22 июня сорок первого. Кремль.

Москва, Кремль. 21 июня сорок первого!

                (начало в материалах "Май - июнь сорок первого" и "За неделю до начала войны"

        Утро последнего мирного дня выдалось в Москве солнечным, ясным. Сталин накануне, собственно, даже не накануне, а уже 21 июня, лёг спать в пять утра, и в Кремль прибыл около полудня. Едва зашёл в кабинет, поступил доклад 1-го заместителя начальника Генерального штаба по оперативным вопросам и устройству тыла генерал-лейтенанта Николая Фёдоровича Ватутина:

        – Товарищ Сталин, важное донесение от пограничников: немцы снимают заграждения на границе, убирают колючую проволоку!

       Сомнений более не оставалось: Германия готовится к нападению в самое ближайшее время. Остаются даже не дни, возможно, остаются часы.

        И всё же какие-то самые последние возможности для манёвра оставались. Прежде всего, нужно было навязать руководителям рейха диалог. Оттянуть, хотя бы ненадолго оттянуть агрессию.

        Руководствуясь этими соображениями, Сталин связался с Молотовым и поставил срочную задачу: поручить послу Советского Союза в Берлине Деканозову вручить рейхсминистру Риббентропу ноту протеста в связи с тем, что германская авиация за период с 19 апреля по 19 июня 180 раз нарушила воздушное пространство СССР. Также напоминалось, что 21 апреля уже заявлялся протест по поводу того, что подобные нарушения с 27 марта по 18 апреля были зафиксированы 80 раз.

       В ноте было изложено требование «принятия мер к прекращению нарушения советской границы германскими самолётами».

       Сталин понимал, что все эти заявления никакого значения для агрессора не имеют. Он преследовал лишь одну цель – добиться от рейха хоть какого-то ответа на советские послания. Тон ответа, его форма могли полностью высветить намерения германского руководства. Гитлер неуравновешен, эксцентричен. Он один мог внезапно изменить план и отказаться от агрессии. Во всяком случае, такого единственного шанса даже не из ста, а из тысячи, сбрасывать со счёта было нельзя. Сталин понимал, что вряд ли можно что-то сделать для предотвращения войны, а всё же пытаться надо. Он понимал, что германские войск отмобилизованы и развёрнуты по всей границе даже не предбоевые, а, возможно, и в боевые порядки. То есть, по первому сигналу они начнут атаку. Атаку, а не выдвижение и развёртывания. Подразделения, части, соединения – все построены согласно нормативам, предусмотренным уставами.

        Между тем, Молотов отдал распоряжение Деканозову и вскоре получил ответ. Деканозов сообщал, что в ведомстве Риббентропа заявили, будто рейхсминистр куда-то выехал и связаться с ним не удаётся. Ответ лживый и наглый. Разве может такое быть, чтобы с рейхсминистром нет связи, особенно в создавшейся международной обстановке.

        Выслушав Молотова, Сталин сказал:

        – Риббентроп уклоняется от приёма нашего посла не случайно. Ясно, что машина приведена в действие. И всё же пусть Деканозов продолжает требовать приёма!

        Сталин окинул мысленным взором всё, происходящее на сопредельной стороне. У него на столе были докладные генерала Захарова, облетевшего границу в полосе Западного Особого военного округа. Докладные подробны, они впечатляли.

         Там, где позволяла местность, передовые части и подразделения врага заняли исходное положение, чтобы подняться в атаку и начать наступление, там, где местность не позволяла, были построены в предбоевые порядки, чтобы, преодолев, скажем, лесной массив, развернуться уже на нашей территории. Вся эта махина уходила вглубь сопредельной стороны, делясь на первые и вторые эшелоны, что было хорошо видно с воздуха. На некоторых участках просматривалась широкая полоса боевой техники, готовой идти вперёд, на восток.

         Читателю легко представить себе всё это построение, если вспомнить часто публикуемые в советское время иллюстрации строевых смотров после окончания крупных учений. Танки, танки, танки, бронетранспортёры, орудия разных калибров… Всё построено в определённых порядках на обширных полях и лугах. И если всю эту армаду техники мысленно растащить по фронту и в глубину, увеличив интервалы и дистанции в соответствии с тактическими нормативами, предусмотренными для наступательного боя, она займёт по фронту площадь гораздо большую. И станет иллюстрацией того, что происходило на каком-то одном участке будущего фронта наступления.

         Вот так же гитлеровцы спустя два с небольшим года выстроили всю свою махину, предназначенную для наступления на Орловско-Курской дуге. И тогда был произведён упреждающий артиллерийский удар большой мощности. Но 21 июня никаких ударов быть не могло. К 21 июня гитлеровцы развернули боевые порядки, как говорится, в тепличных условиях.

        Вся эта огромная, мощная армада замерла перед броском.

        Но Сталин представил себе и свои войска, приведённые в боевую готовность по директиве, принятой под его нажимом, ещё 18 июня, войска, выведенные в районы сосредоточения и готовые немедленно занять оборонительные позиции. «Да, вовремя, очень вовремя, дана директива!» – подумал он, и даже представить себе не мог в эти минуты, что выполнены её требования, увы, далеко не всеми приграничными войсками.

 

        От мыслей отвлёк вошедший в кабинет Семён Михайлович Будённый. Старый боевой соратник ещё по гражданской войне, он мог в любое время зайти к вождю. Но 21 июня Сталин вызвал его для решения вопроса о важном назначении и потому что, как и многие в окружении Сталина, был взволнован.

        – Ехал сейчас по Москве. Радостная Москва. Впереди выходной. Сегодня короткий день. Москвичи весёлые, идут, улыбаются – и, заметив, что Сталин не весел и сосредоточен, спросил: – Что-то новое?

       Сталин ответил довольно резко:

       – Что может быть нового?! Немцы могут напасть на нас в ближайшие сутки. Они уже снимают заграждения на границе.

       – Значит расчищают путь для атаки! – сказал Будённый. – Это война?! – прибавил он, не то спрашивая, не то утверждая.

       – Война!

      Вскоре собрались все члены Политбюро. Сталин объявил:

      – Германия готовится к нападению на нас. Думаю, что настала пора организовать Южный фронт и назначить командный состав фронта.

      Никто не возражал.

      Секретарь ЦК КПСС Маленков делал записи.

      Сталин сказал несколько слов о необходимости создания глубокоэшелонированной обороны на случай войны и предложил назначить Будённого командующим группой войск армий резерва со штабом в Брянске.

       Важным утренним решением было следующее:

       «Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) об организации Южного фронта и назначениях командного состава

(Особая папка от 21 июня 1941 г.)

I

1. Организовать Южный фронт в составе двух армий с местопребыванием Военного Совета в Виннице.

2. Командующим Южного фронта назначить т. Тюленева, с оставлением за ним должности командующего МВО.

3. Членом Военного Совета Южфронта назначить т. Запорожца.

II

Ввиду откомандирования т. Запорожца членом Военного Совета Южного фронта, назначить т. Мехлиса начальником Главного Управления политической пропаганды Красной Армии, с сохранением за ним должности наркома госконтроля.

III

1. Назначить командующим армиями второй линии т. Будённого.

2. Членом Военного Совета армий второй линии назначить секретаря ЦК ВКП(б) т. Маленкова.

        Когда заседание завершилось, Сталин позвонил Щербакову и сообщил, что Германия нападёт на нас уже этой ночью. Коротко приказал:

       – Всем быть на рабочих местах!

       Всем – это означало не только руководству партийными и советскими организациями Москвы, но и в каждом районе города быть всем в эту ночь в своих кабинетах.

       Затем Сталин связался с наркомом обороны. Приказал:

       – Направьте генерала Мерецкова в качестве представителя Главного командования в Ленинградский военный округ. Он хорошо знает войска округа и может оказать действенную помощь. Пусть проявит бдительность. Сейчас важно распознать – нападение и война или провокация.

       Делались последние решительные приготовления, но, тем не менее, Сталин, по-прежнему ждал вестей из Берлина, а Деканозов молчал.       

       Молотов снова связался с ним. Посол сообщил:

       – Я звоню каждые полчаса. Отвечают предельно вежливо, но одно и то же, мол, сами ищем рейхсминистра, но его нигде нет.

        – Звоните, непрерывно звоните. Ваша встреча с Риббентропом очень важна! – напомнил Молотов.

        Через некоторое время Деканозов позвонил в Москву сам:

        – Чиновник министерства иностранных дел Германии отвечает односложно: с рейсминистром связаться не удаётся, но об обращении помнит и принимает все меры.

        Молотов передал суть сообщений Деканозова Сталину. Сталин резюмировал:

       – Вполне понятно, почему не хотят отвечать. Значит, отвечать нечего! Пусть Деканозов продолжает дозваниваться. И, пожалуй, пора поговорить с Шуленбургом?

       – Я вызову его в наркомат, – кивнул Молотов.

       Когда Молотов вышел, Сталин позвонил командующему войсками Московского военного округа генералу армии Ивану Владимировичу Тюленеву. Поинтересовался:

       – Товарищ Тюленев, как обстоит дело с противовоздушной обороной Москвы?

       Тюленев заверил, что оборона организована надёжно.

       Сталин выслушал внимательно и предупредил:

       – Учтите, положение неспокойное, и вам следует довести боевую готовность войска противовоздушной обороны Москвы до семидесяти пяти процентов!

      Частично боевая готовность уже была объявлена ещё 18 июня, когда было отдано распоряжение привести приграничные округа в полную боевую готовность. Но Москва далеко от границ, а потому воскам ПВО Москвы и объявили поначалу лишь частичную боевую готовность. Тюленев ответил:       

       – Прикажу своему помощнику по противовоздушной обороне генерал-майору Громадину в лагеря зенитную артиллерию не отправлять и привести её в полную боевую готовность.

        Затем Сталин позвонил 1-му секретарю ЦК компартии Украины Хрущёву.

        – Что нового?

        Хрущёв благодушествовал:

        – Всё спокойно. Киевляне готовятся к выходному.

        – Будьте начеку! – предупредил Сталин. – Немцы могут начать боевые действия уже завтра, двадцать второго июня.

        По тону ответов Сталин понял, что Хрущёв либо не верит, либо делает вид, что не верит в серьёзность обстановки.

         А почти в это же самое время, во второй половине дня 21 июня 1941 года командир 212-го полка дальнебомбардировочной авиации Голованов, лишь недавно, в феврале сорок первого, призванный после встречи со Сталиным, в военно-воздушные силы, был вызван к командующему Западным Особым военным округом генералу армии Павлову для решения вопроса о новом назначении. Зная, что Голованов находится на личном контроле у Сталина, Павлов позвонил Сталину, чтобы выяснить его мнение.

         Он успел сказать лишь о цели звонка. Сталин перебил и потребовал, чтобы Павлов доложил обстановку в округе и особенно на границе.

         – Вы знаете о подготовке Гитлера к нападению на нас? О сосредоточении крупных сил на границе?

       – Нет, товарищ Сталин, это неправда! Я только что вернулся с оборонительных рубежей. Никакого сосредоточения немецких войск на границе нет, а моя разведка работает хорошо. Я ещё раз проверю, но считаю это просто провокацией.

        – Я вас предупреждаю о бдительности, – оборвал Сталин. – Немцы могут напасть на нас уже в ближайшие сутки.

        – Товарищ Сталин, это провокационные слухи. На границе всё спокойно, – возразил Павлов.   

       Закончив разговор со Сталиным, Павлов сказал Голованову:

       – Не в духе хозяин! Какая-то сволочь пытается ему доказать, что немцы сосредоточивают войска на нашей границе…

       Сталин был несколько удивлён столь странными заявлениями Павлова, но ограничился лишь напоминанием о необходимости быть бдительным. Он полагал, что требования директивы выполнены точно и в срок. Ведь это приказ, а приказы в армии положено выполнять даже в том случае, если исполнитель с ними не согласен.

       День медленно клонился к вечеру, а ясности не было никакой. Деканозов молчал. Оставалось ожидать результатов встречи Молотова с Шуленбургом.

       Когда Молотов уже отправился на встречу с германским послом, на стол Сталину легли срочные разведданные. Агент «Курт» (настоящее имя Герхард Кегель), являвшийся заместителем начальника отдела экономики посольства Рейха в СССР в Москве, сообщил:

      «Посольство Рейха получило приказ уничтожить все секретные документы. Приказано всем сотрудникам посольства до утра 22 июня запаковать свои вещи и сдать их в посольство. Живущим вне посольства – переехать в посольство. Война начнётся сегодня ночью».

       Шуленбург прибыл в наркоман иностранных дел, и Молотов очень спокойно, сдержанно сказал ему:

       – Есть ряд указаний на то, что германское правительство недовольно советским правительством. Даже циркулируют слухи, что близится война между Германией и Советским Союзом. Они основаны на том факте, что до сих пор со стороны Германии ещё не было реакции на сообщение ТАСС от четырнадцатого июня; что оно даже не было опубликовано в Германии. Советское правительство не в состоянии понять причин недовольства Германии. Если причиной недовольства послужил югославский вопрос, то я уверен, что своими предыдущими заявлениями он уже прояснил его, к тому же он не слишком актуален. Я был бы признателен, если бы вы, господин посол, смогли объяснить, что привело к настоящему положению дел в германо-советских отношениях.

       Шуленбургу говорить было трудно. Трудно, потому что он был категорически против войны:

        – Не могу дать ответа на этот вопрос, поскольку я не располагаю относящейся к делу информацией, и, однако, передам ваше сообщение в Берлин.

        Посол раскланялся и вышел. Он торопился. Разговор для него с Молотовым был очень труден. Он ведь уже всё понял, понял, что войны не миновать, но всё же надеялся на чудо.

       Молотов прибыл к Сталину и рассказал о разговоре.

       – Деканозов по-прежнему молчит? – спросил Сталин.

       – Перед выездом из наркомата я связался с ним. Риббентроп явно скрывается от нашего посла.

       На девятнадцать часов Сталин вызвал к себе Тимошенко, Кузнецова, Воронцова, Берию, Вознесенского, Маленкова и Сафонова. Все семь человек вошли в кабинет в 19.05, предварительно собиравшись в приёмной.

         Среди всех выделялась стройная фигура военно-морской атташе при полпредстве СССР в Третьем рейхе капитана 1 ранга Михаила Александровича Воронцова. Совещание было вызвано именно его прибытием в Москву по распоряжению Сталина, переданному через наркома флота Кузнецова.

        Именно Воронцов сообщил о том, что Германия полностью готова к нападению на Советский и назвал день и час начала войны. Это донесение было направлено секретной телеграммой Сталину и Кузнецову. Сталин приказал Кузнецову вызвать Воронцова в Москву и вместе с ним прибыть в Кремль.

       Совещание началось с вопроса Сталина к Воронцову:

       – Так что вы хотите нам сообщить, товарищ Воронцов?

       – В Берлине всё дышит войной. Нападения надо ждать с часу на час!

       – Вы считаете, что Германия нападёт на нас сегодня ночью?

       – Так точно, товарищ Сталин. Я в этом убеждён!

       Сталин внимательно посмотрел на наркома обороны Тимошенко. Именно для него и начальника Генерального штаба Жукова было сделано это сообщение. После небольшой паузы, Сталин сообщил:

       – Немцы, не объявляя войны, могут напасть на нас завтра, то есть двадцать второго июня. Какие ещё экстренные меры нужно предпринять до рассвета!?

        Сталин говорил, скорее, утверждая, нежели спрашивая.

        Но нарком Тимошенко поспешил заявить с уверенностью:

        – Если немцы нападут, то мы их разобьём на границе, а затем на их территории.

         Сталин выслушал, внимательно посмотрел на Тимошенко и сказал:

         – Это несерьёзно.

         Затем он повернулся к Будённому и спросил:

          – А вы как думаете?

          – Полагаю, что враг достаточно сильный и разбить его будет не так просто, а потому надо отнестись к предстоящему со всею серьёзностью.

          Сталин резюмировал:

          – Ваши соображения правильные. Наркому и штабу необходимо дать указания округам. Вы знаете, что у нас сейчас делается на границе?

          – Не знаю, – ответил Будённый.

         Сталин, нахмурившись, спросил:

         – А почему вы не знаете?

         – Я ведаю тылом армии, а оперативными вопросами, вооружением ведают нарком и штаб, меня до этой работы не допускают.

         – Это глупо, почему вы не сказали раньше?

         – Полагал, что такая установка дана свыше. Не знал я и о том, что оказывается, нарком обороны делает оборонительную линию по всей новой границе, установленной после освободительного похода в тридцать девятом, и вывез всё вооружение из бывших укреплённых районов по старой границе…

       – Мне об этом не докладывали, – с возмущением сказал Сталин. – В чём дело, товарищ Тимошенко?

       – Для чего нам вооружение на старой границе? Оно нужно на новой. До старой границы немцы не дойдут мы их не пустим!

       Видно было, что Сталин не доволен таким шапкозакидательским ответом, но оставил его без своей оценки и велел срочно собрать членов политбюро.

 

       Когда часть участников совещания Сталин отпустил, в кабинете до 11 часов вечера остались Молотов, Берия и Воронцов, к которому было ещё немало вопросов.

       21 июня Сталин вызвал в Москву и военного атташе в Германии генерал-майора Василия Ивановича Тупикова, который также неоднократно сообщал о скором нападении. За ним был послан самолёт «Аэрофлота». В Москву вылетели поздно вечером

      Немцам уже не особенно пытались таиться, а потому был отдан приказ Люфтваффе сбить советский самолёт. Геринг поручил это истребительному авиаполку, который базировался в Польше.

      К счастью, над Польшей в тот вечер была облачность, к тому же самолёт потеряли из виду. И Тупиков благополучно прибыл в Москву за несколько часов до начала войны.

        Шла работа. Вознесенкий, Кузнецов и Тимошенко выходили, выполняли поручения Сталина, затем возвращались.

 

         Уже в начале июня Сталину стало ясно, что Тимошенко и Жуков ошибаются, полагая невозможным нападение Германии на СССР до разгрома Англии. Разгромом Англии пока и не пахло. Тогда к чему все эти неимоверные приготовления?

       На протяжении зимних и весенних месяцев сорок первого Тимошенко и Жуков убеждали Сталина в том, что война с Германией не начнётся до победы рейха над Англией. Не случайно Сталин устроил встречу военного руководства с военно-дипломатическими разведчиками, поскольку ему нужно было убедить Тимошенко и Жукова, что война вполне реальна и саботировать меры по подготовке к отражению просто смертельно опасно.

         Вызвал Сталин на совещание и начальника мобилизационно-планового отдела Комитета Обороны при СНК СССР Сафонова.

       Одним из вопросов было создание резервного фронта на удалении от границы.

       – Предлагаю образовать особый фронт, подчинив его непосредственно Ставке, которая будет создана в случае войны, и назначить Будённого командующим фронтом, а членом Военного совета фронта товарища Маленкова.

         Когда примерно в 22 часа военачальники покинули кабинет, Будённый попросил Тимошенко и Жукова выделить хорошего штабиста, который бы мог возгласить штаб фронта.

         – У нас такого нет! – ответил Тимошенко. – Все генералы заняты.

        Пришлось просить Будённому помощи у первого заместителя начальника Генерального штаба Василия Даниловича Соколовского, своего бывшего сослуживца Московскому военному округу.

       Около полуночи Сталин принял руководителей Москвы Щербакова и Пронина. Днём он уже сам побывал у них на Старой площади. Дал необходимые указания. Теперь вызвал к себе в кабинет. Сказал кратко, без предисловий:

       – По данным разведки и перебежчиков, немецкие войска намереваются сегодня ночью напасть на наши границы. Видимо, начинается война. Всё ли у вас готово в городской противовоздушной обороне? Доложите!

       В кабинете у Сталина руководители Москвы находились до 3 часов утра.

      

В ночь на 22 июня. Берлин

 

      Сталин, который привык работать до четырёх, а то и до пяти часов утра, в ту ночь спать не ложился вовсе. Об этом даже и подумать было некогда. Он продолжал через Молотова непрерывно связываться с Деканозовым, который требовал встречи с Риббентропом и неизменно получал отказы.

       Когда поступило сообщение о бомбардировке германской авиацией советских городов, Сталин сказал Молотову.

       – Всё. Теперь настало время прятаться от встречи с Риббентропом Деканозову. Передайте, если немцы проявят такую инициативу, а они проявят, от встречи уклоняться как можно дольше.

       В два часа ночи по берлинскому и в четыре часа по Московскому времени в советском посольстве раздался звонок из министерства иностранных дел рейха. Объявившийся Риббентроп срочно вызывал к себе советского посла. Стало ясно, что он спешит с объявлением войны, чтобы успеть хоть частично переложить вину на Советский Союз.

 

       Сталин прекрасно знал работы Карла фон Клаузевица, знал и то, что писал военный теоретик и начальном периоде войн:

        «Политика, к сожалению, неотделима от стратегии. Политика пользуется войной для достижения своих целей и имеет решающее влияние на ее начало и конец.

      В начальный период войны, в связи с массированными передвижениями войск по обе стороны границы, вызванными подготовкой к нападению или к обороне, а также в связи с неминуемыми провокациями или действиями, которые могут быть расценены как провокации, бывает очень трудно определить, кто является инициатором конфликта. В начальный период войны бывает часто очень трудно доказать, кто в действительности является агрессором, а кто – жертвой агрессии».

 

         Когда раздался звонок из рейхсминистерства, телефон взял секретарь посольства Валентин Бережков. Ещё совсем недавно он звонил сам по поручению посла Деканозова в министерство и слышал тот самый голос, который услышал вновь, голос, который сообщал, что не может найти Риббентропа. Теперь тот же голос, принадлежавший чиновнику министерства иностранных дел, заявил, что рейхсминистр Риббентроп просит советского посла господина Деканозова немедленно прибыть в министерство на Вильгельмштрассе.

      Бережков начал тянуть время. Вот, мол, посол ждал, ждал, но не дождался столь необходимой ему встречи с господином Риббентропом, а теперь лёг спать, ведь уже 3 часа ночи.

       Ответ категоричен:

       – Рейхсминистр ждёт и его личный автомобиль уже стоит у подъезда посольства.

       – Хорошо, я пойду будить посла.

      Вполне естественно будить никого не приходилось, поскольку Владимир Деканозов всю ночь был на ногах. Но собирался он сколь можно неспешно. Бережкова он взял в качестве переводчика. И всё же как ни тяни, а полчаса предельный срок. Вышли, сели в автомобиль.

       На этот раз Риббентроп проиграл. Уже весь мир знал о том, что более часа идёт война и германские самолёты бомбят советские города. Советская дипломатия сумела в этой сложной ситуации переиграть германскую. Никто не поверил в советскую угрозу, причём доказать её не удалось и впоследствии…

       Фашистская Германия была заклеймена как агрессор.

 

Начало

 

      Когда уже поступили доклады о том, что границы Советского Союза атакованы германскими войсками на всём протяжении от Баренцева до Чёрного моря, германский посол граф фон дер Шуленбург попросил Молотова принять его. Было примерно 5 утра, но посол прекрасно понимал, что в Кремле и Министерстве иностранных дел не спят. Для него война не была полной неожиданностью, но он был её противником и делал всё возможное, чтобы избежать столкновения.

       Сталин и Молотов прекрасно знали отношение Шуленбурга к военным замыслам третьего рейха против России.

       Послом в СССР Шуленбург был назначен в 1934 году, то есть уже после прихода к власти Гитлера. В 1933 году он выступил в НСДАП, однако через некоторое время изменил своё отношение к нацистам, но, разумеется, открыто этого не показывал, иначе бы его не назначили послом, а отправили в лагерь. Нацисты с противниками не церемонились в том числе и в своей стране.

        Сталин и Молотов помнили, что именно Шуленбург был одним из инициаторов Пакта о ненападении, заключённого в 1939 году, причём, в отличии от ближайшего окружения Гитлера не собиравшегося исполнять этот пакт заключённый      на годы, он как раз надеялся, что войны удастся избежать. Активно участвовал не только при подготовке и заключении пакта о ненападении от 23 августа 1939 года, но и при заключении договора о

о дружбе и границе от 28 сентября 1939 года.

        Личная секретная стратегическая разведка Сталина проникла и в германское посольство. Сталин знал, что Шуленбург не относится к дипломатам, фанатично преданным Гитлеру. Не было этого фанатизма и среди сотрудников посольства.

       Разведка докладывала о том, что Шуленбург на официальных нацистских мероприятиях произносил речи, написанные по его поручению партийным старостой, причём зачитывал их «со скучающим видом».

        Шуленбург регулярно докладывал в Берлин о могуществе СССР и нежелательности конфликта с ним.

        И вот в ночь на 22 июня он получил текст ноты об объявлении войны Советскому Союзу, получил, когда на советские города уже падали бомбы. Всё было сделано так, чтобы обеспечить максимальную внезапность.

       И вот посол зашёл в кабинет Наркома, в котором был всего несколько часов назад, и попросил разрешения прочесть ноту. Он явно показывал всем свои видом, что от себя говорить ничего не хочет.

       Молотов кивнул:

       – Читайте!

       Шуленбург стал читать, а советник германского посольства Густав Хильгер, переводил, причём Молотов и по голосу советника и по всему его виду понял, что он всей душой не согласен с тем, что переводит, как и его патрон с тем, что читает. По щекам Хильгера текли слёзы.

       Аудиенция была короткой. Молотов принял сообщение к сведению, Шуленбург, прежде чем откланяться, сказал:

       – Считаю решение Гитлера безумием!

       Больше не было не произнесено ни слова, пожали друг другу руки и Шуленбург с переводчиком вышли.

 

       Сталин полагал, что все распоряжения, переданные в войска, и особенно директива от 18 июня, исполняются в точности.

       И действительно, получив «телеграмму из Генштаба от 18 июня 1941 г.» о приведении вверенных им частей в полную боевую готовность, Одесский и Прибалтийский округа выполнили все требования.

        Командующий Западным Особым военным округом генерал армии Павлов и командующий Киевским особым военным округом генерал-полковник Кирпонос проигнорировали распоряжения Москвы.

        За неделю до начала войны они собрали большую часть тяжёлой артиллерии в нескольких учебных центрах-лагерях на так называемые плановые занятия. За неделю до начала войны! Они это сделали без приказа из Москвы, самостоятельно. Корпуса и дивизии остались без артиллерии.

      К началу эти самых плановых занятиях не были подвезены ни топливо, ни боеприпасы. Да и не было тягачей. Их предусмотрительно вывели подальше. Впоследствии все артиллерийские системы достались немцам, не сделав ни единого выстрела.

      Ни Павлов, ни Кирпонос даже после получения директив не вернули артиллерию в боевые порядки.

      19 июня 1941 года по распоряжению Сталина была дана Директива ГШ о «рассредоточении и маскировке всей авиации» и прочих частей западных округов с требованием достойно «встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников».

      В Западном Особом военном округе самолёты стояли на аэродромах ровными рядами без всякой маскировки.

      А между тем на мирные города, на военные городки, на военные объекты, на склады боеприпасов и вооружения уже падали бомбы, а на мирно спящих бойцов и командиров частей и соединений первого эшелона округа обрушились, кроме бомб, и тяжёлые снаряды германской артиллерии.

Тревога

 

       Ровно в час ночи 22 июня 1941 года в подразделениях стрелкового батальона прозвучали командами дежурных по ротам:

       – Рота! Подъём, тревога!

       Ожили казармы, наполнились стуком солдатских сапог, лязганьем разбираемого из пирамид оружия. Считанные минуты и роты построены перед казармами. Доклад? Нет, Теремрин, посмотрев на часы и отметив время, приказал:

        – Вперёд! Доклады жду в районе сбора.

        До района сбора расстояние приличное. И всё в пешем порядке, всё бегом.

        Теремрин легко вскочил на коня и поскакал вперёд, в выжидательный район. За ним едва поспевали замполит, начальник штаба и командир взвода связи.

        Район сбора – в лесу, на больших полянах. Там и построение поротно. Теремрин обошёл роты, выслушал доклады. Вот сейчас надо бы – если бы все, как прежде, в мирное время – поблагодарить за быстрый и организованный подъём и отдать распоряжение командирам рот вести подразделения в казарму. Теремрин поймал себя на том, что подумал – как в мирное время… А что же сейчас, сию минуту, разве не мирное? Но всем своим существом чувствовал он – уже, можно сказать, не мирное, ибо мирные часы истекают…

        И он действовал так, как действовал бы во время войны: ввёл командиров в обстановку командиров рот и отдал им боевой приказ, по которому ротам предстояло занять оборонительные позиции, заранее подготовленные и оборудованные.

       Вот этот момент он до тонкостей не оговаривал, а Рославлев умышленно не стал допытываться, что за оборону занять собирался Теремрин? Просто, обозначить в районе сбора? Это одно дело. И другое – вывести батальон в заранее подготовленный район обороны.

        Услышав приказ, замполит снова осторожно сказал:

        – Но это же учения? Это полевой выход!

        – Выполнять! – оставив без ответа реплику замполита, приказал Теремрин командирам рот.

        Обгоняя первую роту, услышал ропот красноармейцев, вот, мол, покоя не даёт, «академик». Слышал, что сразу приклеилась кличка – «академик», ну это потому, что военную академию окончил. Не так часто в ту пору таковое случалось, особенно в небольших сравнительно званиях.

        Прикинул по времени, сколько потребуется для занятия района обороны батальона. Ведь после этого уже придётся давать отбой – никуда не денешься. Полевой выход и учения по плану на следующей неделе.

        «А, может, напрасны тревоги? – подумал он. – Может, прав Кротов? Что это я!? Интуиция, интуиция…»

        В лесу было тихо. И гула с сопредельной стороны не слышно. Но вот во время выдвижения к району обороны он снова донёсся отчётливо и, как показалось, даже громче.

       Это уж потом классикой стало – «ровно в четыре часа» – а ведь дальняя бомбардировочная авиация начала свой смертоносный налёт на Минск, Киев и другие города гораздо раньше.

       Вот и район обороны. Ещё какие-то минуты и поступят доклады о готовности стрелковых рот к бою.

       И тут гул со стороны границы усилился, мало того, он исходил откуда-то сверху. Ещё несколько минут, и в уже просветлевшем небе – ведь стояла самая короткая ночь в году – показались стройные боевые порядки вражеской авиации. Это были громадные клинья, казалось, во всё небо. Они шли на восток и спокойно, нагло, самоуверенно пересекли государственную границу.

       И вместе команды: «Отбой. Отправить роты в расположение», которую надо было отдать с минуты на минуту, Теремрин приказал:

        – К бою! Всем занять укрытия! Соблюдать маскировку! Командирам рот доложить о готовности к бою.

        Но дальней бомбардировочной авиации были поставлены иные цели – обрушить смертоносный груз на мирно спящих советских людей, ошеломить, деморализовать. Никакой военной необходимости уничтожать целые жилые кварталы не было. Но какое дело гитлеровцам до этого. Их задача – тотальное уничтожение Советского Союза. И оно началось в эту самую короткую ночь сорок первого года.

        Прошли бомбардировщики и на некоторое время наступило как бы затишье. Нет, не тишина, потому что на западе по-прежнему гудели моторы, наступило затишье иного плана – не было пока видно врага.

        Все притихли. Потрясла, не могла не потрясти мощь плотным строй идущих в наш тыл бомбардировщиков. В тыл? Да, Теремрин впервые назвал то, что позади, то, что называется глубью страны, тылом.

        И вдруг мелькнула мысль, мысль, совершенно никакого не имеющая к тому, что происходило здесь, близ границы.

       «Боже мой, на мирные города, на спящих людей, которые уже составили какие-то планы на завтрашний светлый, солнечный воскресный день, обрушится смертоносный груз. Он оборвёт всё – мечты, планы, он оборвёт саму жизнь. И сколько людей – десятки, сотни, может тысячи – даже не узнают о начале войны, ибо они просто не проснутся в первый её день».

      Эти мысли промелькнули, но они застряли в памяти, чтобы когда-то вернуться, чтобы когда-то вновь взволновать воспоминаниями о том, что довелось пережить.

      Теремрин проводил взглядом этот огромный, в десятки, даже сотни тяжёлых бомбардировщиков строй, и вдруг до слёз стало обидно, что они летят, как на параде, что они с дерзкой наглостью пересекли границу его Отечества, даже не заботясь о прикрытии. Они шли, твёрдо зная, что их не встретят советские истребители, что они в небе советского государства в такой же полной безопасностью, как в своём небе.

      Он не знал, да и не скоро узнал, что так было не везде, он не знал, что в Севастополе эти наглые армады вражеских бомбардировщиков были встречены метким огнём корабельных средств противовоздушной обороны, что и среди наглых, жестоких, звероподобных нелюдей, сидевших за штурвалами бомбардировщиков, было совсем немало таковых, которые в отличии от погибших советских людей, не ведавших о начале войны, знали, что война началась и строили на неё свои мерзкие планы об участочках богатейшей русской земли, о трудолюбивых русских рабах, которых они полагали сделать рабами, вовсе не подозревая о невозможности такого действия, что среди этих подонков очень и очень много таких, которые зная о начале войны, никогда уже не узнают о том, каков исход этого грабительского бесчеловечного похода, организованного их бесноватым недочеловеком, которого они готовы неистово приветствовать днём и ночью: «Хайль!». Приветствовать за то, что он обещал им земли, обещал рабов, обещал богатства на русской земле.

        Теремрин стряхнул тяжесть своих несвоевременных мыслей и сосредоточил всё своё внимание на том, что происходило впереди. А там некоторое время всё ещё ничего не происходило.

         Проступала в предрассветной мгле дорога, ведущая к границе. По этой дороге можно было добраться в какие-то небольшие селения, находящиеся на нашей стороне, к пограничной заставе, к мостику через руку, ведущему на сопредельную сторону. За границей лежала раздавленная гитлеровцами Польша.

        И вдруг вся линия границы впереди загремела и загрохотала пулемётными очередями и ружейными залпами, послышали выстрелы пушек небольших калибров и гулких хлопки разрывов ручных гранат.

        В бой вступили пограничники.

        Всё это время с самого появления бомбардировщиков, старший политрук Кротов стоял рядом, в каком-то оцепенении. И вдруг, подойдя ближе к Теремрину, сказал очень тихо, но проникновенно:

       – Спасибо командир, за весь батальон спасибо.

       Теперь это было понятно ещё и потому, что в том направлении, где за лесом находился военный городок, невидимый отсюда, тоже прошли бомбардировщики, но уже фронтовые – в основном Юнкерсы, прошли ровными рядами и с диким свистом сирен стали падать на ту территорию, где находились казармы стрелкового батальона, да и всего полка – тоже.

       Теремрин занял своё место на командно-наблюдательном пункте. Занял спокойно, словно впереди был не первый, а уже привычный очередной бой. Коротко и ясно отдавал распоряжения. Связисты уже проложили телефонную связь. Радист устанавливал контакт со штабом полка. Слышалось:

       – Тополь, я – Берёза! Приём!

       Нужно ли было получать приказы? Какие уж теперь команды и приказы? Армады бомбардировщиков на нашу территорию – это уже не провокация! Это война! А на случай войны всё предусмотрено, всё продумано, всё определено. Всё, кроме одного. Решать можно было только за себя. А что можно решить за соседей?

Семьи – в тыл

 

       В это ж самое время в дивизионном городке уже всё было ясно. Война! Генерал-майор Овчаров получил приказ и без получения которого действовал бы совершенно так же: отбить атаки, но границу пока не переходить. Собственно, как бы это было возможно перейти границу.

       Дивизия вступала в войну под бомбами и снарядами, под нещадной бомбардировкой и артобстрелом военного городка, штаба, ведь все цели были разведаны и наверняка артиллерия уже знала точные координаты всех важнейших объектов. Дивизия – это ж целый небольшой город или солидный посёлок по числу людей. Это – махина.

         Первое, о чём удалось позаботиться, лишь на секунды отрываясь от командования, так это об отправке на железнодорожную станцию семей комсостава штаба, в первую очередь, конечно жён с детьми.

         Жена генерала – Александра Матвеевна – дочь полковника царской армии, погибшего в 1-ю мировую войну, женщина строгая, выдержанная, волевая, быстро собрала детей. Она-то как раз ехать не хотела, а вот дочь, Людмила, напротив, скорее рвалась в Москву, в институт, потому что знала, что её путь на фронт именно через институт, через 2-й Московский мединститут, который наверняка будет делать ускоренный выпуск и военного факультета и основного факультета лечебного.

         Автобус быстро заполнился. Овчаров подбежал попрощаться – если бы он знал, что с кем-то из членов семьи он прощается навсегда, а с кем-то совсем ненадолго.

         Людмила сказала:

         – По окончании буду проситься к тебе в медсанбат дивизии! Я же хирург!

         Жена заявила твёрдо:

         – Сына к бабушке и сразу к тебе!

         Овчаров даже не возражал, во-первых, потому что не до того было, а, во-вторых, потому что Александре Матвеевне возражать бесполезно. Кремень! Вся в отца, боевого офицера русской императорской армии.

         – Езжайте, езжайте! – махнул рукой водителю генерал. – Осторожно. Следите за небом.

         Автобус рванулся с места, а Овчаров поспешил к своей машине – штаб срочно переводился в заранее подготовленное место в полосе обороны дивизии, где уже были развернуты основной и запасной командные пункты. Вот, как будто бы всё готово, а настаёт час испытаний, и дел оказывается невпроворот.

 

        Автобус вырвался из военного городка. Дорога была пустынна. Ехали навстречу первым лучам солнца, ехали быстро. Надо было успеть на станцию, а там поезд до Минска, а от Минска до Москвы.

       В салоне тихо. Ведь все оставляли там, позади, где вот-вот грянет жестокий бой, родных и близких, самых близких и родных, оставляли, как казалось, в страшной опасности, полагая, что сами вырываются из этой опасности, из этой смертельной вьюги войны.

       Самолеты нет-нет да и появлялись в небе, но они проносились куда-то вдаль, на восток, имея какие-то конкретные боевые задачи и за одиноким автобусом никто гоняться не собирался. Пока гитлеровская военная машина только раскручивала маховик, раскручивала спешно, рассчитывая этой самой раскруткой решить все вопросы, жестокие, коварные, бесчеловечные, молниеносно.

        Внезапно позади, на западе всё загудело, загремело, загрохотало. Было ясно, что дивизия встретила врага.

        Кто-то стал с опаской оборачиваться, кто-то начал читать молитву – пока ещё редкое до того времени дело.

        Паренёк лет двенадцати, которого едва заставили сесть в автобус, деловито сказал:

        – Не волнуйтесь! Наши врага не пропустят!

        Вот и станция. Ещё не пришедший в себя комендант только-только начал бороться с поминутно увеличивающимся потомком отъезжающих, которые ещё не получили наименование беженцев.

        Он не знал, что отвечать, не знал, когда будет поезд, потому что нарушилась связь со следующей станцией, через которую лежал путь на Минск.

       – Ну какие билеты?! – кричал он. – На какой поезд? Поезд должен прийти из Минска. И сразу пойдёт назад…

       Александра Матвеевна Овчарова стояла в стороне, не вмешиваясь и не пытаясь пробиться к коменданту, хотя у неё и была бумага-отношение, от мужа-генерала быть может ещё пару часов назад имевшая необыкновенную силу.

       Станция была конечной. Ветки через границу на этом направлении не было.

       Комендант снова попытался звонить. Он даже не закрыл дверь, чтобы все видели, что старается, но из этих стараний ничего не выходит. Ну а на этой станции никакого подвижного состава не было.

       Никто ещё не понимал, что происходит, все ещё надеялись, что вот-вот послышится гудок паровоза, появится над лесочком, что начинался сразу за выходными стрелками, дымок, и подкатятся к платформе в клубах паровозного пара, рвущегося из под колёс во время торможения, такие знакомые вагончики, в которых не раз уже ездили офицерские жёны и дети в отпуск. Простенькие вагончики рабочего поезда. Это уж дальше, от столицы Белоруссии, можно было взять хоть простой, хоть классный вагон.

       Но вместо паровоза вдали, на путях, появилось что-то совершенно непонятное.

       – Бог мой, дрезина! – воскликнула женщина в платке, повязанном чуть ли не по самый лоб.

       Даже комендант вышел из кабинета и поспешил на платформу.

       Все бросились за ним, окружив плотным кольцом.

       Дрезина, небольшая, ручная, остановилась возле коменданта. С неё соскочили два путейца в промасленных форменках, и старший сказал коменданту:

        – Станцию захватил немецкий парашютный десант! Головорезы. Поезд сожгли, а по пассажирам из автоматов!

        – Как же быть? – спросила женщина в платке. – Куда ж нам теперь?

        – Лесными тропами. По дорогам сейчас, – он не договорил и махнул рукой: – Не зря ж они десант высадили.

        Каждый, хоть немного смыслящий в военном деле, понял – десант высаживается для захвата рубежа, к которому уже спешат наземные войска.

        – Я возвращаюсь в дивизию! – твёрдо сказала Овчарова и уже совсем тихо прибавила, чтобы слышала только дочь Людмила: – Лучше быть с отцом вместе… И если суждено…

        Она не уточнила, да только что ж уточнять. Война. А война – не шутка. Значит: вместе, либо победить, либо умереть.

         – Ну, кто со мной?! Прошу в автобус!

         Жену комдива знали и уважали. Её спокойный, уверенный тон вселил надежду, что всё обойдётся.

         Но тут из-за остроконечных вершин соснового бора вынырнули два мессера и ударили пулемётными очередями по платформе, а когда они оказались над станционным строением, оторвались от днища одного из них две точки, которые мгновенно увеличились в размерах и врезались в крышу с оглушительным грохотом.

         Выезд в дивизию задержался. Людмила и ещё одна женщина – тоже медик – принялись оказывать помощь раненым. Комендант прислал людей унести в сторону убитых.

        Из дивизионных путешественников никто не пострадал. Брать раненых в медсанбат и вести их в сторону фронта было более чем бессмысленно. Их оставили в медпункте, который чудом уцелел. Здание, где находились билетные кассы, кабинет начальника и кабинет военного коменданта были разрушены.

        Комендант с перевязанной головой – к счастью обошедшийся царапиной – отдавал какие-то распоряжения.

        Овчарова пошла к автобусу. Водитель поставил его под тенистыми вязами, его сверху не было видно, и он не пострадал.

        Назад ехали быстро. Дорога по-прежнему была чистой, что удивляло. Впрочем, ведь сказал же юный пассажир, что дивизия не пропустит врага – значит, не пропустила.

        Уже проехали больше половины пути.

        – Танки, танки впереди! – крикнул тот же мальчуган.

        – Так должно наши! – сказал водитель – Со стороны ж дивизии…

        И тут прямо перед автобусом разорвался снаряд.

        – Немцы, говорю ж немцы! – крикнул мальчуган.

        – Вижу! – крикнул водитель и стал разворачиваться на дороге. Но тут же разорвалось ещё два снаряда, зазвенели стёкла, послышались крики раненых.

Автобус загорелся.

        Водитель успел вытащить дочь комдива, которая сидела ближе всех к двери, отнёс её, слегка контуженную, в сторону и шепнул:

        – Ползите к воронке, а оттуда в лес. Укройтесь на опушке. А я пойду спасать людей.

       Но едва он ступил в автобус, как туда попали один за другим ещё два снаряда.

       Людмила осторожно выглянула из воронки. Она оправилась от взрыва и поползла к лесу, как велел водитель. Лишь добравшись до опушки, огляделась. Автобус горел на дороге. Она хотела броситься назад, ведь в нём оставались её мама с маленьким братишкой. Но тут увидела, что к автобусу на большой скорости приближаются танки. Они проутюжили то, что осталось от автобуса, сбросив в кювет груду металла. Останавливаться не стали, потому что где-то поблизости загрохотали орудийные выстрелы, а вслед за ними прогремел сильный взрыв близ того места, где догорал автобус. Как потом догадалась Людмила, немецкий танк взорвался от точного попадания снаряда. Кто стрелял, она увидела не сразу. Стреляли с высотки, что лежала на пути к районному городку. Немецкие танки пошли в атаку. К ним присоединилось несколько бронетранспортеров, которые промчались без остановки мимо автобуса и перед высоткой из них высадились автоматчики. Взору Людмилы открылась панорама боя, который, ввиду явного неравенства сил, был недолгим. Вскоре всё стихло. Только на поле осталось догорать с десяток немецких танков.

      Она просидела в воронке дотемна, с ужасом ожидая, что там её найдут гитлеровцы. Но те закрепились на высотке. В первые дни войны они воевали только днём, позволяя себе ночной отдых. Людмила не решилась возвращаться к автобусу, да и что она могла там найти! Она стала пробираться вдоль леса назад, в дивизию, поняв, что все дороги в тыл перерезаны. Даже когда стемнело, не решалась выйти на дорогу. Близ военного городка её окликнули:

      – Стой! кто идёт?

      Она вышла на голос и прошептала: «Свои!» – но тут ноги её подкосились, и она упала, потеряв сознание. Пришла в себя на носилках уже возле полевого штаба дивизии. Первое, что увидела – встревоженное лицо отца.

      – Что случилось? – спросил он, заметив, что дочь пришла в себя.

      Она приподнялась, потянулась к нему и зарыдала.

      Рассказ Людмилы потряс всех. Генерал Овчаров отправил к месту гибели автобуса разведчиков, чтобы предать земле останки тех, кто ехал в нём. Разведчики вскоре вернулись и доложили, что к месту гибели автобуса не прорваться, поскольку гитлеровцы замкнули кольцо внутреннего окружения и, по всей вероятности, наутро будут атаковать дивизию с тыла.

 

Первый бой

 

      О том, что дивизия окружена, Теремрин не знал, не знал пока о том и командир полка полковник Рославлев. Они выполняли ту задачу, которую должны были выполнять во что бы то ни стало.

      Теремрин запечатлел в своей цепкой памяти тот самый первый миг, когда из леса, что темнел впереди, примерно в километре от высоты, на скатах которой размещался район обороны батальона, появились мотоциклисты. Ещё едва различались сидевшие на них люди… Люди ли? Нет, просто фигуры людей. Треск по мере приближения небольшой колонны мотоциклистов усиливался.

       Было ясно, что это скорее всего разведка, а может и не разведка вовсе – такая ведь наглая самоуверенность – может это походное охранение? Может они решили, что удастся совершить марш в предвидении встречного боя на многие километры, не встречая сопротивления.

       Было похоже, что они вовсе не подозревают, что район обороны батальона, опорные пункты рот и взводов уже заняты красноармейцами и командирами, приготовившимися к бою.

       Теремрин приказал командирам рот заранее себя не обнаруживать. Огонь открывать внезапно, с дальности действительного огня. Огонь только на поражение.

       По фронту район обороны батальона настолько велик, что не докричишься. Радиосвязь ещё пока не вошла в жизнь войск в полной мере. С командирами рот связь проводная. Ведь район обороны подготовлен заранее. Нет, не укрепления, как на старой границе – просто обычное, согласно уставу пехоты – оборудование позиций.

        Вслед за мотоциклистами из леса показалось несколько бронетранспортёров, за ними огромные грузовые автомобили с солдатами в кузовах. Танков пока видно не было. Что ж, видно здесь не направление главного удара.

        И вот настал момент истины – огонь!

        И красноармейцы стрелковых рот, и артиллеристы, и миномётчики находились пока, быть может самые последние минуты, в идеальных условиях. Не обнаруженные врагом, без вражеского огневого воздействия.

       На глазах, словно на большом экране, происходило спешивание с бронетранспортёров и автомобилей. Вот от прямого попадания загорелась одна грузовая машина, затем вторая. Вспыхнул бронетранспортер. Артиллеристы вели огонь как на полигоне – спокойно, прицельно. Началось развёртывания гитлеровцев в стрелковые цепи, бронетранспортеры открыли из пулемётов огонь, пока, видимо, трудно представляя себе реальные цели.

         И тут из леса показались танки. Теремрин приложил к глазам бинокль:

         «Ничего, справимся. В основном лёгкие! – определил он. – Надо дать указания противотанкистам!»

         Всё, по-прежнему, происходило так, словно это шли обычные стрельбы, ну в крайнем случае учения с боевой стрельбой. Но Теремрин знал, что это временно: пока враг ошеломлён внезапной встречей с очагом организованного сопротивления. Но гитлеровские командиры достаточно опытны – вон всю Европу прошагали. Надо учитывать, что они воевать умеют и вот сейчас – ну пройдёт еще пару минут, может даже пять или десять, и начнётся. Только бы не расхолаживал наших этот первый успех, только бы не породил шапкозакидательство, не заставил забыть об осторожности, о серьёзности всего происходящего.

        Первый пристрелочный разрыв вражеского снаряда прогремел неподалёку от позиций противотанковой батареи.

        «Засекли гады! – подумал Теремрин. – Откуда они бьют?».

        Присмотрелся. На опушке леса устанавливались орудия на прямую наводку. Но пока действовали со стороны врага лишь средства того командования, которое возглавляло передовые подразделения, может быть, части врага.

       «Сейчас доложат координаты старшему начальнику. Включатся орудия больших калибров, гаубицы. Ну и, конечно, вызовут авиацию».

      Твёрдые знания, полученные в академии, позволяли учитывать штатную структуру вражеских подразделений и частей, особенности их тактики действий, чтобы умело руководить боем.

       Вражеские цепи рассыпались по широкому полю перед скатами высоты. В атаку шли классически, словно на учениях. Они ещё тоже не вкусили, что такое бой. Конечно, в основном войска были обстреляны, имели какой-то опыт. Наверняка наиболее боеспособные части и соединения действовали на правлениях главных ударов, где и силы другие с ходу вводились в бой. Впрочем, кто мог в эти первые минуты войны, в эти ранние часы 22 июня точно определить, где оно, направление главного удара. Интенсивность атак? А с чем сравнивать?

       Вражеские цепи всё ближе и ближе. Идут как на параде, ну, точнее сказать, действительно, как на манёврах.

        Огонь! Каждая рота открывала огонь самостоятельно, по мере приближения противника к передовой траншее. До сих пор хорошо замаскированные окопы, соединённые столь же хорошо замаскированными ходами сообщения, видимо, не были обнаружены противником, а потому артиллерия вела огонь по позициям наших батарей.

       Дружный, сосредоточенный огонь ударил в упор. Враг словно натолкнулся на невидимую преграду. Цепи ещё какое-то время извиваясь змеей, продвигались вперед, быстро редея, но вскоре залегли.

        Остановились и стали пятиться бронетранспортеры, поливая перед собой пространство, правда, уже всё более прицельно, и вот на брустверах окопов передней края запрыгали фонтанчики земли.

        Командир батальона в районе обороны, словно дирижёр в своём оркестре. Правда, пока всё шло по заранее разработанным планам и каждый инструмент, если под инструментами подразумевать роты и взводы, делал своё дело, вливающееся в общую симфонию.

       Цепи залегли слишком близко от переднего края. Ещё бы бросок, но неожиданно враг стал отходить. Теремрин понял и этот манёвр. Нахоиться слишком близко к переднему краю, значит не дать передний край обработать артиллерией и авиацией, а они пока, видимо, в большей степени уповали именно на такую обработку. Тем более имели достаточно сил и средств.

       Теремрин велел связать его поочерёдно со всеми командирами рот по полевой телефонной связи. Выслушал доклады. Предупредил, чтобы ждали артналёта, а затем, возможно, и авианалёта. И приказал:

        – Оставить наблюдателей в траншеях. Остальным – в укрытия!

       Он не ошибся. Спустя буквально несколько минут, когда атаковавшие батальон гитлеровцы отошли на безопасное расстояние, вдруг воздух наполнился незнакомым ещё для многих шелестом, и мгновение спустя землю сотрясли разрывы снарядов.

        Теремрин взглянул бинокль и тоже спустился в глубокую щель, обшитую тёсом – да, район обороны оборудовали заранее и оборудовали добротно. Хотя, когда оборудовали, вряд ли кто верил, что придётся обороняться – все собирались наступать, обуянные всеобщим порывом, воспитанным постоянной пропагандой.

        Земля вздрагивала то сильнее, при близком разрыве, то чуточку слабее, иногда даже был слышен свист осколков.

        Позднее, уже в сердцевину войны, Александр Твардовский в своём бессмертном Василии Тёркине напишет: «Кто не спрятался в окопчик, поминая всех родных!». Ещё ярче изобразит чувства бойца во время артобстрела Михаил Шолохов в романе «Они сражались за Родину», созданном уже в послевоенное время. Да, эти строки касались бойцов, ну, может быть, младших командиров, но никак не командиров рот и батальонов. Командирам батальонного звена не до поминания родных. Они – сгусток энергии, сгусток мысли. Скорей бы кончился артналёт! Но чем скорее закончится он, тем скорее начнётся следующая фаза – бой. Правда в бою и бойцы и командиры в значительно большей степени самостоятельны и всё, что происходит, зависит от них. А во время артобстрела или авианалёта всё зависит неведомо от чего. От случая? Но ведь случай, как известно, псевдоним Бога, когда Тот не хочет называть Своё имя!

        Но в то первое утро войны артналёт на район обороны батальона, ещё не окончившись полностью, сменился авианалётом. Едва разорвались последние снаряды, как появились мессершмиты – пока лишь мессершмиты с подвешенными бомбами. Они поливали траншеи свинцом, забрасывали их небольшими бомбами.

        Они ещё не улетели, ещё делали последний заход, когда на поле вновь загудели моторы. Теремрин приложил к глазам бинокль.

        Обогнав стрелковые цепи, на высоту пошли танки. Много танков. Он стал считать – на его стрелковый батальон наступали примерно до двух танковых рот противника. В тот первый день по количеству машин можно было определить подразделение. Каждая рота средних танков вермахта в начале войны имела на вооружении 14 средних танков типа Т-IV и 5 лёгких танков типа Т-II.

       В боевой линии Теремрин насчитал свыше тридцати танков. Несколько лёгких, действовавших в походном охранении, так пока и стояли на дороге, где их подбила противотанковая батарея.

       Радист сообщил:

       – Вас командир полка!

       В наушниках Теремрин услышал спокойный голос полковника Рославлева:

       – Доложите обстановку!

       – Первая атака отбита! Выдержали артобстрел и авианалёт. Сейчас атакуют до двух батальонов пехоты и до двух танковых рот.

       – Понял. Дайте координаты командиру полковой артиллерийской группы.

       – Есть!

       Вот и первая конкретная помощь! Враг не успел ещё преодолеть после начала своей атаки и ста метров, как мощный заградительный огонь полковых гаубиц накрыл цепи, разметав их. От разрывов остановились несколько танков, поскольку тяжелому гаубичному снаряда необязательно даже попадать в машину и взрываться скажем на трансмиссии. Близкий разрыв выводит экипаж и без прямого попадания. Да и танки в начале войны не имели достаточной брони, чтобы выдержать такие разрывы.

       Артналёт полковой артиллерии был хоть и коротким, но достаточно мощным, чтобы сорвать вторую атаку гитлеровцев.

       А вот дивизионная артиллерия молчала. Дивизионная артиллерия была на сборах в районе Минска. Хорошо постарался Павлов, очень хорошо…

       Атака врага захлебнулась. Это была уже вторая неудача на данном направлении. Возможно, единственная такая проволочка на многие километры переднего края Белорусского особого военного округа, переформирование которого во фронтовое объединение наверняка уже началось с самыми первыми залпами войны.

       Гитлеровцы сопротивлением на данном направлении, встретившимся им столь неожиданно, были скорее удивлены, нежели ошеломлены.

      И вот тут началось…

      Вслед за обработкой нашего переднего края, снова началась атака, причём, из леса выкатились новые колонны танков и начали развёртывание в боевой порядок.

      Теремрин понял, что эту силищу сдержать будет трудно. Но поняли это и старшие начальники. Было приказано отсекать пехоту, ну а танки… Никто же не мог сказать, мол, пропустить их. Просто было предельно ясно, что их не остановить.

       Танки провались вдоль дороги. Два или три из них повернули, чтобы пройти вдоль траншей, утюжа окопы, но были подбиты противотанковыми гранатами. Основная же масса пошла вперёд, по большаку, ведущему в тыл.

       Пехота залегла перед передним краем. Снова артналёт. А затем начался настоящий ад. Атаковали уже не мессершмитты, а юнкерсы. С душераздирающим воем они пикировали на опорные пункты рот, на позиции противотанковой и миномётной батарей, и казалось не было конца этому аду.

       Связь с командно-наблюдательными пунктами командиров рот оборвалась, видно разметало взрывами провода.

        Связист готов был уже бежать, чтобы найти обрывы.

        – Подожди! Не дойдёшь, – остановил Теремрин. – Сейчас улетят. Не бесконечен у них боезапас.

        И действительно. Юнкерсы ушли на запад, так ни разу и не атакованные нашими истребителями.

        – Э-х, где же наши-то?! – проговорил замполит.

        – Сами вчера рассказывали, что с ближайшего к нам аэродрома всех отпустили на танцы и в кино! – напомнил Туремрин.

        Старший политрук несколько смутился. Да, ему становилось с каждой минутой всё яснее, сколь прав был Теремрин, настоявший на проверки боеготовности именно в ночь на воскресенье.

       

         Прорвавшиеся танки и встретил на обратном пути дивизионный автобус.

         А батальон Теремрина стоял насмерть. Насмерть стоял весь полк. Насмерть стояла вся дивизия.

        Генерал Овчаров пытался связаться с командиром корпуса по всем видам связи, но связи не было. Он направил отважных ребят из разведбата с донесением и с единственным вопросом, что делать – боеприпасов было не так много, редели ряды подразделений.

        Посланцы его как в воду канули.

        А когда вернулись разведчики, посланные к раздавленному автобусу, и доложили обстановку, стало ясно, что дивизия окружена и что враг создаёт в тылу фронт окружения.

         После полудня на какое-то время всё стихло. Теремрин ждал артналёта. Артналёта не было. Ждал воздушного налёта – его тоже не было. Откуда было знать, что в этот первый и многие последующие дни гитлеровцы воевали по расписанию. В обеденное время всё стихло. И также всё стихло, когда опустилась короткая летняя и совсем не темная в июне ночь.