывов он не делал, а говорил о некоторых пророчества Афонских старцев, кои призывают к борьбе со злом.

       – Разве может быть церковь за большевиков, уже, как известно, многих священников побивших? Так что, я извиняюсь перед батюшкой…

       Начальник последовал примеру и позволил отпустить отца Михаила. Теремрину очень хотелось продолжить беседу, и он попросил священника о встрече.

       – На всё воля Божья, – сказал отец Михаил и пояснил, где его можно найти.

       Сильно запала тогда в душу Теремрина эта беседа. Долго в тот вечер обсуждали они её с Овчаровым и Рославлевым. Всем было о чём подумать. у каждого в России, оставались и родители, и жены, и дети.

       У Теремрина оставались и отец, и жена, и маленький сынишка. Он с нетерпением ждал того часа, когда передовые части Деникина достигнут берегов Теремры, когда освободят село Спасское. Этот час близился.

       Теремрин просился в передовые части. Он хотел первым войти в родные края. Но его не пускали. В контрразведке тоже необходимы преданные деятельные офицеры. Успешное наступление постепенно отвлекло от мыслей, навеянных священником. Ну почему, собственно, нужно верить этаким странным прорицаниям? Может быть, поэтому он так и не нашёл времени повидаться с отцом Михаилом.

       И вдруг пришло известие о поражении под Орлом.

       «Боже мой, неужели? – с ужасом подумал Теремрин. – Неужели всё случится по предречённому священником?»

       Но красные наступали, и сомнений оставалось всё меньше. Вот когда он решился на отчаянный шаг – попросил, чтобы его направили в глубокий рейд по тылам красных с целью оценки их сил и боевых возможностей. Он спешил, пока белые части ещё не откатились далеко от родных его мест, до которых, казалось, уже рукой подать.

       И ему поручили провести рейд с небольшой разведгруппой по тылам красных и установить их силы. Важно было знать, насколько опасно наступление большевиков. После длительного ночного перехода, когда забрезжил рассвет, Теремрин остановил свою разведгруппу на привал на опушке леса, на расстоянии примерно одного ночного перехода от родных мест. Выставил дозорных и прикорнул на опушке, поручив молоденькому поручику проверять посты и вообще следить за обстановкой. Он не думал, что красные будут рыскать по лесам. Зачем? У них сейчас цели ясные. Вперёд и только вперёд.

       Перед самым выходом на задание Теремрин встретился со своими однокашниками Рославлевым, Овчаровым и недавно появившимся в ставке генерала Деникина Александром Поповым. Попов неожиданно для всех стал убеждать перейти на сторону красных. Причём слова его внушали доверие. И Теремрин, находясь глубоко в тылу красных, размышлял, а не воспользоваться ли предложением Попова. Тот объяснил, к кому обратиться, каким образом сослаться на его рекомендации, даже пароль сообщил. Видно, перед тем, как идти на задание, о котором не сообщил, и о том подумали на той стороне. В ту пору нередко офицеры русской армии принимали решение остаться с Россией и защищать её. Теремрин был на грани решения, потому и отклонился несколько от указанного маршрута и решил заехать в родные места к отцу, чтобы ещё раз посоветоваться с ним.

 

       Отец пережил бурю переворотов. Ещё до войны он построил в селе школу, в которой время от времени учительствовал. После февральского переворота он занялся учительством уже серьёзно, и большевики, захватив власть, его не тронули. Издревле к учителям было уважение на Руси.

        Рославлев и Овчаров проводили своего боевого друга в путь не без тревоги. Как-то там будет? Что там?! Они решение приняли. Нужно было только осуществить задуманное.

        Простились с Тремриным перед его выходом на задание, простились в надежде, что встретятся вновь уже у красных, но больше его не видели и не знали, что с ним, где он.

 

        Овчаров с Рославлевым тогда так и не дождались своего друга и однокашника Алексея Теремрина. Их срочно направили на передовую, а там, действуя по инструкции Александра Попова, они перешли на сторону красных и уже вскоре командовали подразделениями.

        Что случилось с Теремриным, им было неизвестно. И вот в дивизию прибыл сын их друга кадетского отрочества, юнкерской юности и офицерской молодости. Они вместе прошли кадетский корпус и юнкерское училище, вместе начинали службу. Затем судьба сводила и разводила их, чтобы вновь свети в ставке Деникина.

        А потом служба в Красной Армии. Они были награждены орденами Красного Знамени. Гражданскую Овчаров закончил командиром полка, Рославлев – комбатом. Правда, в послевоенное время продвижение спорым не было. Всё же бывшие офицеры. Хоть и придраться не к чему, а настороженность оставалась. Скорее она была вызвана настороженностью ближайшего начальства перед более высоким. Мало ли, выдвинешь, а там спросят, почему. Так вот и получилось, что ко второй половине тридцатых один – Овчаров – стал командиром стрелковой дивизии и даже получил генеральское звание, вскоре после того как их ввели, а второй – Рославлев – командиром стрелкового полка.

Фронтовые судьбы

 

        Бывает же так. Прошли горнила германской – ни царапины, побывали в переделках гражданской – тоже. А тут, уже в первый месяц ранение Овчарова, и равнение очень опасное, по существу, хоть и не хотелось этого признавать, смертельное. Вот так – за один месяц сначала жена и маленький сынишка, а теперь и он сам.

        Конечно, все воспоминания о последней встрече с Теремриным, промчались в какие-то мгновения, конечно, и размышления все промелькнули столь же стремительно, поскольку уж думано передумано было столько, что уж о чём-то новом подумать сложно.

        Они просто немного помолчали. А потом вошла девушка в белом халате. Это была дочь Овчарова, и Рославлев понял, что время его истекло. Он склонился и коснулся щекой щеки друга:

        – Ну, держись!

        Наедине они всегда, всю жизнь, независимо от должностей и званий, говорили друг другу «ты», и это не только потому, что так принято у кадет, ведь кадет кадету друг и брат, они просто не могли говорить иначе. Но перед строем или на совещании, словом, перед подчинёнными, Рославлев всегда держался исключительно корректно, никоем образом, не демонстрируя свою дружбу с командиром, а Овчаров всегда старался быть по отношению к нему предельно тактичным.

        Полки дивизии выходили из окружения каждый своим маршрутом. Генерал Овчаров умело организовывал взаимодействие, и дивизия оставалась боеспособным соединением, несмотря на значительные потери.

       И вот этим жарким июльским утром совершенно неожиданно появились вражеские самолёты. Они и прежде периодические беспокоили, но не так чтобы часто, видимо, немцам было не до того. Напряжение всех сил и средств было неимоверным. Они рвались на восток, но все их графики летели к чёрту, поскольку сопротивление частей и соединений Красной Армии всё нарастало.

        Им было не до того, чтобы вычищать окруженцев. Они занимались ими разве что в те моменты, когда окруженцы готовились делать решительный рывок, чтобы выйти к своим. То есть, когда достигали наконец непосредственной близости к переднему краю, который, где был, а где и не успевал обозначиться.

        Сначала пролетел разведчик, «рама». Видели его в небе и прежде не раз. Но тут… Тут вдруг услышали грохот канонады уже довольно близко, а следом налёт.

         Овчаров тогда ещё подумал: «Вот, наконец-то почти дошли. Иначе бы вряд ли бросили столько самолётов».

         Наверное, это было последнее, что он успел подумать перед тем, как его ослепила вспышка и наступила темнота. Он пришёл в себя палатке медсанбата и первой, кого увидел, была его дочь Людмила, перепуганная, со слезами на глазах.

         Он был в забытьи, видимо, совсем недолго, потому что его даже не успели осмотреть, а только наскоро перевязали раны, чтобы остановить кровь.

          Вбежал ведущий хирург медсанбата, с вопросом:

          – Что, что с генералом?

          Людмила украдкой приложила палец к губам, мол, пришёл в себя.

          Овчаров заметил:

          – Только вот это не надо… Не надо скрывать. Я первым должен знать, что и как, ведь на мне – дивизия, на мне – все вы…

          – Сейчас, сейчас, – говорил хирург, а генерал не спускал с него цепкого взгляда, а потому не мог не понять, по мимике, по движению руки, по глазам – дело плохо. Да ведь и Людмила не зря прижимала палец к губам. Наверное, ещё прежде всё поняла.

         – Сейчас, сейчас всё сделаем. Сейчас… вот только операционную палатку восстановим…

         Генерал остановил его жестом:

         – Стойте! Сколько у меня есть? Час, полчаса, минуты? – и не добившись ответа, приказал: – Немедленно ко мне полковника Рославлева! Немедленно.

        То, сколько стремительно бросились выполнять этот приказ, свидетельствовало, что времени мало. Но ведь и определить точно практически невозможно.

        Он чувствовал осколок, который впился в грудь слишком близко к сердцу. Он не знал тонкостей, но слышал, что бывает, что пока не тронешь эту убийственную гадость, человек живёт. Быть может, в стационаре и можно было рискнуть, но здесь, в лесу, в только что восстанавливаемой операционной палатке?

         – Бессмысленные попытки не нужны! Я запрещаю их! Займитесь другими ранеными…

         В этот момент доложили о том, что капитан Теремрин прибыл по вызову и ждёт возле палатки.

 

        Николай Теремрин, получив приказ явиться к комдиву, был крайне удивлён. Уже по пути посыльный рассказал ему о тяжёлом ранении генерала, чем удивил ещё больше. Возле большой палатки медсанбата, он увидел девушку. Посыльный шепнул, что это дочь комдива Людмила.

       Он слышал, что у Овчарова красавица дочь, но даже представить себе не мог, насколько она красива.

       Теремрин уже знал о трагедии, произошедшей в первые часы войны. И вот теперь новая беда свалилась на голову девушки – она свалилась на всю дивизию, но на дочь с особой силой. Он подошёл к девушке и тихо, участливо сказал:

        – Не надо, не плачьте. Всё образуется. Врачи спасут вашего отца.

        – Я ведь учусь в медицинском. Я ведь почти врач и всё понимаю, – всхлипнув, проговорила она.

        – Такой сильный человек не может покинуть нас, – сказал Теремрин. – Он нужен нам, нужен дивизии.

        – Спасибо, что вы так говорите, – ответила девушка.

        В этот момент из палатки вышел полковник Рославлев. Он внимательно посмотрел на Теремрина и сказал:

       – Командир дивизии ждёт вас.

       Теремрин вошёл в палатку. Комдив лежал на раскладных медсанбатовских нарах, укрытый шинелью, хотя день был жарким. Он выслушал доклад и тихо молвил:

       – Присядь рядом, Николаша.

       Само обращение вызвало удивление. Прежде и командир дивизии, и командир полка называли его, как и всех остальных подчинённых, только на «вы». Теремрин присел на складной стул. Комдив слегка приподнялся на локтях и заговорил тихим, слабеющим голосом:

       – Часы мои сочтены, – и тут же жестом остановил, попытавшегося возразить Теремрина. – Я всё знаю. Ранение в живот – серьёзное ранение. Да и в грудь тоже осколок впился… Спасти меня могли бы теперь только в госпитале, да и то с трудом. Я позвал тебя, чтобы сказать очень важное. Сказать то, что собирался сказать, когда-то позднее. Речь пойдёт о твоём отце, Русском офицере Алексее Николаевиче Теремрине.

      Он сделал паузу, чтобы передохнуть – говорить ему становилось всё труднее.

      – Ты действительно ничего не знаешь об отце? – спросил и тут же прибавил: – Не отвечай, не нужно. Какое это теперь имеет значение. Вряд ли ты знаешь то, что услышишь сейчас от меня.

      – Отец погиб.

      – Значит, всё-таки погиб, – молвил комдив. – Ну что ж, тогда мне до встречи с ним там, – он указал на небо, – осталось совсем не долго. Кстати, когда он погиб?

      – Ещё в Первую мировую.

      – Тебе это точно известно?

      – Говорили, – неопределённо ответил Теремрин.

      – Мало ли что говорят… С отцом твоим мне довелось встречаться в годы гражданской войны. Так получилось, что мы, выпускники Воронежского кадетского корпуса, дружившие ещё в кадетстве своём, встретились совершенно случайно вскоре после неудачного похода Деникина на Москву. Собрались я и твой нынешний командир полковник Рославлев, который тогда был штабс-капитаном, затем к нам присоединились твой отец, кажется тогда уже подполковник, и ещё два наших однокашника, которые оказались в Екатеринодаре. А собрал нас Саша Попов. Он прибыл в город с какой-то неведомой нам миссией. У него даже фамилия была другая – но это, впрочем, к делу не относится, – почему-то с некоторой поспешностью прибавил Овчаров.

      – А что там делал мой отец?

      – Служил в армии Деникина.

      Овчаров снова сделал короткую паузу.

      Теремрин сидел ни жив, ни мёртв. Да, действительно, ни о чём из того, что поведал сейчас командир дивизии, он даже не слышал.

      – Попов собрал нас на квартире, где остановился. Вспомнили свои кадетские годы, заговорили о перспективах белого движения. Они были не слишком радужными. И вдруг Попов сказал прямо, что предлагает нам всем перейти на сторону Красной Армии и обещает всемерную поддержку. Не знаю, как мои товарищи, но я, признаться, опешил. А он, между тем, изобличил цели белого движения, поднявшего оружие вовсе не за Царя, как о том частенько говорилось, а за правительство, которое собирается посадить в России на своих штыках Антанта. Он владел убийственными фактами, хорошо разбирался в обстановке, говорил убедительно, и вскоре мы серьёзно задумались над тем, кому служим. Не буду вдаваться в подробности. Скажу одно: убедил он нас. Мы решили все втроём покинуть белую армию и остаться с Россией. И вдруг, когда уже всё было готово к переходу, твоего отца отправили на боевое задание. Вскоре и нас направили в передовые части. Больше мы его не видели.

        Слышал я краем уха, что его отец, а твой дедушка, старый боевой генерал, всю жизнь служивший России и отличившийся во многих походах и сражениях, убит красными карателями. Может быть твой отец не захотел перейти на сторону тех, кто убивает героев – защитников Отечества, ничем себя не запятнавших и не являвшихся эксплуататорами.

      Что ж, понять можно. Между ним и революцией лежала кровь отца.

      Удалось узнать у разведчиков имя убийцы. Комиссар Вавъесер.

     Комдив замолчал. Молчал и Теремрин, не зная, что сказать. Теперь он уже точно знал, что отец его воевал на стороне белых. А там уж, как судьба сложилась: либо голову сложил, либо оказался на чужбине.

       – Я не стал бы тебе говорить обо всём этом сейчас. Возможно, рассказал бы позже, когда пришло бы время. Но времени не осталось у меня самого, прибавил к сказанному комдив и откинулся на подушку.

        Теремрин приподнялся, чтобы позвать врача, но Овчаров потребовал, хоть и слабым, но не лишённым властности голосом:

       – Не спеши. Я тебе ещё не всё сказал. У меня к тебе большая просьба.

       – Слушаю вас, – молвил Теремрин.

       – Со мною здесь моя дочь, Людмила. Ну, а о горе моём, ты уже, наверное, слышал.

       – Так точно.

       – Остались у меня только Людмила и сын мой старший, который сейчас кремлёвский курсант. На второй курс перешёл. Хотел я Людмилу к бабушке в Москву отправить, да вот видишь, какая незадача. Прошу тебя, пригляди за ней. Ты ж не чужой мне человек, ты сын моего друга кадета, а кадет кадету друг и брат. Хотел попросить Рославлева, но он принимает дивизию. И так забот будет полон рот. Потому прошу тебя.

      – Обещаю, обещаю, что уберегу её от бед. А как выйдем к своим…

      – Отправь её в Москву, к бабушке.

      – Обещаю, – повторил Теремрин.

      – И вот ещё что… Только тебе могу сказать и только тебя попросить… Тут мне доложили разведчики… Нашли они разорённую стоянку медсанбата стрелковой дивизии. Из тех, что были внезапно атакованы и разбиты. Так вот. О том, что увидели разведчики, рассказывать страшно. Да, всех медсанбатов немцы перебили, но что они сделали с медсёстрами и санитарками, то есть с девушками… Нет, не могу даже говорить…

       – Я слышал о том. Звери…

       – Звери? Нет, звери не так жестоки. Голодны волки, могут и напасть, и съесть. А эти просто так, без надобности. Мало того, что насиловали, они ещё и надругались… Словом, как подумаю… Ты знаешь о чём… Уж если где-то окружат, отрежут… Живой им Людмилу не отдавай!

       – Я и сам не сдамся, и Людмилу не сдам. Обещаю, что выведу её к нашим!

      – Вот теперь я могу умереть спокойно, – молвил генерал и попросил: – Позови её, пожалуйста.

      Когда Людмила подошла к отцу, тот тихо проговорил:

      – Доченька, это Николаша Теремрин, сын моего друга и брата по кадетскому корпусу. Вручаю ему твою судьбу.

      Комдив попытался приподняться, и дочь потянулась к нему. Потянулся и Теремрин вслед за ней, чтобы помочь генералу, который судорожно схватился за руку дочери, но в следующую минуту откинулся назад и как-то странно вытянулся. Рука Людмилы, выпущенная им, оказалась в руке Теремрина, словно Овчаров соединил их перед уходом своим в мир иной.

      Людмила заплакала, причём заплакала как-то очень тихо. Видно, горе, обрушившееся на неё, не имело сил кричать громко. Недаром говорят, что только малая беда кричит – большая безмолвна.

       Похоронили генерала в том же лесу, обозначив на карте место захоронения. Никто тогда не знал, когда удастся снова прийти к этой могиле. Но верили все, что такое время наступит. Когда отошли от могилы, Рославлев сказал Теремрину:

       – Принимайте полк. Вы знаете, что мой заместитель так и не успел вернуться из отпуска, и наверняка, уже получил новое назначение. Начальник штаба погиб. Я смогу помочь советом.

       – Есть принять полк, – ответил Теремрин.

       Собственно, в полку к тому времени осталось людей не более, чем положено по штату для батальона. Но пока цело Боевое Знамя, полк жив!

        На всю жизнь запала в душу Николая Теремрина беседа с генералом. Запали и слова о крайней, даже не звериной – звери гораздо милосерднее – жестокости немцев. Он старался как можно больше быть рядом с Людмилой, старался хоть как-то утешить в её страшном горе – в течении буквально двух недель она потеряла мать, маленького братишку, и вот теперь отца…

        Не выходило из головы и напоминание генерала о том, как страшно оказаться в руках лютого врага, особенно девушкам. Он даже представить не мог, что делали эти двуногие европейские выродки, если в руки им попадали женщины в военной форме.

        И вспомнился последний отпуск, вспомнилось, как мать однажды заговорила с ним о том, что ждёт страну и весь русский народ, если эти европейские нелюди, одетые в военную форму, ступят на Землю Русскую. Вот тогда-то и достала из второго ряда книг в книжном шкафу томик Бунина.

         13 июля. Кремль

 

       13 июля 1941 года на стол дивизионного комиссара Михеева лёг рапорт начальника 3-го отдела 10-й армии. Полковой комиссар Лось докладывал о поведении в окружении Маршала Советского Союза Кулика, ещё 23 июня направленного в Белосток для руководства действиями 3-й и 10-й армий при проведении контрудара. Во время выполнения этой задачи он попал в окружение вместе со штабом 10-й армии.

       И вот, когда стало ясно, что вражеской кольцо замкнулось, Кулик, по мнению, полкового комиссара, проявил трусость и малодушие. В рапорте говорилось:

       «… Непонятно поведение Зам. Наркома Обороны маршала Кулик. Он приказал всем снять знаки различия, выбросить документы, затем переодеться в крестьянскую одежду, и сам переоделся в крестьянскую одежду. Сам он никаких документов с собой не имел, не знаю, взял ли он их с собой из Москвы. Предлагал бросить оружие, а мне лично ордена и документы, однако кроме его адъютанта, майора по званию, фамилию забыл, никто документов и оружия не бросил. Мотивировал он это тем, что, если попадёмся к противнику, он примет нас за крестьян и отпустит.

        Перед самым переходом фронта т. Кулик ехал на крестьянской подводе по той самой дороге, по которой двигались немецкие танки, … и только счастливая случайность спасла нас от встречи с немцами. Маршал т. КУЛИК говорил, что хорошо умеет плавать, однако переплывать реку не стал, а ждал, пока сколотят плот».

         Михеев уже знал, что Кулик находился в окружении две недели, что уже даже прошли слухи, что он сдался немцам. Но, судя по рапорту полкового комиссара Лося, он был постоянно на виду.

       Кому докладывать? Контрразведка по-прежнему было подчинена наркомату обороны, и он сам подчинён наркому и начальнику Генерального штаба. Пришлось всё-таки докладывать Маршалу Советского Союза Тимошенко, хотя, конечно, дело маршалов – прерогатива Сталина. но через голову не прыгнешь.

       Возможно, именно такое положение способствовало тому, что Кулику всё сошло с рук, правда, сошло весьма и весьма относительно, хотя Михеев, пользуясь отсутствием Тимошенко, всё ещё находившегося на фронте, передал документы Маленкову с выводом: «Считаю необходимым Кулика арестовать…»

        Благодаря заступничеству Тимошенко, Кулику было поручено возглавить созданную при наркоме обороны специальную группу по формированию новых стрелковых, танковых и артиллерийских частей, которая вскоре – с 28 июля – была преобразована в Главное управление формирования и комплектования войск.

        Наконец, 17 июля 1941 года на базе 3-го Управления НКО СССР и 3-го отдела НКВД СССР были созданы Управление особых отделов, особые отделы фронтов и армий, которые вновь перешли в подчинение НКВД СССР.

Уже в первые дни войны Сталин понял, что передача военной контрразведки в подчинение в первую очередь наркомату обороны – к флоту особых претензий не было – большая и серьёзная ошибка. Многие недостатки в армии укрылись от глаз руководства страной.

 

         Тогда же Михеев был вызван к Сталину.

         Сталин сразу заговорил о трагедии Западного фронта, расспросил о некоторых подробностях, поскольку Михеев, безусловно, знал благодаря своей работе там в первой половине июля, очень много такого, что не могло попасть в доклады ввиду огромного объёма информации.

        – Как вы считаете, товарищ Михеев, переподчинение контрразведки наркомату обороны сыграло отрицательную роль в том, что произошло на Западном фронте?

        – Там много причин, товарищ Сталин, – уклончиво ответил Михеев.

        – И всё же? Я говорю лишь о некоторой, определённой роли…

        – Да, товарищ Сталин, – согласился Михеев. – Значительное количество информации, направляемое в наркомат, там и оставалось, не попадая к высшему руководству страной. Ведь органы контрразведки, не будь подчинены они окружному командованию и наркомату обороны, могли бы довести до высшего руководства страной, до вас, товарищ Сталин, о том, что, к примеру, в Западном Особом военном округе и в Киевском особом военном округе требования директивы от восемнадцатого июня не выполняются.

         – Вы упомянули Киевский Особый военный округ наряду с Западным… Как вы считаете, в чём причина того, что там подобной катастрофы не было?

         – Думаю, что многие командиры дивизий, корпусов, каким-то образом, может, от соседей – из Одесского военного округа – или от пограничников, которые уже двадцатого июня были в полной боевой готовности, узнали о том, что война начнётся двадцать второго июня и на свой страх и риск приняли какие-то меры. К сожалению, орган контрразведки, подчинённые командованию этих округов, требующему не поддаваться на провокации, слишком серьёзно следили за этим и часто понапрасну обвиняли командиров в паникёрстве…

         – Вы полагаете, что на Юго-Западном фронте не вскрыт до конца нарыв, как вскрыт он на Западном фронте?

         – Да, я так полагаю и, если доверите, я готов выехать на Юго-Западный фронт. Боюсь, что некоторые сотрудники органов контрразведки, встали на короткую ногу с армейским командование за то время, пока подчинялись этому командованию и зависели от него в своей службе.

        – Так и решим, товарищ Михеев. Мы назначаем вас начальником Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта…

        – Благодарю вас за доверие, – товарищ Сталин.

        – Что же здесь благодарить, если это, в какой-то мере даже понижение в должности. Вы же возглавляли Управление всеми третьими отделами, – сказал Сталин, пытливо глядя на Михеева.

        – Сейчас самое важное направление, как вы точно определили, Юго-Западный фронт.

        – Это не я определил, это сама обстановка определила, – сказал Сталин и перешёл к постановке задачи. – Нам важно знать, какова истинная обстановка на Юго-Западном фронте, какова воля к сопротивлению агрессии, каково настроение командного состава фронта. Нет ли элементов паникёрства и трусости, которые, увы, не редкими оказались на Западном фронте? Чем дышит сам Кирпонос? Нам надо вовремя разглядеть катастрофу, если она возможна и предотвратить её. Теперь вы подчинены непосредственно Берии, и ваши доклады будут поступать все без исключения.

        Сталин пока умолчал о том, что уже через два дня взвалит на своим плечи ещё один груз, ещё одну ответственную задачу – 19 июля 1941 года указом Президиума Верховного Совета СССР он будет назначен наркомом обороны.

       – Еще раз посмотрите на месте на ход и исход танкового сражения в конце июня, – неожиданно сказал Сталин. – Я долго не мог добиться от наркомата обороны, какой ценой далась незначительная задержка в продвижении немецких танковых клиньев. В наркомате обороны размеры потерь попытались скрыть. Постарайтесь выяснить не только наши потери, но и немецкие.

       – Эта работа уже поделана, товарищ Сталин, – доложил Михеев. – У Жукова и Кирпоноса было три тысячи сто двадцать восемь танков. У Клейста, как сообщил наш агент в штабе танковой группы, семьсот двадцать восемь танков и семьдесят одно штурмовое орудие.

        – Четырёхкратное превосходство, – проговорил Сталин. – С таким превосходством действительно можно малой кровью и на чужой территории, как не уставал заявлять нам Тимошенко. И каковы итоги?

         – Большие потери, товарищ Сталин, очень большие – тихо сказал Михеев. – На тридцатое июня наши потери – два тысячи шестьсот сорок восемь танков.

         Сталин примерно знал, что потери велики. Но в наркомате обороны постоянно придумывали проволочки и обещали что-то подсчитать точнее и прочее.

        – В минувшие годы, теперь уже предвоенные, вся страна, с полным напряжением сил производила до трёх тысяч танков в год. И вот то, что сделано за год утрачено меньше чем за неделю, – он вздохнул и задал вопрос о немецких потерях, которые выяснить получила задание наша разведка. – Ну так что у немцев. Хорошо потрепали Клейста?

       – Клейст потерял двести шестьдесят машин.

       – А не выдумывает ли? Немцы мастера лжи.

       – Если б лгали, то не так разительно. Ну сказали бы под тысячу, что б было один к трём. А здесь один к десяти!..

       – Я поручил установить относительно предательства. Явных признаков нет, но…

       – Что «но»? – спросил Сталин, пристально взглянув в глаза Михееву.

       – Командиры корпусов жаловались на то, что двадцать второго июня, вскрыв секретные пакеты с боевыми задачами, были удивлены, что их корпусам указаны странные, часто пересекающиеся между собой маршруты. Многокилометровые маршруты. Вот здесь есть некоторые странности. Похоже на вредительство. Я выяснил и на Западном фронте, что такое было и там.

       Сталин уже знал, что в Генеральном штабе засел крот. Достаточно одного факты – едва началась передислокация 16-й армии в обстановке чрезвычайной секретности, как из Германии пришла нота, в которой было точно указано всё вплоть до конечной точки маршрута.

         Жуков, занимаясь поиском виновных, уже несколько раз предлагал срочно провести тотальную чистку, в первую очередь в Генштабе, а затем и войсках. Но Сталин понимал, что это предложение в сложившейся обстановке более чем неразумно и даже вредно. Опыт уже показал, что в действительности получается, что лес рубят, щепки летят, причём щепками то зачастую являются талантливые, грамотные, преданные делу партии люди. Вон Рокоссовский! Как воюет! И в этом неудачном танковом сражении сумел действовать с минимальными потерями в корпусе.

        Проводя чистку теперь, можно просто озлобить командный состав, особенно когда будет невооружённым глазом видно, что берут кого-то ошибочно. Нет, обстановка требует точечных действий. Причём надо стараться не спешить с наказание тех, кого ещё можно поставить на путь истинный, а заставить их работать на Советский Союз, ведь всех не заменишь – заменять не на кого. Надо умело использовать различные рычаги, чтобы колеблющиеся и едва не примкнувшие к заговорщикам, отошли от них и предпочли воевать честно и добросовестно. Иного в тот тяжёлый июль было не дано.

 

        – Ну что же, товарищ Михеев, – сказал Сталин как бы подводя итог разговору. – Задача перед вами стоит важная и ответственная. Архисложная, как любил говорить Ленин, задача. Желаю успеха.

        Когда Михеев покинул кабинет, Сталин подошёл к окну и долго думал над тем, что же произошло, почему военные столь высокого ранга, какими были Павлов и Кирпонос, поступают столь странно. Странно с точки зрения классовой борьбы, с точки зрения революции.

        Ведь именно для таких как они делалась революция. Кирпонос выходец из бедной крестьянской семьи. Что ожидало его, если бы не революция. Учился сначала в церковно-приходской год, затем в земской школе – три и всё. Денег на дальнейшее образования не было. Уже пятнадцатилетним участвовал в волнениях крестьян. Ну там понятно. 1907 год. Первая русская революция. Даже арестован был ненадолго. Потом работал лесником. Потом война. Воевал ротным фельдшером на Румынском фронте. Вот и всё. Потолок. Большего он достичь не мог. А вот когда грянула революция. его избрали председателя солдатского совета корпуса. В феврале 1918 года вступил в ряды РСДРП(б). В августе вступил в Красную Армию, и в сентябре уже командовал ротой, а с декабря батальоном 1-й Советской Украинской стрелковой дивизии под командованием Н. А. Щорса. И дело пошло. Вон куда вырос! С января 1941 года командовал мощнейшим Киевским Особым военным округом. Биография без сучка без задоринки. Участник войны с Финляндией. Отличился там, стал Героем Советского Союза! Но отчего же скрыл директиву от 18 июня о приведении войск в боевую готовность? Почему в округе, так же, как и в Западном Особом, не была рассредоточена авиация, почему в канун войны слили горючие из бензобаков самолётов и занялись просушкой этих баков? Это же всё и многое другое не может быть случайностью, не может быть каким-то совпадением. Неужели на чём-то поймали его заговорщики и привлекли в свои сети?

       На этот вопрос трудно было найти ответ. Тот же танковый погром в конце июня уже объяснили объективными причинами, уже завуалировали вину тех, кто руководил сражением. Да ведь и руководил не столько он, сколько Жуков.

        Кирпонос – загадка. Павлов удивлял ещё больше – ведь тоже из крестьян. Правда образование малость повыше – 4 класса церковно-приходской школы, два класса сельского училища и 4 класса гимназии. На фронт Первой мировой войны пошёл добровольцем, дослужился до старшего унтер-офицера. А вот июне 1916 года оказался в немецком плену. И Пробыл там почти два с половиной года. в январе 1919 года вернулся на родину и работал в отделе социального обеспечения и охраны труда Кологривского уездного комитета труда. Затем продбатальон, продотряд и служба в Красной Армии. Стремительный рост. Звание Героя Советского Союза за Испанию. В чём же дело? Почему ему казалось, что при немцах будет лучше. Так ведь они решили с Мерецковым. Все эти материалы уже было обобщены и находились в деле.

       Сколько таких вот генералов в армии? На первый взгляд свои, а копнёшь и неизвестно, что проявится.

       Сталин уже знал, что и Павлов, и Кирпонос не передали в войска директиву от 18 июня, что и привело к тяжёлым последствиям.

Доставить продовольствие на острие шпаги

 

      Полковник Рославлев срочно вызвал к себе на походный командный пункт капитана Теремрина.

      На лесной поляне Теремрин увидел Рославлева, нескольких штабных работников и сержанта с окровавленной повязкой на голове.

       Рославлев жестом остановил доклад Теремрина о прибытии и сказал с хитринкой:

       – Однажды генерал-фельдмаршал Румянцев вызвал к себе генерал-майора Потёмкина и сказал ему: «Прошу вас, генерал, доставить нам продовольствием на острие своей шпаги!»

       Теремрин с недоумением посмотрел на Рославлева.

       – Было это незадолго до знаменитого Кагульского сражения. Кстати, я выразился неточно – Румянце тогда был генерал-аншефом. Чувствуете, капитан, к чему я клоню?

       Рославле был в хорошем настроении, что большая редкость в те тяжелейшие дни.

       – Не-ет, – протянул Теремрин и тут же поправился, сказав более чётко, как это и положено по уставу: – Никак нет!

       – Ну да я не Румянцев, а ты, – он вдруг перешёл на «ты» и Теремрин понял, что будет ответственное задание – ты не Потёмкин. И не Кагул перед нами, а небольшой населённый пункт, возле которого, представь, наши, советские продовольственные склады. Военные склады, которые ни вывезти, ни уничтожить не успели. Понял?

        – Так точно! – воскликнул Теремрин: – Захватить склады и обеспечить продовольствием дивизию.

        – Верно! Доставить нам продовольствием на штыке трёхлинейки! – снова улыбнулся Рославлев. – Вот, сержант разведчик всё подробно

расскажет.

       Сержант кратко поведал:

       – Захватили мы обоз фрицев, ну и взяли в плен сопровождавших его. Они разговорились. Склады не вывозят никуда. Их используют для снабжения войск.

       – Понял. Разрешите выполнять…

       – Подожди, не спеши, – уже серьёзнее сказал Рославлев. – Ты ж у нас на Хасане в разведке служил?

       – Так точно. Разведротой командовал.

       – Ну так вот, в разведбате дивизии командиров не осталось. Сегодня последнего ротного, что был уже за комбата тяжело ранило. Полк, которым временно командовал, передаёшь в подчинение командиру полка подполковнику Антонову. Придётся слить полки, а то оба уже по численности к батальону приблизились.

        – А как же Боевое Знамя? Мы ведь его не утратили!

        – Временно, временно сольём, а как к своим выйдем, переформируют полки, восстановят и дивизию тоже. Ну а тебе командовать разведчиками. Справишься?

        – Так точно, товарищ полковник.

        – Возьмёшь для усиления одну стрелковую роту из нашего полка – Рославлев напомнил, что ведь и сам числится командиром полка, которым временно командовал Теремрин. – Ну и вперёд! И ещё одно задание. Это на будущее, когда доставишь продовольствие. Сдаётся мне, что где-то поблизости и склады боеприпасов размещены. Окружные. Судя по всему, немцы склады не уничтожают, а пользуются ими. Что им там нужно из боеприпасов не знаю, но не думаю, что уничтожили, раз уж захватили эту территорию.

         – Задачу понял. Разрешите выполнять?

         – Вот теперь не разрешаю – теперь приказываю доставить нам продовольствием. Вот стемнеет и действуйте. Впереди ещё марш, хоть судя по всему и не очень долгий и самое главное, самое сложное – прорыв к своим.

         Теремрин уже пошёл к своему коню, но вернулся и тихо спросил:

         – А Людмилу можно пока к вам прислать?

         – Да, да, конечно. Побудет при штабе…

        

         День клонился к вечеру. Теремрин быстро отдал распоряжения по передаче командования полком. Пора было отправляться разведбат.

         По дороге он решил проводить Людмилу к Рославлеву. Дорога недолгая. Да и ему надо было торопиться, ведь ещё предстояло познакомиться с разведчиками, а разведчики народ особый. Это он знал по опыту.

       Шли по тропинке к штабу дивизии, которая остановилась в лесном массиве на дневной отдых, тщательно замаскировав всё, что можно было замаскировать. Позади, на некотором удалении вёл под уздцы ординарец Теремрина.

        – Опасное задание? – тихо спросила Людмила.

        – Теперь всё опасное. И это не опаснее других.

        – Я буду ждать. Очень буду ждать. Берегите себя, Николай, – мягко попросила она.

        – Конечно. Я же ещё не выполнил наказ вашего папы, не доставил вас в Москву.

        – Причём здесь наказ. Просто берегите себя! Я очень прошу вас.

        Они обменялись взглядами и поняли, что хочет сказать – он ей, она ему.

        Они были рядом всего несколько дней, но на войне эти несколько дней равнялись месяцам, может даже году. С той минуты, как похоронили генерала Овчарова, Людмила почувствовала в Николай Теремрине единственного близкого ей человека, ведь он сын друга и однокашника отца. Конечно, Рославлева она знала давно, но сейчас Рославлев был слишком занят, чтобы уделить ей какое-то внимание.

        Ему хотелось сказать ей что-то такое особенное, пока и неведомое ему, ибо он ничего таково вот никому и не говорил. Сказать о любви? А что такое любовь? Его неудержимо влекло к ней, но он не знал, как сказать об этом.

        Конечно, он уже был совсем не юноша. Но как-то так пролетели сумбурно годы. Школа ВЦИК, затем служба в войсках и бои на озере Хасан. Потом академия. Конечно, какие-то встречи были – не без этого, но не оставили они следа в сердце. И вот вдруг… С ним происходило такое, чего он раньше не испытывал.

 

        Проводив Людмилу на походный КП дивизии, отправился в батальон. Встретили угрюмо, стояли в строю насупившись. Конечно, орден Красного Знамени внушал доверие.

        С чего начать? Что сказать?

        – Ну вот и снова я в разведки, среди отважных, необыкновенных ребят, – начал он.

        – Снова, а когда раньше? – спросил кто-то из строя.

        – В боях на озере Хасан.

        – С япошками, значит.

        – Ну япошки разведчики не слабые. Пришлось очень постараться, чтоб их переиграть. Но об этом после… Сейчас у нас боевая задача! Прежде хочу выразить сочувствием вам. Знаю, что батальон потерял немало отличных командиров, отважных командиров… Но, на то и война. А сегодня от нас зависит, сможет ли дивизия двигаться дальше. В некоторых подразделениях бойцы по нескольку дней не ели… На воде да на подножном корму. Хорошо ещё, что лето. Сегодня в ночь идём на наши склады. Вынесем столько продовольствия, сколько можем. Подводы нам не взять – дорога не позволяет. Так что всё на себе. Готовы?

         – Готовы, – прозвучало в ответ.

         – В помощь выделена стрелковая рота. На них – основная нагрузка. А наша задача обеспечить операцию! Товарищи сержанты, прошу собраться на этой полянке. Всем остальным готовиться к выходу…

        

         Операция прошла успешно. Быстро сняли часовых, захватили караульное помещение – всё удалось сделать без шума. Была надежда, что ночью немцы на склады за продовольствием не поедут. Они всё ещё – во всяком случае, тыловые подразделения – воевали по распорядку дня.

         Конечно, хорошо бы подводы нагрузить, но тогда надо пользоваться проезжими дорогами. А обоз всегда более уязвим.

         В ту ночь дивизия осталась на месте. Дали отдохнуть перед очередным броском. Линия фронта, точнее линия соприкосновения уже давала о себе знать не только грохотом орудий, но и трескотнёй стрелкового оружия.

         Место разведбата – близ походного командного пункта и штаба. Когда операцию закончили и передали снабженцам продукты, Теремрин дал батальону отдых и отправился на доклад к полковнику Рославлеву.

         Выслушав, Рославле поблагодарил и тихонько сказал:

         – Ну ступай, ступай. Ждёт!

         Теремрин только успел отойти от командного пункта, как скорее почувствовал, чем увидел в предрассветной пелене метнувшуюся навстречу тень.

         – Вернулся… Слава Богу, – сорвалось у ней восклицание, в котором впервые назвала на ты.

         Она сдержала свой порыв, когда была уже совсем рядом, когда едва не упала в его объятия.

         – Ну что ты, что ты, – проговорил он, раскрыв объятия и неожиданно для ней, придав к себе хрупкое и такое податливое девичье тело. – Всё выполнили без единого выстрела…

         Она отстранилась, но не резко, а как-то очень деликатно и плавно.

         Отошли несколько шагов и присели на слованное дерево.

         – Ну вот… Теперь на несколько дней продуктов хватит, – сказал Теремрин.

         – Да, это хорошо. особенно раненых бы накормить, – сказала Людмила, которая снова стала помогать в медсанбате.

         Помолчали. Она всё о чём-то сосредоточенно думала, а потом спросила, возможно, вовсе и не о том, о чём хотела спросить:

         – А прорыв – это очень страшно?

         – Не страшнее любого боя, – как можно спокойнее ответил Теремрин. – Тут вся ответственность на разведку падает. Нужно точно определить время и место прорыва, силы противника и впереди и на флангах, ну а командиру на основании этих данных, предугадать действия противника, – и после паузы сказал, как можно более уверенно: – Прорвёмся.

       Ночь медленно уходила, вот уже проступили из предрассветной мглы деревья на краю поляны, полузаросшая лесная дорога, уходившая на восток. Тишина. Ни разговоров громких, ни огонька.

        Ему так хотелось обнять Людмилу, прижать к себе, но он решался сделать этого. А о чём думала она, что хотела сказать – ведь несколько раз порывалась спросить о чём-то.

        Он решил, что её, наверное, интересует его прошлое – не такое уж и большое, а всё же. Он был постарше. После выпуска из Школы ВЦИК и послужить успел, и повоевать, и военную академию окончил. А она ещё студентка.

         Решил рассказать сам. О своей маме, о деревне, в которой вырос, и о подмосковной Малаховке, куда уехал к сестре своей мамы, к родной тётке, чтобы там окончить десятилетку – в деревне-то даже в Пирогово, что километрах в пяти от Спасского и то лишь семилетка была.

        Их уединение нарушил связной. Он подобрался неслышно и тихо сказал:

        – Товарищ капитан, вас просит полковник Рославлев.

        Мягко так сказал. Не вызывает, а просит. Видно, из-за присутствия Людмилы. И не командир дивизии, а полковник…

       Теремрин проводил её по пути к медсанбату, можно сказать не к палаткам, а к подводам медсанбата. Раненых не всегда сгружали с повозок. И палатки ставили не всегда – не каждый лесной массив позволял сделать это.

       – Вот что разведка. Тут неожиданно новые сведения поступили. Нужно их срочно проверить. Километрах в пяти севернее есть домик лесника. Ещё вчера старший лейтенант, которого ты сменил на батальоне, посылал туда по моему распоряжению разведчиков. Они вернулись. Вот. Слушай, что говорят.

        И обратился к сержанту и красноармейцу, стоявшим чуть поодаль. Повторите, что доложили. Сержант сообщил:

        – К леснику немцы наведывались, но его не тронули, только весь мёд забрали и велели ещё приготовить. Обещали приехать. У старика есть радиоприёмник. Спрятал его надёжно и слушает иногда. Так вот, немцы остановлены перед Смоленском. Смоленск в наших руках…

        «Смоленск в наших руках!? – мелькнуло в мыслях Теремрин. – Это надо же! Ещё и месяц война не идёт, а мы должны радоваться, что Смоленск в наших руках!»

       Он прогнал мысли и обратился вслух.

       – Мы обошли Минск с севера и теперь находимся значительно севернее Смоленска, – продолжал Рославлев. – Необходимо выяснить, есть ли перед нами сплошная линия соприкосновения. О фронте, как таковом, о линии фронта, – поправился он, – не говорю. Она пока не установилась. Помните, что говорил генерал Овчаров, когда требовал быстроты на марше. Пока на линии соприкосновения раздрай, легче выйти к своим. Когда фронт установится, придётся прорываться с кровью…

       Рославлев помолчал, словно что-то обдумывая и продолжил:

       – Вот что, разведка! Пошлёшь вперёд группу из толковых ребят. Вон сержант тебе подскажет, кого. Задача, определить, где есть разрывы в боевых порядках немцев. Ну а мы пока продолжим путь на восток, не покидая лесных массивов.

          И вот настал тот час, когда до наших войск было, казалось, рукой подать. Впереди река, на противоположной стороне, как сообщили разведчики, наши оборонительные позиции. Попытки немцев форсировать реку с ходу провалились, и они, похоже, перегруппировывались, чтобы прорвать оборону.

         Во второй половине дождливого июльского дня Рославлев собрал короткое совещание на обочине дороги. Дивизия была построена в походный порядок. Ждали команды.

         – Товарищи командиры! – начал Рославлев: – Выход из окружения – незнакомый для нас вид боя. Да и не предусмотрен такой вид боя уставами. Тут нам предстоит положиться только на себя. Это даже не отход. При отходе мы имеем прикрытый тыл и как правило фланги. Это и не прорыв обороны противника в наступлении – там тоже свой тыл, да и на флангах соседи справа и слева. Здесь всё иначе… Нужно не только создать группировку для прорыва, но тут же, синхронно выставить заслоны на флангах, а также прикрыть тыл. Причем необходимо создать полосу прорыва такой ширины, чтобы вывести медсанбат, хозяйственные и другие подразделения дивизии.

        Затем полковник Рославлев поставил задачи командирам частей и подразделений. Разведбату он определил место в боевом порядке рядом со штабом и медсанбатом.

        – Вы будете резервом! Единственным резервом комдива.

        Ну а затем объявил, что необходимо дать бойцам и командирам отдых, потому что начинать прорыв с рубежа в непосредственной близости от передовых частей немцев небезопасно. Выжидательный район назначил в девяти с лишним километрах от рубежа перехода в атаку и подчеркнул:

         – Такое удаление необходимо для того, чтобы противник не смог заранее определить наше выдвижение. То есть наша задача пройти в тёмное время так, чтобы не нарваться на резервы и вторые эшелоны. И внезапно ударить по передовым частям!

         Резерв. Быть близ штаба и медсанбата. Так ведь это же до первой встречи с противником. И если эта встреча будет не в пользу дивизии, разведбату придётся сделать что-то невозможное, что-то невероятное, придётся действовать в качестве ударного, штурмового подразделения.

         Отдых. Для кого отдых, а кому и глаз не сомкнуть. Теремрин собрал сержантский состав, всё рассказал, обо всём предупредил и приказал отдыхать.

        А потом отправился к повозкам медсанбата. Дождь прекратился и палатки поспешили свернуть. Ведь скоро выход…

        Людмила словно почувствовала, что он освободился. Вышла навстречу. И присесть то было некуда – кругом сырость после дождя. Медленно пошли по лесной дороге.

        – Завтра бой, – сказала она и попросила: – Береги себя! Не дай мне перенести ещё один удар. И так уже свалилось…

       Она всхлипнула и он, наконец, обнял её, обнял осторожно, с некоторой робостью.

       – Я уверен, что всё будет в порядке, уверен, слышишь… Ну а если что случится, ну придётся разведбату прикрывать обход или атаковать противника, атакующего с фланга, если вдруг нас отрежут от дивизии и придётся выходить самостоятельно, обещай мне, что поедешь к моей маме. Адрес простой – ты, наверное, его уже запомнила…

       – Запомнила, – прошептала она. – Но ты думаешь…

       – Я ни о чём плохом не думаю. Я – заговорённый! На Хасане в таких переделках бывал… Расскажу. После войны расскажу. Сейчас не буду, чтоб не пугать. Это на всякий случай… Это если потеряемся в огне войны. Приедешь в моей маме и скажешь, что ты моя невеста…

       – Кто? – с замиранием сердца и придыханием переспросила Людмила. – Кто я?

       – Моя невеста! Разве ты не согласишься выйти за меня замуж?

       Вот так необычно и внезапно он сделал предложение. Людмила потянулась к нему, и он впервые коснулся своими губами её губ.

       – Так ты согласна?

       – А ты разве не понял? Я никогда и ни с кем не целовалась. Это первый поцелуй.

       Они ещё немного побродили близ медсанбата, но ему надо было смешить в батальон. Ещё оставались дела перед началом выдвижения.

       – И не тревожься раньше времени. Основная задача батальона всё же прикрывать штаб и медсанбат. Особенно медсанбат! Ну а что касается резерва – так это если что-то пойдёт не так. Но будем надеяться. Полковник Рославлев очень грамотный командир. Очень. Он всё предусмотрел. Поверь, всё!

       Прощальный поцелуй, и они расстались.

 

       Вышли ещё до полуночи, чтобы успеть к рассвету достичь назначенного полковником Рославлем рубежа перехода в атаку. Собственно, название рубежа в данном случае весьма условно. Ведь рубеж перехода в атаку назначается на удалении стремительного броска от первой траншеи. А здесь никаких траншей.

        Части и подразделения врага отдыхали. Они всё ещё соблюдали распорядок дня. Этакий немецкий педантизм. Хотя соблюдали последние деньки. Близилось время, когда не до того будет.

        Разведбат, как подразделение наиболее боеспособное, был в готовности ударить там, где что-то пойдёт не по плану, но разведроты полков, шедшие впереди, с задачами справились, сняли часовых, устроили панику во вражеском расположении. Передовые роты развили успех и вскоре участок прорыва был очищен для выхода дивизии.

         Разведбат в самый ответственный момент был брошен против атаковавших во фланг немцев и в предутренней мгле ликвидировал опасность в жестоком рукопашном бою. Теремрин дрался в первых рядах и заслужил одобрительные возгласы новых своих подчинённых.

        На нашей стороне услышали шум боя, к тому же группа разведчиков сумела проскочить заранее, чтобы сообщить о прорыве. Контратака частей обороняющей в этой полосе дивизии решила дело окончательно.

       К рассвету всё было завершено и к полудню дивизия полностью вышла из окружения.

      

       Дивизия вышла из окружения, но тут же стало известно, что полковник Рославлев ранен. Теремрин поспешил в медсанбат дивизии. Там уже был командир полка, которому предстояло теперь принять командования. Рядом с ним стояли ещё два незнакомых командира – полковник и подполковник, как выяснилось, из штаба армии, в полосе которой дивизия вышла к своим.

       – А, вот и наш командир разведбата. Ему поручил генерал Овчаров, по возможности, проводить дочь в Москву, – сказал командир полка.

       – Ну проводить в Москву возможности нет, – ответил на это на знакомый Теремрину полковник. – У меня другое предложение… Поручить дочери генерала сопровождение полковника Рославлева. Ваш медсанбат свёртывается, и раненые будут отправлены прямо в санитарные поезда, поскольку армейский госпиталь начал передислокацию. В городе держать его невозможно – налёты врага почти непрерывны.

       Он подошёл к повозке, на которой лежал на носилках Рославлев. Тот был без сознаний.

       Полковник повернулся к стоявшему рядом военврачу третьего ранга, спросил:

       – Транспортировать можно?

       Военврач третьего ранга вздохнув ответил:

       – Можно или нельзя, товарищ полковник, вопрос не стоит. Другого нам не дано. Будем надеяться, что выдержит транспортировку…

        – Тогда вот что… Берите мою машину. Я пока буду работать в дивизии. Берите и немедленно выезжайте. Вы, капитан, передадите раненого полковника в санитарный поезд. Если что, на станции должен быть кто-то из армейских медиков. Я сейчас напишу записку… Грузите пока Рославлева. На заднем сидении уместится…

        Он открыл планшет. Быстро написал несколько фраз и подал записку Теремрину:

         – Торопитесь. Гроза надвигается. Нынче гроза – защита. В грозу немцы не летают. Сдадите полковника в поезд и сразу назад… Мы пока с майором поработаем в дивизии.

         Теремрин посмотрел на майора. Тот кивнул, мол, поторапливайся. Это был, судя по форме, сотрудник особого отдела.

         Людмила села сзади, Рославлева уложили так, что его голова оказалась у ней на коленях. Военврач третьего ранга протянул какие-то медикаменты, пояснил:

         – Если придёт в себя, уколите. Рана болезненная, боюсь, как бы не случилось шока.

         – Поняла, спасибо, – прошептала Людмила.

       Помчались по исковерканной бомбами дороге, объезжая воронки. На дороге работали красноармейцы, выравнивая проезжую часть. Небо гремело и грохотало. Тёмно-вишнёвая туча наплывала с запада, а значит, гроза бушевала где-то за линией соприкосновения с врагом. Оставалось какое-то время, чтобы успеть на станцию, которая заявляла о себе шумом и паровозными гудками.

       Остановились в стороне от станционной здания, уже превращённого в развалины. Прямо у ближайшей платформы увидели зелёные вагоны с начертанными на них огромными красными крестами.

       Теремрин выскочил из машины почти что на ходу и поспешил на платформу. Возле одного из вагонов увидел высокого военного в белом халате, распоряжавшегося погрузкой раненых.

        – Товарищ военврач, извините, не вижу знаков различия, я привёз полковник Рославлева, командира дивизии, – прибавил для пущей важности – в конце концов, Рославлев действительно выводил из окружения дивизию в качестве её командира.

        – Из госпиталя?

        – Нет, прямо из медсанбата дивизии, только что вышедшей из окружения. Командир дивизии ранен при прорыве. Его будет сопровождать дочь генерала Овчарова, погибшего в бою.

        – Полковника погрузите в пятый вагон, – кивнул военврач и с опозданием представился, – Начальник поезда военврач второго ранга Колосов. – Да, никаких сопровождающих…

         Теремрин протянул записку:

         – Вот, полковник из штаба армии велел передать…

         – Я не подчиняюсь армейскому командованию. Что это? – он всё же прочитал и сказал – У меня поезд переполнен. Никаких сопровождающих.

         – Девушка, Людмила Овчарова, выходила с нами от самой границы. Она потеряла в первый день войны мать и маленького братишку, а несколько дней назад – отца.

         – Ну и что, у нас у всех горе. А у меня поезд переполнен. И записка мне не указ. И не мешайте, молодой человек, мне нужно завершить загрузку, пока погода нелётная. А то дадут нам здесь жару.

          – Девушка будет помогать в дороге. Она закончила пятый курс второго московского медицинского института, спешит, что бы завершить учёбу и на фронт…

          – Второго меда? – переспросил военврач, уж было собиравшийся уйти. – Как сказали? Овчарова? Овчарова, Овчарова.

         – Да, да Овчарова, – услышал Теремрин за спиной голос Людмилы. – мы с вашим сыном, Стасиком Колосовым в одной группе…

        – Да-а-а, а я гляжу фамилия знакомая. Стасик называл тех, кого отрезала война где-то на западе. Ну ладно, беру грех на душу. Кстати, имей в виду, девушка, что выпуск ускорен и скоро получите дипломы! Ну вперёд. Несите своего полковника.

         Теремрин подбежал к машине, прихватив во пути случайно попавшегося на глаза санитара и вместе с ним взял носилки. Водителю крикнул:

         – Я сейчас, быстро.

         Возле вагона носилки передали санитарам поезда. Те уже приноровились к размещению раненых в вагонах.

         Рославлев застонал и приоткрыл глаза, Людмила тут же схватилась за сумку с медикаментами, достала шприц.

         – Нет, нет, Людмилочка, – мягко сказал начальник поезда. – Теперь это уже наши заботы. Всё что нужно врачи поезда сделают. Прощайтесь со своим провожатым. Вон уже небо очищается. Заканчиваем погрузку, – и, обращаясь к кому-то в поезде, сообщил: – Девушку берём с собой… Кстати, путь наш в Москву. Госпитальные отделения созданы при мединститутах и медучилищах… Так что ещё, может, и ваш полковник во второй мед попадёт.

         У Теремрина отлегло на душе. Поезд прямо в Москву. Вот только бы успел, пока не отгремела гроза. Впрочем, паровоз уже перегнали на другой конец состава.

         Всё, последние минуты перед отправлением. Теремрин стоял возле Людмилы и не мог на неё наглядеться. Она и в этой обстановке была прекрасна, чудные русые волосы, всё время собранные на голове под шапочкой, теперь, плохо заколотые впопыхах, рассыпались по белому халату. Она поправила шапочку, но кудряшки выбились из-под неё.

         – Ну что ж, Рославлеву от меня привет. Пусть поправляется. Передай, что я выполнил поручение генерала Овчарова, хоть и не полностью, но выполнил. Ну да поезд в Москву идёт.

        Говорили о чём-то совсем не о том, о чём говорить хотелось.

        Начальник поезда ступил на подножку вагона и сказал:

        – Всё, прощайтесь. Людмила, прошу в вагон!

        Поезд слегка качнулся, скрипнули вагонные рессоры, натянулись соединительные тросы, и состав стал медленно набирать скорость.

        Теремрин не любил долгие проводы, да и некогда было. Он поспешил к машине, но на пристанционной площади его окликнули.

         – Разведка! Теремок! Привет!

         Это был голос фронтового товарища по событиям на Хасане. Именно он, танкист, Володя Корнев, в ту пору майор, командир танкового батальона, звал Николая то Разведка, то Теремок!

         Теремрин обернулся. К нему шёл крепыш в танкистском комбинезоне, см четырьмя прямоугольника в петлицах, свидетельствующие о том, что Корнев уже полковник.

        Обнялись.

        – Какими судьбами? – спросили друг у друга почти одновременно и оба рассмеялись.

        – Да вот привёз на санитарный поезд командира полка, который вывел нашу дивизию из окружения, – сообщил Теремрин. – А вы? – спросил в свою очередь, наверное, впервые назвав старого боевого товарища на «вы», всё-таки полковник.

        Тот махнул рукой:

        – Да ладно, мы с тобой всегда на ты были. Ну задержался в званиях, зато ты у нас академик! – воскликнул комбриг, узнав, что Теремрин прибыл в дивизию после окончания академии. – Ну и куда теперь? Небось на переформирование? – и, не дожидаясь ответа: – Слушай, а ко мне не хочешь перейти? А у меня как раз одного комбата нет. Погиб при воздушном налёте. Пойдёшь ко мне?

        – К тебе? – недоверчиво переспросил Теремрин. – Куда же к тебе? Ты ж вроде как танкист, а я пехота.

        – Да вот, потрепало нашу танковую дивизию, в которой я полков командовал. Комдив погиб. А тут пятнадцатого июля директивное письмо Ставки об упразднении танковых мехкорпусов и переходе от дивизионной к бригадной организации автобронетанковых войск. Это из-за крупных потерь. Меня комбригом назначили.

      – Военно-учётная специальность не позволит, – сказал Теремрини, – А то бы с большим удовольствием к вам. Помню, по Хасану лихого танкового комбата! А вот теперь целая бригада!

      – Какая теперь военно-учётная специальность?! Вон иногда сержантов приходится взводными ставить. Тем более не совсем танки – у меня как раз моторизованный батальон автоматчиков без командира остался.

       – Я с радостью!

       – Тогда быстро свои данные… Дивизия, полк… А то заберу тебя, а там в дезертиры запишут. Да не бойся, держать не будут. Скорее всего рядовой и сержантский состав в другое соединение передадут, а офицеров в тыл – формировать новые части и соединение.

       Полковник Корнев выслушал Теремрин. Записывать не стал, что записывать – номерка дивизии и полка? Так запомнил. Попросил подождать и направился к штабной машине, стоявшей под деревьями. Через пару минут он вернулся и заявил:

        – Все, отпуская своего водителя. Да скажи, чтобы передал там – назначен командиром батальона в танковую бригаду, – и он назвал номер. Это из штаба официально подтвердят. Или надо съездить? Вещи какие личные?

        – Какие вещи?! Всё в городке под бомбами погибло. А теперь всё мое хозяйство в командирской сумке! – и Теремрин похлопал рукой по переброшенной через плечо своей походной канцелярии. Наряд солдатский таков, что встал и готов!

        Да, собственно, особенно его ничего в дивизии и не держало. Если бы она не направлялась на переформирования, ещё куда ни шло, да и то, своим батальоном всего неделю командовал, а разведбатом и того меньше.

       – Ну, а теперь за мной, в бригаду. Я ведь здесь по тем же делам, что и ты, только. Начальника штаба на поезд привёз. Мы вместе с ним с самой границы. Вот и решил проводить, тем более отдых небольшой нам дали. Но только до вечера!

         Гроза прогремела. Быстротечны июльские грозы. И только выглянуло солнце, как появились немецкий пикировщики.

         Корнев сказал водителю:

         – Давай, гони вон к тем развалинам. Туда они не будут бомбы кидать. А на станции будет лихо.

         Уже торопливо стучали зенитный автоматы, гулко ухали зенитные пушки больших калибров.

         Теремрин попытался прикинуть, далеко ли успел уйти санитарный поезд, который увозил Людмилу. С полчаса прошло… Выходило, что если километров до шестидесяти в час хотя бы разогнался, то уж около трёх десятков километр отмахал. А что, состав, как он заметил, новый, в переделках ещё не побывал, да и паровоз быстроходный. Небось, раньше скорые поезда таскал.

          В полуразрушенном городе всё-таки встали под кроны высоких деревьев. Что дразнить фрицев? Уже замечено, что любили они погоняться за отдельными машинами, тем более штабными. Главное, менее опасно, чем прорываться через зенитный огонь к станции.

          – Вот так и живём, – со вздохом сказал Корнеев. – Наших ястребков и не видать почти. Редкие гости на небе, н-да, редкие. Да ты, небось, уж и сам это увидел.

         – Увидел. Ещё на границе район обороны утюжили. Да и на марше не раз бомбили. Комдив наш, генерал Овчаров, смертельное ранение получил.

         Вскоре впереди замаячил лесной массив. Свернули на просёлок и скрылись в зелени деревьев. Вдоль дороги стояли тщательно замаскированные танки, наши, родные тридцатьчетвёрки, которыми часто любовался Теремрин ещё до войны.

        Начиналась новая жизнь, служба в танковых войсках.

 «Канны» для Манштейна

 

       В тот знойный день середины июля, когда отовсюду поступали только сведения малоприятные, а то и просто горькие, главнокомандующий войсками Северо-Западного направления Климент Ефремович Ворошилов услышал доклад, который не мог не порадовать:

       – Товарищ Маршал Советского Союза, двести тридцать седьмая стрелковая дивизия нанесла поражение дивизии СС «Мёртвая голова». Эсэсовцы полностью разгромлены, товарищ Маршал…

       – Я не ослышался? – переспросил Ворошилов. – Нашей стрелковой дивизией разгромлена германская дивизия? Да к тому же не просто дивизия, а дивизия СС? – переспросил он и попросил уточнить: – Вы проверили данные?

        – Точно, товарищ маршал, точно! – почти кричал командарм генерал-лейтенант Морозов. – Когда мне комдив доложил, я тоже не сразу поверил ему. Я так и сказал: «Не врите! Одна дивизия не может уничтожить дивизию противника, да еще немецкую». Ну и приказал пока убитых немцев не хоронить. Выслал комиссию, и она подтвердила. Враг разбит с огромными для него потерями!

       – Хорошо, коли так. Это успех. Немедленно доложу Верховному.

       Но командующий армией попросил не спешить с докладом, пояснив, что уже выслал Маршалу документы особой важности, которые захвачены в штабе самого Манштейна, отступившего на сорок километров.

       – Связной уже в пути. По времени, уже должен вот-вот быть в вас. Он оперативник. Доложит в подробностях.

       – Хорошо.

       Маршал встал и, потирая руки, прошёл по просторной комнате, служившей ему кабинетом. В трудные недели начального периода войны такие сведения были нужны как воздух.

 

       Тут нужно коротко объяснить, что происходило на Ленинградском направлении, и что планировал враг.

        Далеко не везде немцам сразу сопутствовал успех. Так генерал Манштейн, имея 56-й моторизованный корпус общей численностью 60 тысяч, не смог развивать стремительное выступление, несмотря на то, что ему противостояли советские части Северо-Западного фронта числом менее 10 тысяч человек.

      Советские войска отходили, но вели упорные сдерживающие бои и, наконец, крепко встали на берегу Западной Двины. И тогда Манштейн пошёл на гнуснейшую хитрость – переодел в военную форму красноармейцев и командиров крупные силы и они, благодаря подобному приёму, сумели форсировать реку и захватить плацдарм, но дальше продвинуться не смог и целую неделю отбивал атаки советских войск. Советские части контратаковали несмотря на то, что враг имел двенадцатикратный перевес в живой силе и баснословный в боевой технике. Бои за Двинск, которые вела 27-я армия, продолжались вплоть до 2 июля, а каждая задержка врага давала возможность нашему командованию организовать оборону на новых рубежах.

        Манштейн потребовал подкреплений и получил в своё распоряжение

свежую моторизованную дивизию СС «Мёртвая голова» и 121-я пехотную дивизию.

        Вперёд рванули холёные эсэсовцы разведбата дивизии, но воинами нашей 42-й танковой дивизии батальон был разбит и на поле боя остались догорать свыше десятка танков и полутора десятков бронетранспортеров. В качестве трофеев нам досталось 18 орудий, 200 автомашин, 126 исправных мотоциклов и 34 пленных эсэсовца, в том числе два офицера…

        А затем наши войска стали бить Манштейна с удивительной регулярностью, они окружили 8-я танковую дивизию и продолжили наступление, хотя перевес в силах был на стороне немцев.

        16 июля донесение командования Северо-Западного фронта в Генеральный штаб за №012 сообщало: «Противник силами до одной танковой дивизии и одной моторизованной дивизии окружён и уничтожен в районе Пески, Пирогово, Волоцко, Бараново, Заборовье…».

        Лишь 18 июля наше наступление было остановлено.

        А ведь до первого успешного контрудара с начала войны немецкая граппа армий «Север» под командованием генерал-фельдмаршала фон Лееба буквально мчалась на Ленинград, отмахивая в среднем 25, а то и более километров за сутки. Впереди 4-я танковая группа генерал-полковника Эриха Гёпнера.

         Потеря Ленинграда могла стать роковой для Москвы, ведь по планам Гитлера сразу после захвата Ленинграда группа армия «Север» должна была повернуть на Москву. Падения Ленинграда могло высвободить ля этого значительные силы. Мало того, захват Ленинграда стал бы губительным и для Балтийского флота, полностью лишавшегося всех своих баз.

        Враг рвался вперёд в большим упорство. 8 июля группе армией «Север» была поставлена задача сильным ударом правого крыла 4-й танковой группы отрезать Ленинград от центральных районов СССР и фактически изолировать его. 9 июля танковая группа рванулась вперёд, не дожидаясь подхода 16-й и 18-й армий. 41-й моторизованный корпус генерала Райнхардта начал наступление на Лугу, а 56-м моторизованный корпус генерала Манштейна двинулся через города Порхов и Новгород на Чудово. Главной задачей было перерезать Октябрьскую железную дорогу, соединяющую Ленинград с Москвой.

         После горького сообщения о потере Минска, в Ставку пришли новые данные, теперь о потери Прибалтики и о том, что только за первые 18 дней войны враг продвинулся в глубину советской территории на 450 километров. Почти вся Прибалтика оказалась оккупированной.

         Причины были те же, что и на Западном фронте: очень низкие плотности в обороне, неподготовленные встречные контрудары, в результате которых происходили напрасные потери танков и экипажей, не умение командованием использовать естественные преграды, реки, заболоченные участки местности, узкие межозёрные дефиле. Ну и, конечно, потеря связи.

 Ограниченное количество радиостанций, отсутствие необходимых навыков у командного состава в применении радиосредств не позволили организовать безотказную работу радиосвязи. Из-за запоздалой или искаженной информации решения, принимаемые командующими фронтом и армиями, часто не соответствовали складывавшейся обстановке.

        10 июля 1941 года Сталин срочно создаёт Главное командование Северо-Западного направления, которому подчиняет Северный и Северо-Западный фронты, а также Северный и Балтийский флоты.

         Главнокомандующий Маршал Советского Союза Климент Ефремович Ворошилов немедленно вылетает в Ленинград. Начальником штаба к ему назначается генерал-майор Матвей Васильевич Захаров, будущий – после войны – начальник Генерального штаба, Маршал Советского Союза, а накануне и в первые дни нашествия хорошо зарекомендовавший себя в должности начальника штаба Одесского военного округа. Членом Военного

совета направления становится Андрей Александрович Жданов.

        И сразу по вступлении в Главное командование Северо-Западным направлением, Ворошилов оценивает обстановку и, правильно предвидя, что немцы стремятся захватить Новгород с дальнейшим выходом к Октябрьской железной дороге, соединяющей Ленинград с Москвой, приказывает командующему11-й армией не позднее 14 июля нанести контрудар под Сольцами во фланг 56-му моторизованному корпусу генерала Манштейна.

      Не с ходу, не бегом, не бросая массы танков на массы противотанковой и зенитной артиллерии, как делалось это до сих пор и на Юго-Западном, и на Западном и на Северо-Западном фронтах, а хорошо подготовившись и используя образовавшиеся промежутки в боевых порядках противника и открытый фланг корпуса. И ещё один очень важный документы был взят в разгромленном германском штабе – руководящие указания по применению танковых дивизий, составленные ещё после победы над Францией и засекреченные…

        Для Манштейна советский контрудар был совершенно неожиданным. Ударная группировка, созданная по приказу Ворошилова, не имела численного превосходства. В неё входило было пять неполных уже потрёпанных стрелковых дивизий, а у Манштейна их было шесть, причём, одна из них танковая, практические не понесшая ещё потерь и две механизированные. Не имея возможности быть сильными во всей полосе предполагаемых действий, Ворошилов создал превосходство на участках удара, в результате была окружена целая танковую дивизия, уничтожен тыл корпусу и захвачены в качестве трофеев свыше 400 автомобилей, столь необходимых в этот сложный для фронтов период.

      Одновременно враг был остановлен на Лужском оборонительном рубеже.

      Успешные наступательные действия 11-й армии продолжаются до 18 июля и лишь 19 числа врагу удаётся остановить её продвижение вперёд.

       Именно эти действия Ворошилова срывают захват врагом Ленинграда и направления всех освободившихся сил на Москву. То есть он спасает и Ленинград, и Москву, поскольку и без этих войск, как показали дальнейшие события, Москве пришлось очень и очень трудно. На целый месяц столь необходимый для организации обороны Ленинграда, было задержано наступление немцев.

       Герой гражданской войны «первый маршал» Климент Ефремович Ворошилов оказался в нужное время и в нужном месте.

      По существу он, своими грамотными действиями сорвал на Северо-Западном направлении выполнение плана «Вариант Барбаросса», что, конечно, не могли ему простить враги, окопавшиеся во властных структурах Советского Союза и в военном ведомстве, рассчитывающие на государственный переворот в условиях военного поражения. Потому то об этом первом значительном успехе, о первом окружении немецкой дивизии, практически «забыли» в военно-исторической литературе.

       Продуманно, решительно, без истеричных бросков танков на сильную противотанковую оборону он провёл быстро, но тщательно подготовку к контрудару и не только спас положение, но и захватил важнейшие документы, свидетельствующие о том, что германское командование медленно но верно приходит в ужас из-за мужественного сопротивления красноармейцев и командиров и в этом своём нарастающем отчаянии уже готовит новое страшное преступление – применения химического оружия.

 

        И вот в результате первого успешного советского контрудара были захвачены важнейшие документы, которые немедленно были отправлены Сталину. Что ж, и раньше поступали данные о том, что Гитлер готов применить против СССР химическое и бактериологическое оружие. Пришлось принимать меры по линии разведок, чтобы дать понять – безнаказанно это преступление не пройдёт.

         Предупреждение о том, что если таковое оружие будет применено против СССР, то советские военно-воздушные силы зальют отравляющими веществами Германию, как будто бы подействовало. Но логика войн такова, что как не запрещай то или иное оружие, в критический для себя момент та или иная сторона либо для своего спасения, либо для обеспечения такового спасения в будущем, отбросит все запреты. Для Германии июльские дни 1941 года становились решающими. От них зависела не только близкая победа, на которую рассчитывала гитлеровская клика, от них зависело само существование нацистской Германии, поскольку затяжную войну – что прекрасно понимали людоеды Гитлера – им не выиграть.

 

        План «Вариант Барбаросса» уже трещал по швам, несмотря на успехи первых дней, даже недель войны, на сохраняющееся численное превосходство и завоёванное, благодаря необыкновенным способностям некоторых генералов павловского типа превосходство в артиллерии, пополненной сотнями советских орудий, в танках, в самолётах, в других видах вооружения и в материальных средствах. Красная Армия усиливала сопротивление с каждым днём. И гитлеровская клика, почувствовав это с того самого момента, когда Сталин полностью взял на себя руководство отражением нашествия, забила тревогу.

       «Неужели они действительно решили использовать столь бесчеловечное оружие? – размышлял Сталин. – Что ж, от них можно этого ожидать…»

       Сталин хорошо помнил подобные преступления немцев в годы первой мировой войны. В апреле 1915 года германские войска применили отравляющие вещества – хлор – против войск Антанты в районе бельгийского города Ипр.

        Много погибших, огромное количество оставшихся на всю жизнь калеками. Спустя неделю отравляющие вещества были применены против русской армии в районе Варшавы.

        Но и этого мало. В ночь на 13 июля 1917 года новая химическая атака – обстрел в районе уже печально известного Ипра англо-французских войск снарядами, начинёнными боеприпасами кожно-нарывного действий. Это отравляющее вещество вошло в историю как иприт от названия пункта его первого применения.

       Если на такое преступление решилось преступное кайзеровское командование, то что можно было ожидать от преступного в квадрате, кубе, а может и гораздо большей степени гитлеровского командования?

       Сталин вызвал к себе Лаврентия Берию. Необходимо было принимать срочные меры.

       – Садись, Лаврентий… Садись и читай, – Сталин положил перед ним присланные Ворошиловым документы, а сам медленно пошёл вдоль длинного стола, раскуривая трубку.

       Остановившись, резко повернулся и спросил:

        – Что думаешь, Лаврентий?

        – Однажды мы их уже предупреждали… Ещё в мае…

        – Но то было предупреждение предвоенное. Они сделали вид, что их это не касается, а потому, как видишь, не слишком побеспокоились.

      – Будем снова использовать внешнюю разведку? – спросил Берия.

      Сталин кивнул и сказал твёрдо:

       – Необходимо довести до руководства рейха то, что, если они используют хотя бы каплю отравляющих веществ против наших войск, мы зальём всю Германию своим химическими и бактериологическими боевыми средствами. Ну а о том, что у нас такого оружия предостаточно, их военные знают. Сами помогали налаживать такое производство на рубеже двадцатых-тридцатых годов.

        – Поручу Судоплатову! – сказал Берия. – Доведёт через Стаменова.

        Посол Болгарии в СССР Стаменов был ценнейшим агентом советской разведки и использовался для наиболее важных операций.

       Перед тем как покинуть кабинет, Берия всё же спросил:

       – А поверят ли? Как залить? Каким образом мы сможем их залить? Не поверят.

       – Поможем поверить! – задумчиво сказал Сталин. Он уже знал, что надо сделать немедленно и произнёс фразу, в первую минуту показавшуюся Берии фантастической:

       –Предупредим, что зальём с воздуха! И покажем, что сделать это мы в состоянии!

       Большего пока не сказал, и Берия отправился выполнять указание.

       Теперь предстояло пригвоздить германский фашизм к позорному столбу перед всем миром.

       22 июля 1941 года в вечерней сводке Совинформбюро диктор Левитан сообщил: «15 июля в боях западнее Ситня, что восточнее Пскова, при отступлении немецких частей нашими войсками захвачены секретные документы и химическое имущество 2-го батальона 52 миномётного химического полка противника. В одном из захваченных пакетов находились: секретная инструкция НД № 199 «Стрельба химическими снарядами и минами», издания 1940 года, и секретные дополнения к инструкции, разосланные войскам 11 июня текущего года... Германский фашизм втайне готовит новое чудовищное злодеяние – широкое применение отравляющих веществ...».

       Таким образом, действия Ворошилова не только предотвратили быстрый выход германский войск к Ленинграду, но и начало применения химического оружия, что могло привести уже к очень серьёзным последствиям. Если такая война начинается, её уже трудно остановить.

        Суд над Павловым

 

         Первые победы всегда радостны. Но горечь поражений навсегда остаётся в сердцах, требующих возмездия за тяжёлые жертвы этих поражений, за потерянные территории, за оставленные города.

         Следствие над генералом Павловым, главным виновником катастрофы Западного фронта, катастрофы, заложенной ещё в Западном Особом военном округе, которым он командовал, завершилось в канун даты памятной и горькой – 21 июля 1941 года, и ровно через месяц после начала катастрофы.

Закрытое судебное заседание Военной коллегии Верховного Суда Союза ССР началось в ноль часов 20 минут 22 июля 1941 года. Символично. Ровно месяц назад именно в эти ночные часы Западный Особый военный округ приближался к неминуемой уже катастрофе, которая обрушилась на него ещё до рассвета, именно в эти часы враг завершал последние приготовления к нашествию, а командующий войсками округа генерал армии Павлов, досадуя, что звонок наркома обороны вытащил его из театра, обозначал в штабе видимостью дел, прикрывающей полное бездействие.

         В зале всё как обычно. Подсудимые в отведённом им месте. Тогда ещё клетки для таковых особей не предусматривались.

         Привычная команда:

         – Встать, суд идёт! – поданная секретарём военным юристом Мазуром. И выход председательствующего армейского военного юриста Ульриха и членов – дивизионных военных юристов Орлова и Кандыбина. Вот только подсудимые необычные – бывший командующий войсками Западного фронта Павлов, пока ещё генерал армии, бывший начальник штаба фронта Климовских, пока ещё генерал-майор, бывший начальник связи штаба Западного фронта Григорьева, пока ещё генерал-майор и бывший командующий 4-й армией Коробков, тоже пока ещё, последние часы числящийся генерал-майором Красной Армии.

      Всё по протоколу. Председательствующий, как это и предписано, удостоверившись «в самоличности подсудимых» задаёт вопрос:

      – Вручена ли обвиняемым копия обвинительного заключения, – и, услышав утвердительные ответы, интересуется: – Ознакомились ли обвиняемый с обвинительным заключением?

      Да, обвинительное заключение у всех на руках. С ним все четверо ознакомились.

       После оглашения состава суда очередной вопрос к обвиняемым по поводу отводов. Отводов нет.

       Обвиняемые сидят молча, между собой не переговариваются. Всё, что можно, уже сказано. Говорить не о чем. Настала пора защищаться каждому самостоятельно.

       Председательствующий громко, внятно, хорошо поставленным голосом, читает обвинительное заключение по делу подсудимого Павлова. Тишина, только голос председательствующего.

      Первый вопрос к бывшему командующему, понятно ли ему обвинение. А обвиняется он в измене!

      Павлов встаёт. Голос дрожит. Многое он передумал в заключении. И ужас теперь только перед одним – перед обвинением в измене. Всё что угодно, только не это. Измена – это смертная казнь…

      Думал ли он в те жуткие для него минуты хотя бы о тех 45 тысячах красноармейцев, командиров и политработников, которых казнил силами немцев в Бресте, казнил жестоко, казнил, запертых в стенах и принявших смерть в казармах, из которых под бомбами и снарядами выйти было практически невозможно? Вряд ли он думал о них. Он думал о себе, только о себе – вдруг простят, ну пусть снизят в должности, пусть пошлют командовать армией, даже корпусом или дивизией…

        Но, сейчас нужно быть собранным, твёрдым, уверенным в себе и в своей правоте, которая правотой по определению быть не может – сколько загублено жизней, кроме тех, что загублены в Бресте, сколько оставлено врагу совершенно исправной боевой техники, особенно ценнейшей – артиллерии, словно специально собранной на полигонах для проведения стрельб, сколько оставлено винтовок, боеприпасов, обмундирования, горючего… А ведь именно он разместил всё это, созданное самоотверженным трудом народа, созданное за годы, чтобы отдать за несколько часов.

       Говорит твёрдо:

       – Предъявленное мне обвинение понятно. Виновным себя в участии в антисоветском военном заговоре не признаю. Участником антисоветской заговорщической организации я никогда не был.

        Но так в чём же виноват-то? Почитай ведь Западного Особого военного округа нет. Он, превратившийся с началом войны в Западный фронт, практически растворился в полях и лесах Белоруссии, на местности, крайне сложной для наступательных действий и очень удобной для действий оборонительных. Ведь только две стрелковых и одна танковая дивизия, погибшие в Бресте, могли, используя местность – множество болот, озёр с узкими дефиле, остановить многократно превосходящего противника, создав в этих узких местах эшелонированную оборону. Не остановили. Не остановили, потому что перестали сами существовать.

       Но признавать хоть что-то надо, и он делает попытку выкрутиться. Брест. Одна из самых больных мест именно Брест. Ну никак не объяснить, никак не оправдать гибель 45 тысяч бойцов, командиров, политработников:

       – Я признаю себя виновным в том, что не успел проверить выполнение командующим четвёртой армией Коробковым моего приказа об эвакуации войск из Бреста. Ещё в начале июня месяца я отдал приказ о выводе частей из Бреста в лагеря. Коробков же моего приказа не выполнил, в результате чего три дивизии при выходе из города были разгромлены противником.

         Ну что же, в этом вопрос слово за самим Коробковым, который ёрзает на скамье подсудимых, всем своим видом демонстрируя неприятие того, что говорит его недавний начальник.

        Но ведь даже Брест – это цветочки. Ведь как ни крути, а на суде ещё фигурируют все документы, показывающие действительный, а не омерзительно извращённый Хрущёвым во второй половине пятидесятых. Протоколы допросов отразили директиву, изъятую из архивов Генерального штаба и многих других архивов. Директиву с требованием привести войска в боевую готовность и переданную ещё 18 июня, за четыре дня до нашествия.

       – Я признаю себя виновным в том, что директиву Генерального штаба РККА я понял по-своему и не ввел её в действие заранее, то есть до наступления противника. Я знал, что противник вот-вот выступит, но из Москвы меня уверили, что всё в порядке, и мне было приказано быть спокойным и не паниковать. Фамилию, кто мне это говорил, назвать не могу.

      Вот так, словно «чья-то баба сказала», да и только. В те минуты Павлов, конечно, не вспомнил о том, как в присутствии Голованова сам уверял Сталина, с которым говорил по телефону, что на границах всё спокойно, и подготовка к нападению только слухи. В те минуты он ещё не знал, что будет с ним и тем более не мог знать, что пройдут годы и Голованов расскажет о том, как Павлов убеждал Сталина в спокойствии на границах и в том, что ни о каком нашествии речи быть не может, убеждал даже не за сутки, а за полсуток до начала вторжения.

       Заседание продолжается. Павлов меняет показания, просит не верить тем, что дал несколько часов назад, а верить тем, что дал во время предварительного следствия 7 июля.

       Председательствующий изменяет направленность вопросов – теперь речь идёт об участии в заговоре, именно о том, чего более всего боится Павлов.

       Показания, который он дал 21 июля 1941 года особенно опасны для него, а председательствующий хочет уточнить:

       – Вот двадцать первого июля вы говорили: «Впервые о целях и задачах заговора я узнал, еще будучи в Испании в тысяча девятьсот тридцать седьмом году от Мерецкова».

       Павлову не известно, что с Мерецковым, где он. Ему не известно, что Мерецков в заключении. Он отвечает:

        – Будучи в Испании, я имел одну беседу с Мерецковым, во время которой Мерецков мне говорил: «Вот наберёмся опыта в этой войне и этот опыт перенесём в свои войска». Тогда же из парижских газет я узнал об антисоветском военном заговоре, существовавшем в РККА.

      Однако председательствующий напоминает, что всего несколько часов Павлов признался в своей вражеской деятельности.

        Павлов снова пытается отказаться от своих слов:

        – Антисоветской деятельностью я никогда не занимался. Показания о своем участии в антисоветском военном заговоре я дал, будучи в невменяемом состоянии.

        – Но ведь вы заявляли, – парирует председательствующий, взяв со стола документ читает: – «Цели и задачи заговора, которые мне изложил Мерецков, сводились к тому, чтобы произвести в армии смену руководства, поставив во главе армии угодных заговорщикам людей – Уборевича и Тухачевского».

         – Такой разговор у вас с ним был?

         Павлов спешит возразить:

         – Такого разговора у меня с ним не было.

         Председательствующий армвоенюрист Ульрих потребовал уточнения:

         – Какие разговоры вы имели с Мерецковым об антисоветском военном заговоре по возвращении из Испании?

        Ответ снова уводил от заданного направления:

        – По возвращении из Испании, в разговоре с Мерецковым о вскрытом заговоре в армии, я спросил у него, куда мы денем эту сволочь. Мерецков мне ответил: «Нам сейчас не до заговорщических дел. Наша работа запущена, и нам надо, засучив рукава, работать».

        – Но позвольте, – возразил Ульрих, – 21 июля вы говорили по этому поводу совершенно другое. Вот, – и он снова зачитал показания: – «По возвращении из Испании, в разговоре с Мерецковым по вопросам заговора, мы решили, в целях сохранения себя от провала, антисоветскую деятельность временно не проводить, уйти в глубокое подполье, проявляя себя по линии службы только с положительной стороны».

       И снова попытка вывернуться:

       – На предварительном следствии я говорил то, что и суду. Следователь же на основании этого записал иначе. Я подписал.

       – А как вы объясните свои следующие слова, сказанные не далее как вчера 21 июля: «Поддерживая всё время с Мерецковым постоянную связь, последний в неоднократных беседах со мной систематически высказывал свои пораженческие настроения, доказывал неизбежность поражения Красной Армии в предстоящей войне с немцами. С момента начала военных действий Германии на Западе Мерецков говорил, что сейчас немцам не до нас, но в случае нападения их на Советский Союз и победы германской армии хуже нам от этого не будет». Такой разговор у вас с Мерецковым был?

       Пришлось признать, но с оговоркой:

       – Да, такой разговор у меня с ним был. Этот разговор происходил у меня с ним в январе месяце тысяча девятьсот сорокового года в Райволе.

       – Кому это «нам хуже не будет»?

       Павлов помялся. Что тут ответить:

       – Я понял его, что мне и ему.

       – Вы соглашались с ним? – спросил Ульрих.

       – Я не возражал ему, так как этот разговор происходил во время выпивки, – нашёлся Павлов и признал: – В этом я виноват.

        Следующий вопрос снова поставил в трудное положение:

         – Вы докладывали кому-либо об этом разговоре?

          – Нет, и в этом я также виноват.

          Ульрих коснулся испанских событий:

          – Мерецков вам говорил о том, что Штерн являлся участником заговора?

          Павлов не мог не понять, что следствие очень хорошо информировано и о его деятельности в Испании. Попытался и здесь выйти сухим из воды, хотя сделать это сложно:

         – Нет, не говорил. На предварительном следствии я назвал Штерна участником заговора только лишь потому, что он во время Гвадалахарского сражения отдал преступное приказание об отходе частей из Гвадалахары. На основании этого я сделал вывод, что он участник заговора.

         Это сражение проходило с 8 по 23 марта 1937 года и осталось в истории Испанской Гражданской войны, как Гвадалахарская операция.

          Но Ульрих не стал развивать испанскую теме и заговорил о вредительстве, в котором Павлов вынужден был признаться во время следствия.

         – Вы дали такие показания, – напомнил он и снова зачитал протокол допроса: – «Для того, чтобы обмануть партию и правительство, мне известно точно, что Генеральным штабом план заказов на военное время по танкам, автомобилям и тракторам был завышен раз в десять. Генеральный штаб обосновывал это завышение наличием мощностей, в то время как фактически мощности, которые могла бы дать промышленность, были значительно ниже… Этим планом Мерецков имел намерение на военное время запутать все расчёты по поставкам в армию танков, тракторов и автомобилей».

       – Эти показания вы подтверждаете?

       – В основном да. Такой план был. В нём была написана такая чушь. На основании этого я и пришёл к выводу, что план заказов на военное время был составлен с целью обмана партии и правительства.

        Выслушав ответ Павлова, Ульрих напомнил о том, что тот признался в личной предательской деятельности по подрыву обороноспособности Красной Армии, в частности о дезорганизации связи в округе. И заключил вопросом:

        – Вы подтверждаете эти показания?

        Павлов заговорил торопливо:

        – Данные показания я не подтверждаю. Вообще командующий связью не руководит. Организацией связи в армии руководит начальник штаба, а не командующий. Этот пункт, что я сознательно не руководил организаций связи в армии, я записал для того, чтобы скорее предстать перед пролетарским судом.

       Ух ты, ну прямо совесть проснулась. Пролетарского суда захотел, забыв видно, что все эти заговоры преследовали в качестве одной из целей ликвидацию всякой, впрочем, так ещё окончательно и не завоёванной, хотя и декларированной, гегемонии пролетариата.

       Попытался Павел снять с себя вину за разоружение укрепрайонов на старой границе до того, как были завершено строительство оборонительных сооружений на новой государственной границе 1939 года:

       – Мои показания и в отношении УРов, что я якобы сознательно не ставил вопрос о приведении их в боеготовность, также не отвечают действительности. Подчиненные мне укрепленные районы были в лучшем состоянии, чем в других местах, что может подтвердить народный комиссар обороны СССР.

       Но тут уже Ульрих привёл показания бывшего начальника штаба округа Климовских, который высказал иное мнение: «Работы по строительству укрепленных районов проходили чрезвычайно медленно. К началу военных действий из 600 огневых точек было вооружено 189 и то не полностью оборудованы»

      Нет, и в этом Павлов не хотел быть виновным:

      – Климовских говорит совершенно верно. Об этом я докладывал Центральному Комитету.

       – Когда же докладывали?

       – В мае тысяча девятьсот сорок первого года!

       Уж куду более современен доклад? В мае! За месяц до нашествия? Что можно сделать за месяц? Можно было и доложить без риска, что укрепрайоны будут приведены в полную готовность.

        Ульрих напомнил:

        – О боеготовности укрепленных районов вы сами на предварительном следствии показали: «Я сознательно не ставил резко вопроса о приведении в боеготовность укрепленных районов, в результате УРы были небоеспособны, а УРовские войска даже по плану мая месяца не были развернуты».

 

      И снова попытка уйти от обвинения в измене:

      – Эти показания я подтверждаю, только прошу вычеркнуть из них слово «сознательно».

      Ульрих покачал головой. Что уж там отрицать сознательное вредительство. И снова зачитал показания, данные Павловым накануне: «Будучи озлоблен тем обстоятельством, что многие ранее близкие мне командиры Красной Армии были арестованы и осуждены, я избрал самый верный способ мести – организацию поражения Красной Армии в войне с Германией».

          И далее: «Я частично успел сделать то, что в свое время не удалось Тухачевскому и Уборевичу, то есть открыть фронт немцам».

         Ко моменту суда уже было точно известно, что Павлов оставил открытыми свыше ста километров фронта. Эту полосу прикрывали лишь пограничные заставы, которые стояли насмерть и держались столько, сколько могли держаться, пока не погибли все до единого пограничники.

         Павлов поспешил и здесь отбить обвинение:

         – Никакого озлобления у меня никогда не было. У меня не было основания быть озлобленным. Я был Героем Советского Союза. С прошлой верхушкой в армии я связан не был. На предварительном следствии меня в течение пятнадцати дней допрашивали о заговоре. Я хотел скорее предстать перед судом и ему доложить о действительных поражениях армии. Поэтому я писал и о злобе и называл себя тем, кем я никогда не был.

           – Но как же быть с показаниями от одиннадцатого июля?

           – Это также вынужденные показания.

           – Вынужденные? Читаю: «...Основной причиной поражения на Западном фронте является моя предательская работа как участника заговорщической организации, хотя этому в значительной мере способствовали и другие объективные условия, о которых я показал на допросе девятого июля».

 

        – Всё это записано неверно. Это мои вынужденные показания. И девятого июля записано неверно. В тот день я чувствовал себя хуже, чем вчера, двадцать первого июля.

         Тем не менее, Ульрих напомнил то, что Павлов говорил 9 июля: «В отношении авиации. Я целиком доверил на слово рассредоточение авиации по полевым аэродромам, а на аэродромах по отдельным самолетам, не проверил правильность доклада командующего ВВС Копца и его заместителя Таюрского. Допустил преступную ошибку, что авиацию разместили на полевых аэродромах ближе к границе, на аэродромах, предназначенных для занятий на случай нашего наступления, но никак не обороны».

         – Эти показания вы подтверждаете?

          – Это совершенно правильно. В начале военных действий Копец и Таюрский доложили мне, что приказ народного комиссара обороны СССР о сосредоточенном расположении авиации ими выполнен. Но я физически не мог проверить правильность их доклада. После первой бомбежки авиадивизия была разгромлена. Копец застрелился потому, что он трус.

       Что ж, Копец возразить уже не мог. Помнил ли Павлов как они с ним сделали облёт приграничных аэродромов и практически полностью нарушили боеготовность, где пилотов по домам распустив, где, разоружив самолёты, потому что вот именно в ночь на 22 июня возникла необходимость снять для профилактики боеприпасы и для ремонта пулемёты. Да ещё и горючее слить для немедленной просушки баков. Тут возразить было сложно. Что было то было, а потому Павлов попытался всё свалить на застрелившегося командующего авиацией округа.

      Несколько вопросов с разрешения председателя задали члены суда. Дивизионный военныйюрист Кандыбина задал вопрос, знал ли Павлов о сосредоточении германских войск на границе.

        Павлов признал:

       – Я своевременно знал, что немецкие войска подтягивались к нашей границе, и, согласно донесений нашей разведки, предполагал о возможном наступлении немецких войск. Несмотря на заверения из Москвы, что всё в порядке, я отдал приказ командующим привести войска в боевое состояние и занять все сооружения боевого типа.

        Это было явной ложью. Не Москва уверяла Павлова, что всё тихо и спокойно, а напротив, Павлов попытался убедить Сталина накануне вторжения, что немцы не собираются нападать.

        Он продолжал сочинять то, что опровергалось ужасающими фактами. На головы спящих бойцов и командиров посыпались бомбы и снаряды, а Павлов говорил:

        – Были розданы войскам патроны. Поэтому сказать, что мы не готовились, – нельзя. Свои показания, данные в начале предварительного следствия, в отношении командующего четвёртой армией Коробкова я полностью подтверждаю. После того как я отдал приказ командующим привести войска в боевое состояние, Коробков доложил мне, что его войска к бою готовы. На деле же оказалось, что при первом выстреле его войска разбежались. Состояние боеготовности четвёртой армии, находящейся в Бресте, я не проверял. Я поверил на слово Коробкову о готовности его частей к бою.

       Павлов, конечно, помнил, как удалил из округа, командовавшего 4-й армией генерал-майора Василия Ивановича Чуйкова, удалил за то, что тот буквально забросал требованиями вывести из Бреста и рассредоточить две стрелковые и одну танковые дивизии, представлявшие собою великолепную цель и для артиллерии, и для авиации немцев. Коробков оказался более покладистым. Он вообще не считал нужным вступать с ним в какие-либо споры.

       И вот своё получил от этого самого командующего. На вопрос члена суда

диввоенюриста Орлова о том, как он оценивает готовность округа к войне, Павлов ответил:

       – Я считаю, что все войска Западного фронта к войне были вполне подготовлены. И я бы не сказал, что война застала нас врасплох и неподготовленными. В период с двадцать второго по двадцать шестое июня, как в войсках, так и в руководстве паники не было, за исключением четвертой армии, в которой чувствовалась полная растерянность командования. При отходе на новые оборонительные позиции неорганизованности не было. Все знали, куда надо было отходить. К противовоздушной обороне столица Белоруссии Минск была подготовлена, кроме того, она охранялась четырьмя дивизиями.

        Но Орлов прекрасно владел информацией, ведь сообщения в Москву поступали в том числе и по партийным каналам. Вся необходимая информация была естественно предоставлена следствию. 

        Орлов задал прямой вопрос:

        – А чем объяснить, что 26 июня Минск был брошен на произвол судьбы?

        Павлов задумался. Действительно. Ответить сложно. Очень сложно. И снова попытался найти виновников:

        – Правительство выехало из Минска еще 24 июня.

        Орлов возмутился:

        – При чём здесь правительство? Вы же командующий фронтом.

        Снова вопрос, на который нет ответа – ответа, который бы помог Павлову. И всё же он ответил, хоть и противореча тому, что сказал до этого:

       – Да, я был командующим фронтом. Положение, в котором оказался Минск, говорит о том, что Минск полностью обороной обеспечен не был.

       Орлов не давал передышки:

        – Чем объяснить, что части не были обеспечены боеприпасами?

        – Боеприпасы были, кроме бронебойных. Последние находились от войсковых частей на расстоянии ста километров.

       Вот и до бездарного или даже преступного размещения складов добрались. Павлов, танкист с прошлом. Неужели он не понимал, что в войне с немцами бронебойные снаряды едва ли не самые главные. Ведь стратегия немцев – танковые клинья.

       А следующая фраза не могла не вызвать горькой иронии:

       – По обороне Минска мною были приняты все меры, вплоть до доклада правительству.

       Докладами по танкам! Разве что так.

       После этого председательствующий переключился на бывшего начальника штаба фронта Климовских. Снова вопросы, снова ответы. Павлову было что послушать.

      Климовских тоже пытался увернуться от измены и упорно заявлял:

      – Причина поражения заключается в том, что работники штаба фронта, в том числе и я, и командиры отдельных соединений преступно халатно относились к своим обязанностям как до начала военных действий, так и во время войны.

      А вот на вопрос о том, кто виновен в том, что к началу военных действий из 600 огневых точек было вооружено 189 и то не полностью, Коимовских прямо заявил:

       – За это несут ответственность: командующий войсками Павлов, пом. комвойсками по УРам Михайлин и в известной доле я несу ответственность, как начальник штаба.

      То есть он – лишь в известной доле, что не слишком понравилось Павлову, но, опять же в известной доле, Климовских был прав. Зато Климовских признал, что за неподготовленность связи, «за отсутствие самостоятельных линий и средств связи для общевойскового командования, ВВС и ПВО ответственность ложится на начальника связи фронта и на него самого.

       На вопрос же о сосредоточении врага на границах, снова переложил вину на Павлова:

      – Данными о сосредоточении врага мы располагали, но мы были дезинформированы Павловым, который уверял, что противник концентрирует легкие танки.

       Ну и далее опять о внезапности и так далее:

      – Первый удар противника по нашим войскам был настолько ошеломляющим, что он вызвал растерянность всего командного состава штаба фронта. В этом виновны: Павлов, как командующий фронтом, я — как начальник штаба фронта, начальник связи Григорьев, начальник артиллерии и другие командиры.

       А далее полное отрицание участия в антисоветской заговорщической организации.

       Но члены суда продолжали разбор именно предательской деятельности. Подсудимому сообщили показания Павлова на предварительном следствии:

      Тогда Павлов заявил:

      – Командир мехкорпуса Оборин больше занимался административными делами и ни в коей мере не боевой готовностью своего корпуса, в то время как корпус имел более четырёхсот пятидесяти танков. Оборин с началом военных действий потерял управление и был бит по частям. Предательской деятельностью считаю действия начальника штаба Сандалова и командующего четвёртой армией Коробкова.

      Снова о Коробкове! И вину Коробкова Климовских тоже подтвердил.

      Начальнику связи фронта был задан вопрос о причинах нарушения связи.

      Тот от части признал вину:

      – Виновным признаю себя в том, что после разрушения противником ряда узлов связи я не сумел их восстановить.

      В итоге подсудимый Григорьев заявил:

      – Война, начавшаяся двадцать второго июня, застала Западный особый военный округ врасплох. Мирное настроение, царившее все время в штабе, безусловно передавалось и в войска. Только этим «благодушием» можно объяснить тот факт, что авиация была немецким налётом застигнута на земле. Штабы армий находились на зимних квартирах и были разгромлены и, наконец, часть войск подвергалась бомбардировке на своих зимних квартирах.

       Ну а на вопрос о виновниках, прямо указал:

       – Виновны командующий — Павлов, начальник штаба — Климовских, член Военного совета Фоминых и другие. О том, что война близка, войска извещены не были. И после телеграммы начальника Генерального штаба от восемнадцатого июня войска округа не были приведены в боевую готовность.

       Это подтвердил и подсудимый Коробков, бывший командующий 4-й армией.

       – Виновным себя не признаю. Я могу признать себя виновным только лишь в том, что не мог определить точного начала военных действий. Приказ народного комиссара обороны мы получили в четыре утра, когда противник начал нас бомбить.

      То есть он прямо заявил, что командующий округом директиву от 18 июня 1941 года по приведению войск в боевую готовность, от него, как, впрочем, и от других командующих армиями, скрыл.

      Не преминул напомнить, что в командование армией вступил лишь

6 апреля 1941 года, сменив генерал-майора Чуйкова. Ещё один камешек в огород Павлову. Чуйков был твёрд, обладал сильной волей и не давал покоя Павлову. Взять хотя бы вопрос о дивизиях в Бресте. Без командующего войсками округа такой вопрос решить было невозможно, ведь для того, чтобы передислоцировать войсковые соединения, необходимо выбрать и согласовать с руководством республики и областей это размещение.

      Опроверг Коробков и заявления Павлова о растерянности в армии, о потере связи с дивизиями, причём подчеркнул, что Павлов ни разу – пока был при исполнении высокой должности командующего – не был у него в армии и не мог знать, как обстоят дела.

        Ульрих напомнил о гибели трёх дивизий в Бресте.

        – Подсудимый Павлов утверждает, что вы не выполнили его приказ о заблаговременном выводе соединений из Бреста. 

       Коробков заявил твёрдо:

       – Приказ о выводе частей из Бреста никем не отдавался. Я лично такого приказа не видел.

       Ульрих предоставил слово Павлову. Тат заявил:

       – В июне месяце по моему приказу был направлен командир двадцать восьмого стрелкового корпуса Попов с заданием к пятнадцатому июня все войска эвакуировать из Бреста в лагеря.

       Коробков снова возразил:

        – Я об этом не знал. Значит, Попова надо привлекать к уголовной ответственности за то, что он не выполнил приказа командующего.

 

         – Ну что же, – заявил председательствующий, – подсудимые, отвечая на поставленные им вопросы, ничем существенным судебное следствие не дополнили, а потому заседания объявляю законченным. Предоставляется последнее слово. Подсудимый Павлов, слушаем вас.

       Услышав сообщение об окончании заседания, Павлов побледнел, а когда ему предоставили слово, поспешно, словно боясь, что его не выслушают полностью, что не дадут высказаться, не дадут убедить в том, что он не предатель, а убедить в том было необходимо, поскольку, как ему казалось, именно обвинение в измене для него смертельно. Он всё ещё надеялся на чудо, надеялся на то, что его пошлют на фронт искупить вину. В эти минуты он, наверное, готов был пойти на фронт в любой должности.

         Начал с просьбы, даже требования, хотя в его положение требование, мягко говоря, не совсем уместно:

         – Я прошу исключить из моих показаний вражескую деятельность, так как таковой я не занимался. Причиной поражения частей Западного фронта являлось то, что записано в моих показаниях от седьмого июля, и то, что стрелковые дивизии в настоящее время являются недостаточными в борьбе с крупными танковыми частями противника. Количество пехотных дивизий не обеспечит победы над врагом. Надо немедленно организовывать новые противотанковые дивизии с новой материальной частью, которые и обеспечат победу. Коробков удара трех механизированных дивизий противника выдержать не мог, так как ему было нечем бороться с ними.

       Он старался увести суд от того самого страшного, что висело над ним дамокловым мечом – причём в данном случае оснащённость дивизий армии Коробкова, если целых три дивизии даже не вышли на оборонительные рубежи, а практически полностью погибли в стенах крепости.

        Он запоздало бил себя грудь, заявляя:

        – Я не смог правильно организовать управление войсками за отсутствием достаточной связи. Я должен был потребовать радистов из Москвы, но этого не сделал.

         Да ведь дело не только в количестве радиостанций, дело ещё и в том, что даже проводные линии связи были нарушены не только бомбами, но и многочисленными диверсионными группами. А тут ведь тоже не на кого свалить вину – органы контрразведки, именуемые в ту пору особыми отделами, находились в подчинении военного командования, то есть и его, Павлова, в том числе. И это прекрасно понимали и председательствующий, и члены суда. Лишь 17 июля 1941 года на основании постановления ГКО 3-е Управление НКО и подчиненные ему отделы были выведены из подчинения военных и возвращены в состав НКВД СССР

       Нечего было заявить Павлову, кроме самых общих слов и по поводу укреплённых районов.

       – Я организовал всё зависящее от меня. Но должен сказать, что выполнение мероприятий правительства было замедленно.

         Как, почему, кем? Сам, понял, что неубедительно и поспешное прибавил:

        – Я прошу доложить нашему правительству, что в Западном особом фронте измены и предательства не было. Все работали с большим напряжением. Мы в данное время сидим на скамье подсудимых не потому, что совершили преступления в период военных действий, а потому, что недостаточно готовились в мирное время к этой войне.

       Вот так. Правительство уже стало нашим. А ведь ещё недавно соглашался с Мерецковым, что при немцах хуже не будет.

       Ничего нового и путного не сказал и Климовских. Он старательно отрицал измену, а закончил просьбой:

       – Я прошу дать мне возможность искупить свою вину перед Родиной, и я все силы отдам на благо Родины.

       Если бы он отдал все эти силы перед войной, сколько бы жизней советских бойцов и командиров было бы сохранено!

       Бывший начальник связи штаба Западного фронта Григорьев снова говорил о том, что враг в нарушении виноват в нарушении связи – он ведь

нанес решительный удар и нарушил как телеграфную, так и телефонную связь. И тоже напирал на то, что не был предателем:

       – Я никогда не был преступником перед Советским Союзом. Я честно старался исполнять свой долг, но не мог его выполнить, ибо в моём распоряжении не было частей. Части не были своевременно отмобилизованы, не были своевременно отмобилизованы войска связи Генштаба. Если только мне будет дана возможность, я готов работать в любой должности на благо родины.

       Бывший командующий 4-й армией Коробков заявил о том, что армии, по существу, у него не было.

       – Четвёртая армия состояла из четырёх дивизий и вновь сформированного корпуса. Мои дивизии были растянуты на расстоянии 150 км. Сдержать наступление 3-х мехдивизий противника я не мог, так как мои силы были незначительными и пополнение ко мне не поступало.

       И он сделал попытку откреститься от Бреста, где никак уж не были дивизии растянуты на 150 километров. А две из них – стрелковые –

располагались на фронте, шириною в западные бастионы Брестской крепости.

        И снова о внезапности и силе удара:

        – Первые два дня начала военных действий моим частям двигаться нельзя было из-за огромного количества самолетов противника. Буквально каждая наша автомашина расстреливалась противником. Силы были неравные. Враг превосходил нас во всех отношениях.

       И опять просьба о пощаде, просьба дать вот теперь, после всего что произошло, исправить ошибки. А что же раньше?

       А время неумолимо текло, а стрелки часов приближались к рубежу, который стал роковым для сотен тысяч бойцов, командиров и политработников округа, оставшихся на полях сражений или попавших в плен. Теперь оно неумолимо приближалось к роковому рубежу для виновников трагедии.

       Суд, как это и положено, удалился на совещание.

       Часы показали 3 часа 20 минут, когда Ульрих, Орлов и Кандыбин вернулись в зал и прозвучала команда:

       – Встать! Суд идёт!

 

        Жёстко и грозно прозвучали слова Ульриха, они не просто звучали, они гудели, отражаясь во всех уголках пустынного зала – ведь на заседании присутствовали лишь председательствующий, два члена суда, секретарь, четверо подсудимых и конвой.

      – Приговор Военной коллегии Верховного суда Союза СССР. Двадцать второго июля тысяча девятьсот сорок первого года!

        Именем Союза Советских Социалистических Республик Военная Коллегия Верховного Суда Союза ССР в составе: председательствующего – армвоенюриста Ульриха, членов – диввоенюристов Орлова и Кандыбина, при секретаре военном юристе Мазуре в закрытом судебном заседании в городе Москве двадцать второго июля тысяча девятьсот сорок первого года рассмотрела дело по обвинению:

       Павлова Дмитрия Григорьевича, тысяча восемьсот девяносто седьмого года рождения, бывшего командующего Западным фронтом, генерала армии;

       Климовских Владимира Ефимовича, тысяча восемьсот девяноста пятого года рождения, бывшего начальника штаба Западного фронта, генерал-майора;

        Григорьева Андрея Терентьевича, тысяча восемьсот восемьдесят девятого года рождения, бывшего начальника связи Западного фронта, генерал-майора;

       Коробкова Александра Андреевича, тысяча восемьсот девяносто седьмого года рождения, бывшего командующего четвёртой армией, генерал- майора, – в преступлениях, предусмотренных…»

       Далее Ульрих назвал статьи ст. ст. 193–17/6 и 193–20/6 УК РСФСР…

       И продолжил зачитывать приговор:

       – Предварительным и судебным следствием установлено, что подсудимые Павлов и Климовских, будучи первый – командующим войсками Западного фронта, а второй – начальником штаба того же фронта, в период начала военных действий германских войск против Союза Советских Социалистических Республик проявили трусость, бездействие власти, нераспорядительность, допустили развал управления войсками, сдачу оружия противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций частями Красной Армии, тем самым дезорганизовали оборону страну и создали возможность противнику прорвать фронт Красной Армии.

Обвиняемый Григорьев, являясь начальником связи Западного фронта и располагая возможностями к налаживанию боеспособной связи штаба фронта с действующими воинскими соединениями, проявил паникерство, преступное бездействие в части обеспечения организации работы связи фронта, в результате чего с первых дней военных действий было нарушено управление войсками и нормальное взаимодействие воинских соединений, а связь фактически была выведена из строя;

        Обвиняемый Коробков, занимая должность командующего четвёртой армией; проявил трусость, малодушие и преступное бездействие в возложенных на него обязанностях, в результате чего вверенные ему вооруженные силы понесли большие потери и были дезорганизованы.

Таким образом, обвиняемые Павлов, Климовских, Григорьев и Коробков вследствие своей трусости, бездействия и паникерства нанесли серьёзный ущерб Рабоче-Крестьянской Красной Армии, создали возможность прорыва фронта противником в одном из главных направлений и тем самым совершили преступления, предусмотренные…»

       И снова прозвучали уже названные статьи…

        Возможно, в этот момент у заговорщиков отлегло от сердца. Нет, не измене, не предательство – то есть прислушались, поверили, значит и просьбу искупить вину услышали?

        А председательствующий перешёл к главному для них, и они замерли в тревожном ожидании, хотя и с надеждами…

        – Исходя из изложенного и руководствуясь статьями 319 и 320 УПК РСФСР, Военная Коллегия Верховного Суда СССР

Приговорила…»

       Вот он момент истины, вот сейчас объявят о лишении должностей, о снижении в званиях и на фронт! На фронт! Что думали они, ещё минуту назад обвиняемые, которые уже в следующие минуты, не – даже секунды станут уже осуждённым судом. К чему осуждёнными?

       А голос председательствующего наполнился торжественными нотками…

       – Павлова Дмитрия Григорьевича, Климовских Владимира Ефимовича, Григорьева Андрея Терентьевича и Коробкова Александра Андреевича лишить военных званий: Павлова — «генерал армии», а остальных троих военного звания «генерал-майор».

        Мгновение, но мгновение на таком жизненном рубеже может позволить подумать о том – ну что же, пусть, пусть. Пусть не генералами, но на фронт, или пусть даже в лагерь, только бы…

        Но председатель обрушил убийственные слова! Слова, которые, наверное, разверзли небеса для этих четверых, как разверзли небеса германские бомбы унёсшие в первые мгновения войны тысячи, тысячи и тысячи их подчинённых, а заодно мирных граждан…

       – и подвергнуть всех четырёх высшей мере наказания – расстрелу с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества.

       На основании статьи тридцать третей УК РСФСР возбудить ходатайство перед Президиумом Верховного Совета СССР о лишении осуждённого Павлова звания Героя Советского Союза, трёх орденов Ленина, двух орденов «Красная Звезда», юбилейной медали в ознаменование «20-летия РККА» и осужденных Климовских и Коробкова орденов «Красное Знамя» и юбилейных медалей «20-летие РККА».

        Приговор окончательный и кассационному обжалованию не подлежит.

        Председательствующий В. Ульрих. Члены А. Орлов и Д. Кандыбин».

 

      Оглашение приговора продолжалось около пяти минут. В 3 часа 25 минут оно закончилось. За пять минут до того, как, судя по многочисленным документам и воспоминаниям, германская авиация поднялась в воздух, чтобы пересечь границы СССР, обозначив тем самым начало нашествия.

       Генералы, теперь уже бывшие, замерли в оцепенении. Они понимали, что с ними не шутки шутят, что следствие, продолжавшееся для одних две недели, для других – несколько меньше, не сулит ничего хорошего, но продолжали надеяться до самого последнего мгновения, что не разделят участь к тому времени уже не тысяч, а сотен тысяч павших в боях на Западном фронте. Вспомнил ли о них Павлов? Вспомнил ли о том, как ровно месяц назад гибли под бомбами бойцы и командиры двух стрелковых и одной танковой дивизий, переставших существовать уже в первые часы войны?

         Не учёл, не потребовал, не доложил, не проверил, не настоял… Какие-то всё не командирские фразы звучали на следствии. А за этими фразами – сотни тысяч похоронок – если, конечно, было кому и о ком писать эти похоронки на погибших в Брестской крепости. А за ними – этими фразами, стон и плачь в сотнях тысяч советских семей. Много будет слёз, много горя впереди. Но этого первого удара могло не быть. Во всяком случае, он мог затронуть никак не сотни тысяч семей, если бы гражданин Павлов, стоящий сейчас у скамьи подсудимых своевременно учёл, потребовал, доложил, проверил, настоял… Точнее, если бы он захотел учесть, потребовать, проверить, настоять, если хотя бы не скрыл от подчинённых директиву от 18 июня 1941 года о приведении войск в боевую готовность, а направил её в войска, всё было бы иначе. Нет, не могло бы быть, а именно было иначе. Тому свидетельством массовый героизм советских бойцов, командиров и политработников, которые, не имея связи с командованием, не получая никаких приказов и распоряжений, стояли на смерть. Если бы он выполнил требования этой директивы, подобно тому, как это сделали командующие Прибалтийским Особым и Одесским военными округами, война началась иначе. Сокрытие директивы не только напрасно погубило сотни тысяч воинов округа, но и стало роковым для тысяч пограничников, которые, выполнив свои боевые задачи, должны были дождаться поддержки от войск и продолжать выполнение уже новых задач, не менее важных и ответственных, ибо тылы фронтов кишели диверсантами, наносящими колоссальный вред, нападавшими на штабы, на командиров и политработников.

       Пограничники, которые несли службы в полосе ответственности Западного Особого военного округа, были преданы Павловым так же, как преданы и воины округа…

       И вот теперь прозвучал жёсткий договор, именно жёсткий, а не жестокий, ибо жестокостью была смерть бойцов и командиров стрелковых дивизий, заживо сгоревших или умерших мучительной смертью под развалинами бастионов.

        «Высшей мере, высшей мере, – стучало в висках, – обжалованию не подлежит, обжалованию не подлежит».

        А конвоиры уже получили приказ вывести приговорённых из зала. Они выходили в растерянности. Надежды? Быть может, они ещё теплились… Это не было никаких надежд на спасение у воинов, оказавшихся в ловушке бастионов, сгоравших прямо там, в помещениях с засыпанными выходами или задыхавшихся в пустотах под обломками.

         Приговорённых посадили в машину. Никто ничего не объяснял, никто ничего не говорил. Их просто вывезли на знаменитый впоследствии так называемый Бутовский полигон, где именно 22 июля, ровно через месяц после начала трагедии Западного фронта, был подведён этой трагедии первый итог.

          Они так и не узнали, почему им не вменили в вину измену Родине, а применили в столь суровом варианте статьи, предполагающие наказание за трусость и прочие грехи, перечисленные в приговоре.

         Это было решено в Кремле. 19 июля Сталин, не имея возможности более доверять отражение нашествия тем, кто допустил катастрофические неудачи, стал во главе русского воинства в качестве народного комиссара обороны.

          Когда принесли материалы дела Павлова и его подчинённых, он, прочитав выводы и заключения, долго ходил по кабинеты, а потом сказал твёрдо:

        – Нет, так не пойдёт. Стать переквалифицировать. Измена!? Мне докладывают, что и так уже в войсках говорят о предательстве генералов! Нет. В войсках должны знать, что эти бывшие генералы проявили трусость, малодушие и преступное бездействие, что и привело к трагедии Западного фронта.

        И после небольшой паузы, прибавил:

        – Командирам подразделений, частей, соединений, командующим объединений придётся отдавать много приказов, которые могут показаться, на первый взгляд, даже преступными, хотя будут необходимыми. Не надо давать почву для размышлений. Приказ командира должен быть законом… Ну а коли командир будет не прав, мы его сами поправим. На то у нас достаточно возможностей. Всё! Заканчивайте это дело!

 

На Берлин!

 

       25 июля Берия доложил Сталину, что Судоплатов приступил к порученной ему операции по доведению до заправил рейха данных о возможно применении химического и бактериологического оружия против Германии, в случае использования такового оружия гитлеровцами на фронте.

       А вскоре генерал Лавров прибыл к Сталину, чтобы доложить о реакции окружения Гитлера на обещание залить Германию отравляющими веществами, в случае применения таковых на советско-германском фронте.

        – И что же они по этому поводу думают?

        – Посмеиваются, товарищ Сталин, мол прикрыть свои войска советы не могут, применить обычные бомбы по наступающим не могут, а на Берлин замахнулись…

       Сталин усмехнулся:

        – Посмеиваются, говорите… Ну что ж, пусть так, но смеётся тот, кто смеётся последним!

        26 июля в кабинет Сталина прибыли нарком Военно-морского флота СССР адмирал Кузнецов и командующий военно-воздушными силами ВМФ генерал-лейтенант Жаворонков.

         Истинную причину, которая побудила к этому вызову и постановке боевой задачи особой важности он не назвал. Всё, что относилось к операции, начатой Судоплатовым, касалось только участников этой операции – таковы непреложные правила разведки.

         Кузнецову и Жаворонкову Сталин сказал:

        – Немцы начали налёты на Москву! Как вы знаете, первый налёт произведён двадцать второго июля, второй – двадцать четвёртого июля! И сразу Геббельс объявил, что советская авиация разгромлена, а главнокомандующий люфтваффе Герман Геринг пообещал: «Ни одна бомба никогда не упадёт на столицу рейха». Так вот надо показать всему миру, что это ложь. Необходимо нанести бомбовые удары по военным объектам Берлина. – Сталин сделал паузу, чтобы дать осмыслить свои слова и прямо спросил: – Какие будут предложения?

        – Разрешите, товарищ Сталин? – начал Жаворонков.

        Сталин молча кивнул.

        Жаворонков продолжил:

        – Мы уже думали об этом. Очень бы хотелось наказать немцев. Налёты на Берлин можно произвести силами Военно-морской авиации Балтийского флота с аэродрома «Кагул» на острове Эзель. Это – самая западная на данный момент территория.

       – Но она же находится в тылу врага? Точнее, она находится западнее тех рубежей, которых немцы достигли на сухопутном театре военных действий.

       – Моонзундский архипелаг хорошо укреплён. Мы будем работать с его аэродромов по Берлину.

       – Когда можно произвести первый налёт? И какие силы вы собираетесь привлечь?

         Жаворонков доложил, что налёт будет произведён 1-м минно-торпедным авиационным полком 8-й авиабригады ВВС Балтийского флота под командованием полковника Преображенского. Для налёта можно «использовать дальние бомбардировщики ДБ-3, ДБ-ЗФ (Ил-4), а также новые ТБ-7 и Ер-2 ВВС и ВВС ВМФ, которые с учётом предельного радиуса действия могли достать до Берлина и вернуться обратно. Учитывая дальность полёта (около 900 км в одну сторону, 1765 км в обе стороны, из них над морем 1400 км) и мощную ПВО противника, успех операции был возможен лишь при выполнении нескольких условий: полёт необходимо было осуществлять на большой высоте, возвращаться назад по прямому курсу и иметь на борту лишь одну бомбу весом 500 кг или две бомбы по 250 кг».

        – Маловато, – сказал Сталин и тут же прибавил: – Впрочем, нам важен политический эффект! Готовьте операцию. Приказ произвести бомбовый удар по Берлину и его военно-промышленным объектам получите завтра же. Командование операцией поручаю вам, товарищ Жаворонкову, ответственным за исход будете вы, товарищ назначен Кузнецов.

        27 июля соответствующий личный приказ Сталина был отдан.

        До командования и до непосредственных участников операции было доведено официально, что бомбардировка Берлина – ответ на воздушные налёты на Москву. Политическая составляющая крайне важна. Но не менее важно другое – заставить врага крепко задуматься, прежде чем решиться на применение химического и бактериологического оружия.