время

Экспедиция

Человечество не стоит на месте. Люди любопытны - они хотят знать ВСЁ! А каждый найденный ответ приносит не менее двух новых вопросов. Как правило - го-ора-аздо больше! И узнать ответ на эти новые вопросы хочется не менее, а гораздо сильнее, чем хотелось на уже разгаданный.

Надеюсь, наша экспедиция, ответит сразу на парочку. Может и побольше.

 

Брифинг

 

    Огромная толпа журналистов собралась, чтоб взять первое и, возможно, последнее интервью у нашей команды. Чтобы вместить такую ораву, брифинг пришлось проводить на стадионе.

А огромные плоские экраны транслировали всё и за пределы огромного спортивного сооружения - там остались те, кто не вместился. Весь мир замер у экранов. Вся Земля рассматривала семерых, ничем не примечательных людей - в каждом городе таких тысячи. Если не сотни тысяч. Кроме одного - Капитана. Даже не видя его лица, стоя к нему спиной можно было почувствовать мощь этого человека. Всё в нём было под стать - крепко сбитая, коренастая фигура, мощные мышцы, широкое, будто вырезанное из мрамора лицо,  холодно-голубые глаза, всегда смотревшие чётко на собеседника. Даже борода казалась монолитной - настолько идеально лежали в ней волоски. Ещё шестеро человек сидящих возле него терялись на его фоне. И если бы он их не представил - их бы и не заметили. По крайней мере, всё вопросы были обращены только к нему.
    - Газета "События". Капитан, скажите, почему вас так мало? Всего семеро!
   - Во-первых мы связаны весом. Чем больше вес - тем больше нужно горючего. Чем больше горючего - тем больше вес корабля. Заколдованный круг. Наши учёные рассчитали оптимальный вес экипажа - в него вместились мы семеро. Во-вторых - этого количества вполне достаточно для обслуживания корабля. В третьих - полёт экспериментальный: если, что-то пойдёт не так, нам не нужны лишние жертвы.
Его густой, глубоко посаженый голос разносился над стадионом и всей Зёмлёй. Он был настолько мощным, что казалось, не поставь ему микрофон, всё равно, каждый присутствующий на стадионе услышал бы его так, будто бы он говорит рядом.
    - В связи с этим второй вопрос. Почему вы летите, если знаете, что можете не вернуться?!
    - Это лёгкий вопрос. Наука всегда развивалась через жертвы - часто самой жизнью или отречением от чего-либо в ней ради успеха. Мы прекрасно осознаём, что можем не вернуться. Именно по этому, каждый из нас не имеет не только семьи, но и близких. Моя семья, как вы знаете, погибла при техногенном катаклизме. Все остальные члены экипажа - сироты. Так что, если мы не вернёмся - страдать по нам некому. Мы никому не принесём личной боли.Журналист сел.
Из толпы сразу вынырнул оранжевый флажок - знак желания задать вопрос.
     - Журнал "Наука и жизнь". Скажите, пожалуйста, почему вы не летите прямо с Земли? Почему, прежде чем вы включите двигатель, вас выведут за орбиту Луны?
   - Милая девушка, - девушка действительно была мила: светлые волнистые волосы, курносый носик, губки бантиком - куколка, - всё, опять же, упирается в вес. Преодолеть гравитацию не так легко. Нужна определённая скорость. А для её набора нужно топливо - лишний вес.
Девушка кивнула :
    - А почему корабль тогда не построили прямо на Луне?
    - Не выгодно экономически - перевозка такого огромного количества материалов влетела бы в копеечку. Гораздо экономичнее вывести корабль носителем, тем более, что он многоразовый.
Девушка села - каждому журналисту разрешили не более двух вопросов.
Взметнулся следующий флажок:
    - "Дейли телеграф". Капитан, расскажите немного о цели полёта и устройстве корабля.
    - Цель полёта - опробовать принципиально новый вид двигателя. Как вы знаете, до сих пор, полёты на дальние расстояния не возможны из-за релятивистких проблем. Либо мы летим медленно и долго - очень долго, и нет смысла возвращаться, так как на Землю вернётся только третье-четвёртое поколение - в лучшем случае, либо мы летим быстро - как можно ближе к скорости света - тогда мы вернёмся молодыми, но возвращаться, опять же нет смысла - здесь пройдут века.
Новый двигатель, если он сработает как ожидается, исправит эту проблему.
    - Каким образом?
    - Раньше мы придавали ускорение сжигая какое-либо топливо. Что очень не рационально и дорого. Новый двигатель использует энергию, ранее не подвластную нам - мы просто не подозревали, что она существует: энергию времени. Время оказалось не просто способом различать когда произошли те или иные события, а энергией, которую можно использовать. То, что учёные назвали "временными фотонами", поможет обойти все временные парадоксы - если всё пройдёт как надо, мы вернёмся через три года, нагруженные знаниями и новыми вопросами для нескольких поколений учёных.
    - Тогда, почему бы действительно, не взлететь прямо с Земли? Ведь насколько я понимаю, "временные фотоны" ничего не весят.
Это встал ещё один журналист, от волнения забывший представиться.
    - Не то чтобы совсем не весят - они не весят в привычном нам смысле. Ни граммами, ни объемом их не измеришь. Но у них есть свой "вес" - не физический. Проблема в том, что учёные не могут предсказать, как фотоны начнут взаимодействовать с земной, физизической субстанцией при повышенной конценрации самих фотонов. Поэтому, сначала нас выведут за пределы лунной орбиты, затем, мы три года будем лететь на солнечном парусе, - на экранах появилось изображение идеально круглой сферы корабля, который, с раскрытием паруса стал похож на воланчик для бадминтона. - И только потом, включим экспериментальный двигатель.
    - Скажите, а как вы справитесь с кораблём таким малым экипажем?
    - Мы взаимозаменяемы и дополняемы - пока строился корабль, каждый из нас изучил по нескольку дополнительных профессий. Например, наш бортинженер и врач, и компьютерщик, и механик. А механик, в случае чего, спокойно заменит меня или врача. А при надобности и курс рассчитает.
    Брифинг длился и длился и длился.  Солнце уже село, на стадионе зажглись прожекторы, а вопросы не кончались - людей интересовало всё: от того, как мы будем питаться и спать, что будем делать эти три года, до того, из чего и как сделаны наши костюмы, в которых мы сейчас были одеты, и какие у нас скафандры.
Наконец, руководители полёта дали сигнал закругляться - я к тому времени уже неприкрыто зевала. Да и пятая точка занемела до такой степени, что ощущалось как пустота.


Полёт.

    Взлетели нормально - перегрузка чувствовалась, но благодаря разгрузочным камерам со специальным гелем, в котором мы лежали как желток в белке - неудобств не приносила. Далее, эти камеры мы используем для трёхлетнего сна с небольшими перерывами - так экономичнее: и кислорода меньше расходуется и еда не нужна - достаточно физраствора со спец-добавками. Это ещё не анабиоз, но уже близко - ученые уверяли, что ещё лет десять, и они спроектируют и отдадут в промышленное производство идеальную анку*. Пока была не решена проблема отвода отходов жизнедеятельности организма - в таком состоянии их мало, но они, всё-таки, есть.
    Ракета с плазменным двигателем вывела нас за орбиту Луны за пару дней. Мы выбрались ненадолго из камер - нужно было проследить за включением наших двигателей - таких же как и у ракеты-носителя. Ненадолго - до тех пор, пока не поймаем солнечный ветер. Дальше нас понесёт парус. И эти три года мы будем лететь не истратив ни грамма топлива. А мы будем не спать по очереди и контролировать процесс продвижения. После чего, достигнув расчётной точки и остановившись к этому моменту - все вместе* включим экспериментальный двигатель: он должен в мгновение ока вернуть нас на орбиту Луны - где нас будут поджидать учёные.     Поселение на земном спутнике хоть и начало развиваться совершенно недавно, но благодаря тысячам увлечённых расширением границ человеческого знания чудиков, которым для их экспериментов и проектов требовались либо особенные условия, либо они были жизненоопасны, разрослось до размеров приличного города. Проектам туризма пришлось "подвинуться".
    Включение произошло штатно. Все пожелали друг другу приятных снов и залегли в капсулы - кроме меня: первая вахта была моей - автоматика автоматикой, а человеческий пригляд за ситуацией не отменишь. Через три дня я разбужу нашего механика. А чтоб не скучать - в мозг нашего компа была залита ВСЯ литература Земли. И фильмы, включая сериалы, тоже.
Вахта прошла идеально - моторы работали как атомные часы, ничего внештатного не происходило. Скучно. Но это и хорошо - лучше пусть будет скучно до самого возвращения на Землю.
    Когда органайзер пикнул, я разбудила Георга, и пожелав ему скучной вахты, уснула.
Так прошли все три года - трёхдневная вахта, сон.

    *анка - АНабиозная КАмера
    *все вместе - решение о включении двигателя мы должны принять всей командой. Одномоментно. Вернуться нужно было в том же составе, и даже с тем же весом, в котором мы улетели. Никто не знал, как среагируют релятивистские законы вселенной, если изменится хоть один параметр корабля и его "наполнения". То есть нас. В случае непредвиденной ситуации - например гибели одного члена команды, мы должны были вернуться "своим ходом".
 

Включение

Наконец, вся команда в сборе. Три года прошли быстро. После контрольного взвешивания, мы собрались у пульта включения. Вложив пальцы правой руки в специальные индивидуальные углубления, а указательный левой - на общую кнопку включения, мы одномоментно вжали ее до упора. Двигатель включился, известив нас об этом трелью соловья. Почувствовался толчок, и пришло ощущение прыжка.
И в тоже мгновение я поняла, что что-то не так. Корабля не было! Я висела в открытом космосе, вне нашей галактики. Да что там галактики! Похоже, вне всей нашей Вселенной! Иначе, КАК я могла видеть все планеты, звёзды, тёмные дыры, галактики, кометы, астероиды и даже мельчайшие частички газа оторвавшиеся от своих облаков, и плывшие в межзвёздном пространстве одномоментно?!
При этом я не испытывала чувства страха или опасения - ведь я была беззащитна! На мне даже скафандра не было! Но меня это не интересовало - я и внимания на это не обратила: я наслаждалась невероятной, невыразимой красотой и величием каждомоментно меняющейся открывающейся картины. Ведь она не была статичной, застывшей - она двигалась, менялась, всё перемещалось по своим, заданными физическими законами, орбитам.
Нереальная картина!
И тут пришёл второй толчок-прыжок.
    Придя в себя, я поняла, что предыдущая картина была подготовкой меня к тому, что я увижу и пойму сейчас.
Я ощутила себя всем и сразу - я была и личностью, и командой, и кораблём, и Мирозданьем. Я была ВСЕМ. И ВСЁ было мной.
Я стала Я-Мы - нечто, как осознанная и осознающая точка, и было нечто вокруг этого Я-Мы - холодно-бездушно-агрессивное. "Виделось" как нечто тёмное, неопределённого цвета. Точнее - бесцветное. Темноту такого уровня и насыщенности, но при этом блёклой, чернотой не назовёшь.
Потом я "услышала" вопрос части Я-Мы - "А где капитан?". Если представить это Я-Мы как человеческую фигуру, а была и такая точка видения - то вопрос пришёл откуда-то из "правой стороны кишечника". Это был механик. А я, как осознанная искра, была на уровне "щеки". В одном из слоёв внутреннего эпидермиса. Я просмотрела "себя" и не нашла осознанного "я" капитана. В этот момент я знала ВСЁ и понимала ВСЁ. Знание и понимание были едины, неразграничимы. Он не был осознающей частью этого Я-Мы. Но был - необходимой, безусловной частичкой, выполняющей свою, чётко определённую задачу-программу. Как необходимы мёртвые клетки кожи - защищающие кожу живую. Которая, в свою очередь, необходима, неотделима от организма - ведь только она даёт ему возможность  держать форму, не расплываясь в бесконечность.
Сколько это длилось - не знаю. Может Мгновение. Может Вечность. Времени не существовало. Ещё не было создано. А может - УЖЕ не было. Всё было - ТУТ и СЕЙЧАС.
И вот в этом состоянии прошёл импульс/мысль - "Пора!", и резкое, скачкообразное, взрывное расширение.

 

   

И Мироздание произошло.

 

 

 

 

Коль любишь - время не излечит

  Рассказ

«Всё, кружась, исчезает во мгле.

 Неподвижно лишь солнце любви»

 

 

Владимир Соловьёв

 

 

               Средь юных, невоздержных лет

               Мы любим блеск и пыл огня;

               Но полурадость, полусвет

               Теперь отрадней для меня!

 

Я не вынашивал никаких амурных планов, потому что приехал дописывать роман, в котором любовь занимала основное место, а о любви писать лучше в тихом уединении. Тем не менее, в столовой я внимательно огляделся, но не заметил, на кого можно было бы, как говорят, глаз положить. Народ всё больше пожилой. Или пары – муж с женой. Вот и весь контингент. Впрочем, я, конечно, долго не засиживался, а потому не мог видеть всех – наверняка, кто-то уже пообедал, кто-то задерживался.

Прежде чем сесть за письменный стол, я решил прогуляться. Собственно, это было правилом на протяжении всего отдыха и прежде. На знаменитой берёзовой аллее уже поблекли последние золотые лепестки листьев, но зато яркой и сочной была трава газонов. Я шёл по дорожке, мокрой от дождя, когда услышал шаги позади себя. Кто-то догонял меня. Я обернулся и увидел миловидную женщину, спешившую куда-то и державшую под мышкой пальто, которое, как видно, не было время надеть. Она слегка запыхалась и, остановившись возле меня, чуточку прерывистым голосом пояснила:

 – Увидела вас в окно… Вы только приехали? – и, не дожидаясь ответа, спросила: – Вы удивлены? Вы меня помните?

Лицо её показалось мне знакомым.

– Помню, – на всякий случай сказал я, полагая, что это одна из слушательниц моих бесед с читателями, которые я неизменно проводил, приезжая сюда на отдых.

– Я была на вашей встрече в прошлом году, была ещё и летом. Но вы отдыхали не один, а потому не могла подойти. А вы мне сразу понравились. Ваши пронзительные стихи сводят с ума. Они раскрыли вашу душу. Я почувствовала, что ваша душа родственная моей. Я тоже пишу стихи. Можно мне вам их показать?

Она говорила без умолку, а я украдкой разглядывал её. Была она молода, во всяком случае, много моложе меня, стройна, русоволоса. Глаза – вот что сразу приковывало внимание. Выразительные и внимательные, они не просто смотрели – они словно бы играли.

– Я с удовольствием почитаю ваши стихи. И, если не будете возражать, даже скажу своё мнение, как профессиональный редактор.

– Лучше как поэт. Редакторы – сухари. Сами ничего не умеют, а потому не понимают. Значит, прочитаете? О, как я буду благодарна! Так я зайду к вам? Можно сразу после дискотеки? Забегу в номер чтоб привести себя в порядок. И сразу к вам.

– Конечно! Буду ждать, – сказал я, чувствуя, что она мне всё больше нравится.

А сам подумал:

«Чем чёрт не шутит, может, заведу знакомство, даже роман со временем».       

– А вы на дискотеку пойдёте?

          – Не думал об этом.

          – Пойдёмте. А то и потанцевать не с кем. А я видела, как вы хорошо танцуете, – сказала она.

          – Ну что ж… Только если вы будете танцевать со мной, – поставил я условие.

          – Только с вами. Обещаю.

          Мы действительно протанцевали весь вечер, причём во время медленных танцев, она тесно прижималась ко мне, мешая водить её по залу, выписывая различные пируэты – я был мастером импровизаций. Я ощущал в эти моменты её упругое, гибкое тело, весьма волновавшее всё моё существо.

       Когда отыграл последний вальс, она шепнула:

       – Ну, я побегу. Будете ждать? Вы же не рано ложитесь?

       – Я долго работаю. Так что не беспокойтесь.

       В моём двухкомнатном номере в спальне стоял очень удобный письменный стол. Шампанское, конфеты и фрукты я решил, сам не знаю почему, поставить именно на него, а не на столик в гостиной.

       Она всё больше занимала меня. Я знал, что женщины, пишущие стихи, непредсказуемы и необычны.

       Она пришла минут через сорок. Осторожно постучала, и я открыл дверь.

       – Пожалуйста, сюда, – сказал я. – Раз речь пойдёт о творчестве, присаживайтесь к рабочему верстаку.

       Она остановилась перед столом и сказала:

       – О, да вы подготовились не совсем к работе… Так встречаете свою почитательницу? – кивком головы указала она на шампанское и бокалы. – Тронута, весьма тронута.

      Она присела на краешек кровати, я опустился рядом на стул.

      – Позволите снять туфли? Устала от каблуков, – спросила она и, не дожидаясь ответа, забралась на кровать с ногами, поджав их под себя.

     – Стихи принесли?

     – Да, вот они. Но это потом. – И она положила тетрадку на стол, отодвинув её подальше, за вазу с фруктами. – Да вы садитесь ближе. Или боитесь меня? – прибавила игриво. – Право, вы такой скромный. А по вашим стихам и, особенно по роману, этого не скажешь.

      Я пересел на кровать, подвинулся к ней, взял бутылку.

      – Не спешите. Я хочу попросить вас что-то прочесть. Прочтите такое, чтоб я почувствовала – это мне, это для меня. Пусть на самом деле не так, но я представлю себе…

       – Прочитать? – переспросил я. – Вы застали меня врасплох. Вам? Прочитать вам что-то написанное другим? Да вам надо посвящать стихи. Вы этого достойны. Ну, вот хоть так:

                 Посредь угрюмого осеннего пейзажа,

                 Где солнца не видать сквозь ширму тёмных туч,

                 Где холодна река, где сиротливы пляжи,

                 Явился ваших глаз животворящий луч.

 

                 И я уж не хочу уединенья,

                 Покоя, право, больше не хочу,

                 Во мне растёт мятежное стремленье.

                 К чему стремлюсь, пока я умолчу!

 

         – Браво! – воскликнула она. – Это экспромт?

         – Конечно! – подтвердил я.

         – Значит, мне?! Тогда наливайте. За это можно выпить.

         – Причём на брудершафт. Возражений нет?

         – Нет.

         Её губы были мягкими, тёплыми и нежными. Поцелуй наш затянулся и я, чувствуя, что она не делает попыток прервать его, осторожно коснулся верхней пуговки её кофточки.

       Она не препятствовала, более того, когда я прильнул губами к прикрытому ещё ажурной тканью холмику, ощутив его почти девическую упругость, сама расстегнула остальные пуговки, чтобы освободить мне дорогу. И вдруг сказала, поднимаясь и становясь на кровати на коленки:

       – Раздень меня сам!

       Я снял кофточку и прильнул к обнажённому животику, затем поднялся вверх к завораживающим холмикам. А руки мои завершали своё дело. Её короткая юбочка уже оказалась на стуле, следом туда же отправились остальные части туалета.

      Она вытянулась на кровати, не только не стесняясь, но, напротив, дразня совершенством своей фигуры. Я потянулся к ней и утонул в её объятиях, а губы наши снова слились в долгом поцелуе.

      Её жаркий шепот будоражил сознание, её импровизации сводили сума. Она оказалась необыкновенно изобретательной и дерзкой во всех своих изобретениях. Столь дерзкой, что у меня не хватает сил описать всё, что мы проделывали с нею той поистине волшебной ночью. И лишь под утро она спохватилась. Светало-то поздно, и незаметно подкралось время, когда начинал постепенно пробуждаться и оживать дом отдыха.

       – Мне пора! Помоги одеться…

       Я начал помогать, но, прервав эту помощь, снова обнял её, сливаясь с нею в клубок страсти.

       – Всё, всё… Мне пора, – повторила она. – Потерпи до вечера…

       – Ты сегодня придёшь?

       – Конечно, конечно, милый…

       Я закрыл за нею дверь, полный невероятных впечатлений и ещё более радужных ожиданий. Я вытянулся на постели, ещё хранящей её запахи, в сладкой истоме и не заметил, как заснул крепким сном.

      Проснулся уже около полудня. До обеда оставалось часа полтора. Но мне нестерпимо хотелось видеть её, а потому вышел прогуляться, в надежде, что она снова увидит меня, как накануне, и мы погуляем вместе.

      День выдался солнечным, таким, какие очень редко бывают в дни поздней осени. Ещё кое-где на берёзках желтели последние листочки, невидимые накануне в хмурую дождливую непогодь, а теперь посылающие своё последнее прости. Я вышел на берег. Ослабевшие лучи солнца уже не пробивали, как это бывало летом, толщу воды, помутневшую и потемневшую, какую-то с виду густую и тяжёлую. Правда, небольшие рыбёшки ещё иногда сверкали своей серебристой чешуей, попадая у самой поверхности в отсветы, словно бы удаляющегося от нас на зимний покой светила. Оно смогло лишь слегка подсушить асфальт, но трава на газонах была покрыта густой и тягучей росой.

        Я долго гулял перед окнами, но она не вышла, и тогда поспешил на обед, чтобы быть в столовой в числе первых. Я даже не знал, за каким столом она сидела, мало того, оказывается, что впопыхах не спросил её имени.

     В столовой просидел дольше обычного. Наконец, обратился к знакомой официантке с просьбой узнать, где столик миловидной женщины? И описал её.

     – Это высокая такая блондинка?

      – Да, да, да…

      – Сейчас схожу, узнаю, – пообещала официантка.

      Вскоре я уже знал, что путёвка моей волшебной поэтессы окончилась ещё накануне, и она уехала утренним автобусом.

      Я вышел из столовой в подавленном состоянии. Почему, почему она ничего не сказала? Кто она? Откуда?

      И тут я вспомнил про её тетрадь и почти побежал в номер.

      Тетрадь продолжала лежать на столе за вазой с фруктами.

      Я открыл первую страницу и увидел короткую записку: «Во время беседы Вы не раз с восторгом упомянули рассказ Бунина «Солнечный удар», упомянули с какой-то лёгкой завистью к герою. Я решила подарить Вам такой вот солнечный удар, настолько, насколько могла, потому что безнадёжно и бессмысленно люблю Вас. Быть может даже не именно Вас, а Вас в герое Вашего романа. Но прошу, очень прошу: меня не ищите!».

      Я сел за стол, придвинул к себе её тетрадь и, как бы разговаривая с нею, стал быстро, почти без правок и уточнений писать:

 

Вы просите меня про всё забыть

И не искать уж больше с вами встречи,

Что любите, но время вас излечит,

Что с прошлым рвёте тоненькую нить.

 

Но как забыть сиянье в час ночной,

Очей прекрасных, поцелуев чудо?

Нет, никогда такое не забуду –

          Жить обречён я памятью одной.

 

Вы просите меня про всё забыть,

И не искать уж с вами новой встречи?!

Но если любите, то время не излечит –

Меж нами лишь прочнее станет нить.

 

Вы не словами правду, а глазами

Скажите мне, чтобы поверил я.

          Зачем же нам ошибки повторять

          Ведь очень часто счастье губим сами.

 

          Вы просите меня о всём забыть?

          А я искать намерен с вами встречи,

          И верю, что в один прекрасный вечер

          Судьба должна нас вновь соединить.

 

       В тот день я вновь проводил встречу с отдыхающими. Что-то рассказывал, а думал о ней, даже пытался вспомнить, где сидела она, когда слушала меня здесь в прошлом году. Но разве это вспомнишь? Я почему-то ни в первый, ни во второй раз не заметил её. А ведь она наверняка подходила, и наверняка я подписывал ей свои книги. Недаром же она упомянула в записке о моём герое. Всё шло по плану, лишь один отдыхающий, какой-то бесцветный, серый и насупленный – такими бывают ворчуны, которые всем недовольны, но на всё имеют своё мнение – что-то бубнил с явным неудовольствием, конечно, тем самым мешая вести рассказ. Выступал я без каких-либо записок, всё говорил на память, да и сюжет выступления не давал отвлекаться на всякие нелепые вопросы во время беседы – все вопросы потом. Но тут я всё сделал замечание и попросил не мешать. Причём сначала это сделал мягко, а затем строже, напомнив, что у меня на встречах порядок такой – свободный вход, но и свободный выход, и если комментарии с места не прекратятся, буду вынужден вспомнить свою командирскую молодость и перейти на язык командирский, который, как шутят обычно, суть одно и тоже с… Уточнять не стал – военные поняли, невоенные, которые всё чаще после развала стали прорываться в дом отдыха, сразу выдали себя, недоумённо перешёптываясь. Неуёмный же слушатель процедил: – Ну и пожалуйста… Историю вы не знаете… И ваши выдумки разлагают молодёжь… Особенно рассказики о любви – тошнит от них. Какая любовь вне семьи? Преступление!!! А вы настраиваете на романтику и из-за вас потом жёны рога добропорядочным мужьям наставляют… Женщина, сидевшая на первом ряду, бросила: – Добропорядочным не наставляют. Так, мужчинка, бывает… – Что, да вы… с этим сладострастником… вы… – он захлёбывался от злости и никак не мог подобрать слов. В гостиной наступила тишина, многие недоумённо переглядывались и ждали, что отвечу я. Я, чтобы разрядить обстановку, попросил: – Будьте любезны, назовитесь. Кто я, вы знаете, было бы справедливо, что бы я знал, кто ко мне обращается. Но ответить я не успел, потому что бесцветный тип бросил: – Вы в женщинах не разбираетесь, у вас, у вас недо… неудовлетворённость. Вы хоть женщину то познали хоть раз… Это была неудачная попытка оскорбить, как-то побольнее поддеть, что вызвало снег – многие отдыхающие прекрасно меня знали, знали и о периодически случавшихся романах. Разве такое утаишь? Я ответил, разведя руками: – Увы, увы… Трудно найти женщину, которая бы, как вы изволили выразиться, подарила полную удовлетворённость… Но давайте перейдём к истории, не надо трогать темы щекотливые. Разговор начинал забавлять, но не тягаться же в рассказах о любовных приключениях, а то ведь чего доброго начнёт хвастать, а хвастают как раз те, кто ничего не познал, кроме скучных физических упражнений. И тут он меня поставил в затруднительное положение: – Давайте об истории. Вы хоть историка Карамазова читали? Признаться, я на минуту задумался – вот тебе и раз… Поддел… Что же это за историк такой. И тут всё понял. Ответил с улыбкой: – Нет, не читал. А вот братьев Карамзиных читать приходилось. Неуёмный отдыхающий покинул гостиную под общий хохот – практическим все догадались, что он перепутал фамилию… Вместо Карамзина назвал Карамазова. После окончания встречи ко мне подошла одна молодая женщина и сказала: – Вы не обращайте внимания. Он – тип, что не давал вам говорить – просто тут перед нами старается, чтобы внимание на себя обратить. И в столовой придирается к официанткам, да и везде… А мы на него ноль внимания – скучные, склочный человечек. Ну, как бы вам сказать – недомужчинка что ли? – А как же в наш дом отдыха попал? – Сами знаете, кто теперь только не попадает… Даже шутка появилась… Мол вот… в пальмах окурки, в лифте – лужи. Фирма приехала… Да, действительно, чтобы выжить в трудные времена руководство вынуждено сдавать дом отдыха на выходные всяким фирмам, где культура, конечно, никак не дотягивает до высокой культуры прежде Генштабовского дома отдыха. – Как хоть его имя? – поинтересовался я. – Или скрывает? – Нет, почему же, когда пытался ухаживать, представился – имя Александр, фамилия какая-то странная, видно укро-, точнее теперь урко-инская – Зверобойник. С одной стороны, такой прямо нравственник, но с другой – обычный приставала. – Когда приставалы получают от ворот поворот, сразу нравственниками становятся. Помните, был такой писатель Борис Васильев. Так он написал: «Когда стареет плоть, возрастает нравственность». Мы расстались. В другое бы время я непременно постарался завести знакомство с этой очень милой и умненькой барышней, но… сердце моё было занято другой… Но разве это вспомнишь? Я почему-то ни в первый, ни во второй раз не заметил её. А ведь она наверняка подходила, и наверняка я подписывал ей свои книги, ведь недаром же она упомянула в записке о моём герое.

       Вернувшись в номер, я долго не мог решиться лечь на постель, ещё хранившую о ней память. Мне казалось, что я не перенесу одиночества. Вышел на балкон. Моросил дождь, поблескивали лужицы в свете фонарей на берёзовой аллее. Я отыскал то место, где накануне она догнала меня и обрушила свои неожиданные предложения, суть которых я в первые минуты не разгадал.

     

Спать хочу, но мне не спится,

Выхожу я на балкон,

Вдаль душа моя стремится,

В сердце трепетный огонь.

 

Лунный свет блуждает в парке,

Отражается в воде.

Глаз её сияньем жарким

Озарён вчера был здесь.

 

А сегодня одиноко,

Мне сегодня не до сна,

Мир задёрнув поволокой,

Осень разлучила нас.

 

На балконе была зябко, но я долго стоял, пытаясь продолжить стихотворение. Ничего не получалось. Нужно было осмыслить происшедшее. Проще бы, конечно, всё забыть, сделать над собою усилие, сесть за стол и продолжить работу над романом, который уже ждали издатели. Но возможно ли? Встреч, подобной только что поразившей меня, я не ведал, и теперь хорошо представил себе состояние Бунинского героя после перенесённого им «солнечного удара». Моя чудная незнакомка, делая мне ночной подарок, видимо, не учла всего этого. Может быть, просто не внимательно читала рассказ.

Где она теперь? Дома, в Москве, с мужем? Или, может быть, трясётся в поезде, если она не москвичка. Отдыхала-то по путёвке дома отдыха, а не пансионата, предназначенного только для москвичей. Почему она не хотела допустить продолжения отношений? Да, у неё семья. И у меня тоже некоторое подобие этой общественной организации, так сказать, ячейки общества. Но мы живём в мире, в котором семьи не помеха для отношений, порою, самых необыкновенных.

Я открыл её тетрадь. Адреса не было. Только стихи, одни стихи. Я принялся читать. От их пронзительности захватывало сердце. (Здесь и далее в уста героини повести Татьяны автор вставляет стихи, посвящённые ему женщиной, не лишённой поэтического дара, имя которой упоминать некорректно).

 

Знаю я, что любовь безответна.

Знаю я, ты не будешь со мной,

Но томима мечтою заветной,

Хоть бы раз быть твоей и с тобой,

 

Хоть бы раз, может быть, только на ночь

Я тебя украду у людей,

Пусть откроются старые раны,

Путь мне будет намного больней

 

Расставаться с тобою навеки,

Знать, что ты далеко и не мой,

И пускай будут влажными веки

От тоски безысходной немой.

 

У меня озноб пробежал по телу. Боже мой!. Неужели это написано мне, неужели мне посвящено? Мне редко посвящали стихи, причём, обычно это были довольно спокойные, выдержанные в размерах, четверостишия. Они не затрагивали самых тонких струн души, хотя получать их было приятно. Впрочем, я писал и посвящал неизмеримо больше.

 

Вот и отпуск уж мой на исходе,

Я брожу по дорожкам одна.

Не к тебе прижимаюсь – к природе,

Обнимает меня лишь она.

 

Чудеса сотворяем мы сами –

Говорят так у нас иногда.

Вас прошу, Небеса, вы громами

Позовите его мне сюда.

 

Пусть не мне обратит свои речи,

Пусть он ласки не мне обратит,

Но я буду мечтать – только вечность,

С ним когда-то нас соединит.

 

Я понял, что это она писала уже здесь, прогуливаясь по дорожкам, в тайной надежде, что увидит меня, что приеду сюда отдыхать. Но, очевидно, она даже не предполагала, что могу приехать один.

Странно, откуда у неё взялась эта любовь, откуда эти чувства? Может быть, она меня просто придумала? Бывает же такое. Дома семейные неурядицы, дома грубость, а здесь, здесь что-то светлое… Да, да, да. Она была как-то на вечере поэзии, который я проводил.

 

Я б к нему подошла на мгновенье,

И пока он на книге писал

Что-то обще, обыкновенно,

Взгляд мой нежный его бы ласкал.

 

Помню славную я минуту,

Когда он прикоснулся ко мне.

Нет, не обнял, а взял мою руку,

Это было как в сказочном сне.

 

Мне хотелось сказать ему: «Милый!»,

Мне хотелось признаться во всём,

          Только сердце стрелою пронзило,

          А язык отрубило мечом.

 

         Да и что же промолвить могла я?

         Нет, сказать ничего не могла.

         И рыдая, я рифмы слагала,

         И в душе расступалася мгла.

        

Больше я читать не мог. Меня потрясло то, что рядом со мною прошла такая любовь, которой, быть может, не видал я за всю свою жизнь. Всего несколько часов назад в моих объятиях была женщина, столь горячо любившая, что пустившаяся на отчаянный шаг – вот так, довольно дерзко прийти в гости и сделать то, что прежде всего хотела сделать сама, не вопреки, конечно, моим желаниям, но заставив меня повиноваться ей во всем её необузданном и неповторимом волшебном деянии.

Что же было делать? Идти к администратору и просить её адрес, телефон? А если сходить к соседке по номеру. Наверняка же они обменялись адресами. Мне вспомнилась эта соседка – миловидная молодая женщина, судя по обрывкам фраз, приехавшая откуда-то издалека, кажется из Старой Руссы.

         Номер я знал, потому что видел брелок с ключами, когда она уходила с дискотеки, и машинально запомнил. И я отправился к соседке. Спустился на первый этаж, пересёк вестибюль с попугайчиками, аквариумом и фонтаном. В вестибюле и в холле, который был за ним, было пусто. Я поднялся на лифте на четвёртый этаж и, отыскав нужный номер, осторожно постучал.

         – Кто там? – ответил приятный женский голос.

         Я назвался.

         – О, Боже… Минуточку, подождите минуточку. Я сейчас открою.

         И тут же на пороге появилась соседка моей загадочной незнакомки.

         – Проходите, проходите, пожалуйста, – приглашала она, называя меня на «вы» и по имени и отчеству.

        – Вас, кажется, зовут Людмилой?

         – Да, да. Откуда вам известно?

         – Вчера на дискотеке вас называла так ваша подруга, а вот как её имя, для меня осталось тайной.

         – Пусть тайной и останется, – сказала Людмила.

         – Почему же?

         – Вам же, как понимаю, обо всём написали.

         – Это верно. И вы согласны с таким решением? – спросил я.

         – А иного и быть не может. Я её здесь две недели убеждала выбросить вас без головы. Такая любовь, при полной её безответности, добром не может кончиться. Вы же сами должны понимать. Она сказала мне, что только раз побудет с вами, только раз и всё. Запретит себе думать о вас и выкинет из головы. Хотя, конечно, в это слабо верится.

        – Но почему же любовь безответная?

        – Вы несколько раз отдыхали здесь одновременно с ней, но всегда были с семьей. Мы с ней давно дружны и стараемся вместе ездить отдыхать, если получается. Вот и теперь путёвки почти совпали.

        – Откуда она? Из какого города? Ведь не москвичка?

        – К её, да и к вашему счастью, – сказала Людмила.

        – Послушайте, отчего вы говорите таким томном, будто я в чём-то виноват? – спросил я с лёгким раздражением. – Да, я отдыхал с нею в одно и тоже время, но я даже не ухаживал за ней, не знал её, ни в чём не обманывал.

        – Вы правы, вины вашей нет. Но мне всё равно за Татьяну обидно…

        – Ну вот, хотя бы прояснилось, что зовут её Татьяной.

        – Имя вам ничего не даст. Да и зачем вам всё это? Зачем? Поймите же, что лёгкий флирт с ней невозможен. Она очень порядочный и достойный человек. Я не знаю, какое у вас о ней сложилось впечатление минувшей ночью, поскольку мы едва обмолвились словом – она опаздывала на автобус. Но я хочу сказать: по тому, что было, не судите. Женщина иногда может себе позволить такое, что никто от неё и даже сама от себя не ожидает.

         – Почему вы говорите о лёгком флирте?

         – Да потому что с нею может быть либо всё, либо ничего. А всего у вас с ней быть не может. Я о вас наслышана. Знаю, что и здесь у вас бывали романы. Но всем известно..

          – Кому это всем?

         – Ну, скажем так, тем, кто интересуется вашей персоной, прекрасно известно, что семью вы никогда не бросите, а потому героини ваших романов должны быть готовы к весьма недолгим, хотя порой и ярким отношениям.

         – Знаете что, душно как-то здесь… Пойдёмте прогуляемся, если у вас есть время. И поговорим. Тем более, кажется, дождик кончился.

         – Тогда выйдете, пожалуйста, чтоб могла одеться. А то я в одном халате… Вы меня застали врасплох, почти нагишом.

         Зачем она это уточнила, мне было не совсем ясно, а точнее, я просто оставил без всякого внимания эту фразу.

        – Я подожду вас у входа в корпус…

 

       Я стоял на мокром асфальте и думал, думал о Татьяне. Мне живо представлялось всё, что было минувшей ночью, и от этого сладкая истома разливалась по всему телу. Но эта истома требовала повторения… Я стоял и не знал, что вообще мне нужно. Повторения волшебной ночи? Множества таких ночей? Но это же не любовь, это просто увлечение. Имею ли я право разыскивать женщину, чтобы принести ей боль?

          Вышла Людмила и тут же предложила пройтись до залива.

          – Можно и до залива, – согласился я. – Так продолжим нашу дискуссию. Вы сказали, что брак мой незыблем. Да, безусловно, ещё сравнительно недавно так и было. А теперь дети выросли. У сына семья, две детей, дочь заканчивает институт. Замуж собирается. А жена?! Жена имела и имеет полное право сетовать на меня – были грехи, были. Так вот она прощать не умеет и живёт со мною разве что из привычки и нежелания заводить карусель развода, поскольку он никому не нужен. Но любви у неё давно уже нет.

       – А у вас? – спросила Людмила.

       – Вот эту тему прошу не трогать.

       – Почему?

       – Ответа на ваш вопрос у меня нет. У жены – застарелая обида на моё поведение,

        – А Татьяна замужем?

        – Да, да, конечно замужем, – как-то уж очень поспешно ответила Людмила.

        – И дети есть…

        – Есть, есть… Мальчик и девочка.

        Я внимательно посмотрел на Людмилу, которая тут же отвернулась и стала разглядывать что-то в воде, посмотрел и не поверил. В эти минуты я пожалел, что разоткровенничался с нею. Ответ, на вопрос, который собирался задать и задал, я уже знал заранее:

        – Так вы её адрес и телефон мне не дадите?

        – Нет.

        – А сами напишете то, что я попрошу от меня написать?

        Она некоторое время молчала, и мне пришлось повторить просьбу.

        – Хорошо, напишу, но это вам ничего не даст. У неё хорошая семья, она не пойдёт на разрыв, даже если вы этого захотите. И потом… Ещё вчера вы её знать не знали, а сейчас влюблены без памяти.

        – Значит, есть на то причина, – сказал я.

        – Неужели ради неё готовы развестись?

        – Не знаю… Но она потрясла меня…

        – Даже так…

        – Потрясла не тем, о чём вы подумали. Потрясла своими стихами. Ведь они, как я понял, мне посвящены?       

        – Не знаю, не читала, – ответила Людмила и вдруг поинтересовалась: – Так что ж живёте с женой, если всё так ужасно?

        – Одно название, что живём. Мы ведь в разных квартирах… Так, встречаемся иногда.

        – Для секса?

       – Какой там секс!? Она давно уже заявила, что всё в ней убил, а недавно с гордостью напомнила, что мы с нею уже несколько лет в губы не целовались. Словом, как вернулся я из госпиталя, так и не целовались.

       – Прямо по законам проституток, – усмехнулась Людмила. – Это у них допускается только то, что оплачено, а оплачено известно что. И как же вы?

       – Просто как-то так существуем.

       – А помните, мы с Татьяной однажды хотели вас вытащить в сауну и подослали одного вашего знакомого отдыхающего?

       – Так это были вы? Помню. Удивил он меня. Пришёл и стал звать в сауну, пояснив, что там компания. Жена, кстати, советовала идти.

       – И он не сказал, что за компания?

       – Шепнул, что его послала женщина, которой я очень нравлюсь… Но я не хотел в сауну, да и не мог по здоровью.

       – Сауна была прикрытием. Мы бы вас с Татьяной отправили в номер, ну а сами уж пошли бы туда.

       – Если б знал, может, и согласился бы. Только всё же не слишком это удобно. Вот если бы один отдыхал.

       – Да вы, по-моему, впервые один здесь.

       – Но как же мне всё-таки найти Татьяну? – спросил я, переводя разговор на другую тему.

       – Пойдёмте лучше в корпус. Смотрите, какой ветер поднялся.

       Ветер действительно усилился, и стало заметно холоднее. Мы вернулись в корпус, не окончив разговора, но до ужина оставалось не более получаса, и я откланялся.

       В номере было зябко. Я не плотно закрыл балконную дверь, она распахнулась, и ветер играл занавесками, швыряя их в разные стороны и поднимая тюль едва ли не до потолка. Прежде чем закрыть дверь, я всё же вышел на балкон. В лицо ударил леденящий порыв – сыпалась снежная крупа. Сыпалась, пока ещё скупо покрывая землю и не задерживаясь на дорожках, откуда её сдувал ветер.

        Я вернулся в комнату, прикрыл дверь и, сев за стол, стал писать:

      

Уж вечер. Ветер дико воет:

То свист в нём слышится, то смех,

И скупо, мелкою крупою

Ложится наземь первый снег.

 

Он робко прячется в низинах,

С дорог гонимый и с холмов,

След от него пока не зимний

И ветхий на полях покров.

 

И всё ж земля уж поменяла

Угрюмый и печальный вид,

И грозное зимы начало

За первою крупой стоит.

 

Морозит, и река дымится,

Пожар закатный догорел,

Но у берез светлеют лица,

А вот кустарник поседел.

 

Стою один я у окошка.

Сегодня ты совсем ушла.

И грустно, грустно мне немножко:

Вот так и осень умерла.

 

Всё в нашем мире быстротечно,

Но чувства, коль они сильны,

Должны вести путём извечным,

Коли не растрачены они.

 

Зачем ушла ты спозаранку?

Зачем оставила мне грусть?

Я помню чудную осанку,

И помню я девичью грудь.

 

Что так прелестна и упруга,

Я помню поцелуев жар.

Сотворены мы друг для друга –

Ты для меня как Божий дар…

 

Божий дар… На этой фразе я задержал своё внимание. Уместно ли так писать? Правильно ли? Но, вспоминая отношение ко мне моей жены, я всё чаще начинал думать, что поддержание их становится всё более и более безнравственным. Мне захотелось продолжить разговор с Людмилой, излить душу такой женщине, которая умеет слушать, умеет воспринимать и, несомненно, искренне заинтересована в моей судьбе. А главное, она издалека – уедет и увезёт с собою все мои откровения.

Сама по себе, как женщина, она меня не интересовала, а может, я просто не думал об этом. Татьяна, исчезнувшая столь внезапно и, как видно, навсегда, казалась мне по сравнению с нею земной Богиней. И я, несмотря на то, что уже было время ужина, вновь взялся за перо, ведь стихи такая штука – если не записать их сразу, улетучатся тут же.

И я снова стал писать, торопясь и едва поспевая за мыслями. Минувшей ночью я себя почувствовал с нею помолодевшим лет на двадцать – пожалуй, примерно такая разница и была у нас. А сейчас это чувство усиливалось.

Я прочитал её стих, интуитивно почувствовал, что она перенесла какую-то трагедию, какое-то горе. Был намёк на это:

Как мне с такой любовью жить,

Ведь ты о ней не знаешь даже,

О, если б крошку мне родить,

О Боже, что на это скажешь?

 

Имею ль право я на счастье,

Имею ль право на любовь?

Я столько вынесла несчастья,

Что в жилах леденеет кровь…

Любовь и кровь, рифмы, конечно, много раз высмеянные, но здесь они были на месте.

Ты обо мне не помнишь, милый,

Но всю себя тебе отдам,

Но где найти такую силу,

Чтоб счастье подарила нам?!

 

И словно отвечая ей, я стал быстро писать:

 

Когда погаснет день осенний,

Завоет ветер за окном,

Когда внезапно во Вселенной

Вдруг станет мрачно и темно,

 

Я упаду пред образами,

Взирая на их строгий лик…

Да, к Богу мы приходим сами,

Коль настаёт заветный миг,

 

Когда мы верим, что в молитве

Одно спасение для нас.

Мы на земле в жестокой битве

И каждый день, и каждый час.

 

Но нынче, пусть кому-то странно,

Не за себя я попрошу.

Я обращаюсь непрестанно

С тем, что в душе своей ношу.

 

Молюсь за ту, которой имя

Не престаю я повторять,

За ту, что я Земной Богиней

Дерзнул в восторге называть.

 

Она Богиня, но за что же

Злой рок дал горе испытать,

Лишив всего, что нет дороже.

Как счастье ей теперь познать?

 

И как поверить в это счастье?

Поверить в то, что есть оно?

Нельзя же в миг унять ненастье,

Что грозно воет за окном!

 

И осенив себя знаменьем,

У Богородицы прошу,

Дай силы мне и разуменье,

И боль её я погашу.

 

А в мыслях бьётся непрерывно,

Мечта и мысль о ней одной!         

          О Боже, с ней хочу я сына…

И чтоб она была женой!

 

Я перечитал заключительное четверостишие и подумал, что как-то само собою вылились на бумагу мысли о ней как о жене, и мысли о сыне. Но случайностей не бывает… Отчего же я подумал об этом, если даже не знаю, как её найти и возможно ли с ней завершить задуманное.

 

Стихи вновь растревожили душу. Я с трудом заставил себя оторваться от них и пойти на ужин. В столовой уже было пусто, но Людмила ещё не ушла, и я понял, что она специально дожидалась меня. Быстро расправившись с ужином, пошёл с нею в бар, чтобы продолжить разговор. Там играла музыка, правда быстрая и кто-то уже подскакивал под её раздражающие аккорды. Но вот поставили плавную, спокойную мелодию, и Людмила попросила пригласить её на танец.

– Вот уеду через несколько дней, и всё: прощай танцы на целый год, а может и больше – не каждый же раз удаётся вырваться.

Она, вероятно, ждала вопросов о себе, о её жизни, но я снова заговорил о Татьяне. Мне не давало покоя её стихотворение, и потому я спросил о её муже, о семье вообще. 

– Да я же всё сказала, что знала.

Просидели мы в баре долго, несколько раз танцевали, но больше ничего путного мне выведать не удалось.

Мы расстались в холле, и я, поблагодарив её за приятно проведённое время, поспешил в номер, рассчитывая всё-таки, наконец, начать работу над очередной книгой романа. Но снова взялся за её стихотворения. Она раскрывались через них, и раскрывалась так, что у меня дух захватывало. Во многих содержался намёк, на трагедию, которую она перенесла, на боль, не отпускавшую её до сих пор. Но ни единого, конкретного слова. Да и понятно, если раны не зарубцевались, лучше их не бередить.

Я почувствовал желание писать, но не роман. У меня опять рождались стихи – это в который же раз за день. Прежде такого со мною не бывало. Мне хотелось написать что-то такое, что стало бы заочным разговором с нею, далёкой и близкой. 

Вновь писал стихотворение:

 

Вот и листья в парке поблёкли.

Золотой огонь догорел,

И мне стало так одиноко,

И никто меня не согрел.

 

Я не знаю все ли экзамены

Перед Богом душа сдала,

Путь, объятый мятежным пламенем,

Не сгорел и теперь дотла.

 

Мне к истокам вернуться хочется,

Но давно позади стена.

И томит теперь одиночество:

Дни в раздумьях, ночи без сна.

 

Где ж вы милые, где любимые?

Иль былое всё – суета.

Пролетело, промчалось мимо,

На душе теперь пустота.

 

Может, шёл я не той дорогой,

И пора уже сверить путь?

Может быть, только в воле Бога

Нас на верный курс повернуть?

 

На следующий день я подошёл к дежурному администратору и спросил, можно ли узнать адрес отдыхавшей до позавчерашнего дня женщины по имени Татьяна.

– Не положено, – был ответ. – Но для вас, Дмитрий Николаевич, мы бы, конечно, исключение сделали, если бы смогли. Просто документы уже сданы в архив, и теперь разрешение на то, чтобы их посмотреть, нужно получить у начальника дома отдыха. Сходите. Он же к вам хорошо относится…

– Хорошо, я так и сделаю.

Но так я не сделал. Посчитал не слишком удобным, а потом Людмила усиленно старалась убедить меня, что не все стихи адресованы мне, а некоторые, скорее всего, просто где-то списаны.

Вскоре отдых её подошёл к концу, и она в канун отъезда, вечером, точно также как и Татьяна, после дискотеки, нанесла мне визит. Но принял я её в гостиной, хотя и с таким же джентльменским набором.

Она вошла в пальтишке, пояснив, что, якобы, в холлах нынче очень холодно. Но когда сняла пальто, оказалось, что на ней только красивые чёрные сапоги, белые чулки, шорты и какое-то странное подобие платья, более напоминающего широкий шарф и прикрывавшего слегка животик и груди, явственно проглядывавшие сквозь него.

Я был чрезвычайно озадачен таким явлением, но ничего не сказал, пока она сама не потребовала, чтобы дал оценку её наряду.

– О, да. Подобного мне встречать не доводилось, – только и смог вымолвить я.

          – И я вам совсем не нравлюсь? – вдруг спросила она. – Что вы всё о Татьяне, да о Татьяне. Говорю же, у неё хорошая прочная семья. А стихи, стихи это, как бы вам сказать. Просто она вас себе придумала. Бывает же так. Дома всё хорошо, даже слишком, а романтики нет. А романтики хочется… Не такой, чтобы, простите, переспать здесь накоротке с кем-то из коллекционеров побеждённых женщин, а именно с человеком необыкновенным, коим являетесь вы.

        – По её мнению, – усмехнулся я.

        – И по моему тоже, – ответила Людмила. – Так наливайте шампанское, коли уж приготовили. Я даже знаю, что сделаете дальше. Предложите выпить на брудершафт.

        – А если нет?

        – Тогда предложу я… Могу же я подарить вам хотя бы страстные поцелуи, которых вы лишены много лет…

        Я не знал, что делать. С одной стороны, у меня в номере была весьма миловидная и привлекательная женщина, готовая на всё, с другой, мне мешали чувства к чему-то эфемерному, несбыточному.

       И я отдался вскипевшему во мне желанию. Не буду сравнивать – это было бы не корректно. Они, конечно, были разными – эти две подруги, которые, наверное, всё-таки подругами только звались.

       Людмила уезжала утром, но не на первом автобусе, а потому задержалась у меня до самого завтрака. Правда, ей пришлось забежать к себе в номер, чтобы одеться для похода в столовую соответствующим образом.

       В столовой она подошла ко мне и попросила проводить её до посёлка, откуда уходили автобусы и маршрутки до метро. Она была растеряна, печальна и чем-то удручена.

       – Что с тобой? – спросил я.

       – Уезжать не хочется. Очень не хочется уезжать…

       За эти несколько дней я привязался к ней, и мне тоже было жалко расставаться, потому что она оставалась какой-то незримой нитью, связывающей меня с Татьяной, хотя я и понимал, что никогда она, особенно теперь, не даст мне ни телефона, ни адреса.

        Прощаясь, она напомнила:

        – Татьяна написала тебе, чтобы её не искал. Так не ищи. Она завещала тебя мне, потому что ей нужно или всё или ничего. Ну а я согласна и на редкие встречи. Если позовёшь, приеду. Позовёшь?

       Хотелось сказать «не позову», но я не привык обижать женщин, тем более таких, что были мне близки.

       – Время покажет. Наверняка ведь здесь ещё не раз встретимся. А позвать? Для этого нужны соответствующие обстоятельства.

       – Понимаю. Жена всё ещё держит…

       Я не ответил и, поцеловав её в щёку, помог сесть в маршрутку.

Улица в дожде..

       Если бы я знал тогда, что относительно Татьяны и её семьи она всё лгала от первого до последнего слова. Если бы я знал, что Татьяна, которая столь взволновала меня и странным своим посещением и пронзительными стихами, перенесла большое горе – потеряв в один год и мужа и сына. Если бы я знал, что она была нрава более чем строгого, а потому, решившись завести ребёнка, сделала это столь стремительно и тайно, не желая никого, даже Людмилу, посвящать в эту свою тайну. Она не хотела никого связывать этим своим деянием, тем более того, кого полюбила, но кого полагала недосягаемым в виду известных обстоятельств. Если бы я тогда всё это знал! Ведь на самом деле, меня, пожалуй, уже ничто не держало. Я был одинок. Правда, верным моим другом после того, как сын отошёл от меня, поскольку ничем я ему уже в жизни помочь был не в состоянии, стала дочь, со всю страстью окунувшаяся в мир литературы. Но дети – это одно. А любимая женщина, которая должна сопровождать мужчину на протяжении всей его жизни – и только тогда он будет по-настоящему счастлив – совсем другое.

       Подходил возраст, когда уже пора было заниматься внуками… Помните, как в песне: «Будут внуки потом – всё опять повториться с начала». Но этого я был лишён. Сын затаил обиды, на некоторые вещи, о которых и говорить смешно, а жена в нём всё это подогревала. Одна из обид была на то, что я когда-то поздней ночью, в гололёд не дал ему машину, чтобы отвести в Обираловку загулявшую с ним профурсетку. Просто интуитивно почувствовал опасность такой поездки, и не дал. Равно как однажды, когда он был совсем маленьким, не пустил с приятелем смотреть щенков за неширокую ещё тогда кольцевую автодорогу. Товарищ после этого перехода через дорогу долгое время пролежал с переломами – сбила машина. Думаю, что не дав автомобиль, я ещё раз уберёг сына от беды. Тем не менее, сын все больше отдалялся от меня и, однажды, даже сочувственно заявил своей маме: как же ей не повезло, что она вышла за меня замуж.

      Впрочем, я весьма равнодушно относился к этим мелочным пересудам, понимая, что многое, очень многое пока мешает понять сыну «зло от юности его». Я воспитывал его правильно, он прошёл суворовское и высшее общевойсковое училище, а значит, за плечами была не шкурно-либеральная подленькая бурса, а настоящая военная школа. Настоящая же военная школа выпускала настоящих мужчин, а не женоподобных волосатиков. И основы воспитания должны были рано или поздно проявиться, поставив всё на место.

     Я постепенно возвращался к активной литературной деятельности. Много ездил по гарнизонам и ближайшим к столице городам. И, конечно же, нередко бывал в своём родном Тверском суворовском военном училище.

       Ещё с госпиталя была у меня мечта: вот стану окончательно на ноги и приеду на берег Волги, к памятнику Афанасию Никитину, чтобы просто постоять там.

       Настал такой час. Приехал и, попросив друзей, которые были со мной, не сопровождать меня, прошёл к памятнику, в каменную его ладью.

       Справа красовался старинный Екатерининский цельнометаллический мост, слева, чуть дальше, каменный мост, скрывавший Речной вокзал, только шпиль которого был виден из ладьи Афанасия. Напротив – знаменитый горсад, воспетый Михаилом кругом и кинотеатр, когда-то, в бытность мою суворовцем, считавшийся центральным в городе.

       Я вспомнил, как однажды в госпитале, где я держался твёрдо, стараясь подавать пример другим, хотя, порой кошки потихонечку скребли, мне поставили диск Михаила Круга, и я впервые тогда услышал песню «Милый мой город…». Глаза защипало сразу, а когда прозвучали строки «И Афанасий спускает ладью», слёзы полились сами по себе, но это были тёплые слёзы, если и не умиления, то чего-то наподобие этого.

       А потом они высохли сразу, потому что я заметил внимание к себе и сказал:

       – Я одолею болезнь… Я вернусь в строй. И обязательно приду к Афанасию со своей любимой, истинно и горячо любимой женщиной. Хотя и не знаю, кто она будет…

       Вспомнились эти слова, и я усмехнулся. Сбылось, да не всё. Так я и не встретил пока той женщины, о которой мечтал.

       Я прошёлся по каменной ладье, остановился на самом носу, и вдруг словно бы почувствовал на себе чей-то пристальный, обжигающий взгляд. Я обернулся. На меня смотрела женщина, державшая за руку мальчугана лет трех-четырёх. Я оцепенел, потому что узнал её сразу. Это была Татьяна.

       Немая сцена продолжалась до тех пор, пока мальчуган не спросил:

       – Мама, а кто этот дядя. Почему он на тебя так смотрит?

       Та с грустной усмешкой и с нескрываемой обидой в голосе сказала:

       – Это твой папа, сынок… Посмотри на него. Ведь он сейчас уедет, – она помялась, подыскивая слова и, наконец, придумала, что сказать: – Уедет на очень важное задание, и мы его с тобой больше не увидим.

      Состояние у меня было в те минуты примерно такое же, как при слушании песни Михаила Круга в госпитале. Я с трудом справился с собой и, подойдя совсем близко к этим двум дорогим мне существам, тихо, с расстановкой, чтобы не дрогнул голос, сказал:

      – Мама на этот раз ошибается, сынок. Я вернулся с важного задания, и теперь мы уедем в Москву все вместе.

      И подняв сына на руки, освободил одну руку, чтобы крепко прижать к себе поражённую и оцепеневшую от неожиданности Татьяну.      

Наука брутто. Часть I. Философская разминка

Мозг человека не очень велик. Этот мозг анализирует небольшой диапазон видимого света, немного звука. Остальные воздействия на человека, хотя и сильные, а иной раз и потрясают, для познания вселенских закономерностей мало информативны.

Понимая это, основоположник современной философии И. Кант, утверждал, что миру явлений соответствует независимая от человеческого сознания сущность вещей – "вещи в себе", поэтому абсолютное познание их невозможно.

Мир непознаваем человеком.

Но человек живёт по своим психологическим законам. Эти законы от Создателя, и мы не можем им противиться. Психологи утверждают, что ряд таких законов, например «завершающей фигуры», "реальности" или "обязывания последовательностью", не позволяют среднему человеку спокойно жить в изображённом на приведённой выше картинке мире и он обязательно достраивает её в своём воображении. Помогает человеку и наука.

Самым первым постулатом науки, заведомо неверным, является утверждение, что «мир познаваем человеком». Но другие постулаты для практики просто неприемлемы, поэтому мы не можем не принять этот постулат. Приняв же его, для себя отметим: в фундаменте науки уже есть дефект!

Есть в фундаменте науки как таковой и ряд других не очень крепких подпорок. Одни из них называются аксиомами (фундаментальные положения, принимаемые без доказательств).

Таким образом, наука показывает нам не то, что есть на самом деле, а лишь то, что соответствует сегодняшней научной парадигме.

Мало того, из-за невозможности человека охватить умом всё разнообразие природы, человек делит эту природу на сектора, для каждого из которых разрабатывает свою науку. Бывает, что эти научные пазлы не сходятся. Далеко ходить не будем.

Физики сразу начинают учить детей, что время легко измеряется и для этого есть всем известный прибор – часы. Отсчитывая время назад, нанизываем на временную ось исторические события, возраст Земли и даже Вселенной. Это правильный подход. Не надо всем людям сильно напрягаться. Перед их мысленным взором ясная и понятная картинка, а не сводящая с ума пустота.

Не всех, но учёных некоторых направлений и очень уж любознательных дилетантов такой подход не устраивает. Бог с ними, с отдельными дилетантами, но те же геологи или палеонтологи смотрят на физиков снисходительно. Они смотрят на внешнее время метронома как на бессмысленную забаву. Одно дело – детей учить, и другое – понимать философию времени.

Геологи и палеонтологи видят свою задачу не в изучении «часовых механизмов», а в том, чтобы совершенствовать шкалу относительного времени – палеонтологическую летопись (термин), понять внутреннюю суть временных наслоений, а не его внешний атрибут (часы, метроном). Подобные проблемы возникают и у биологов.

Мало того, худо-бедно синхронизировав палеонтологическую летопись с метрономом, в 1830 году геологи определяли возраст Земли сотнями миллионов лет, тогда как «научным» с точки зрения физики был возраст в 18 миллионов лет (и это в 1853 году!). Потом открыли радиоактивность, и «научным» стал возраст 4÷5 млрд. лет (это при возрасте Вселенной, по хлипкой теории «Большого взрыва», в 12-14 млрд.).

Теперь перейдём к Истории. Пишут её победители. И наши европейские «партнёры» нарисовали вместо пустоты с отдельными вкраплениями следов деятельности человека лживую картину своего прошлого. На этом основании (и на развитии технических средств войны, тут не возразишь!) они всех учат жить, колонии пограбили, сфальсифицировали «законные» права на власть и собственность, а уж народу перебили - не сосчитать!

Мы тут на сайте спорим о новой хронологии. Это здорово. Дополнительно к ней я по диагонали посмотрел корифеев-историков (Т. Моммзен, Ковалёв С.И., Машкин Н.А. и ряд других) и забыл про НХ, почитав кое-что про Древний Рим.

Общий вывод таков, что мы наблюдаем почти полную «пустоту» реального исторического пространства почти до XV века. Эта пустота заполнена легендами и сказаниями – по сути мифологическим и литературным материалом. У Т. Момзена отдельного анализа источников изложенной им сочной исторической картины я не нашёл – указания на них, как редкие жемчужины, разбросаны по тексту. Зато прочитал у него определяющую фразу: «Некоторых указаний можно доискаться или можно до них добраться путём правдоподобных догадок». При этом о времени (даже не о дате!) основания Рима он пишет так: «мы не в состоянии высказать даже простой догадки». А ведь отсчёт многих событий идёт именно от этой даты.

Русские историки почестнее будут. Так, Ковалёв С.И. анализирует источники в отдельной главе монографии: «Документальный материал в римской истории представлен преимущественно надписями… : латинских надписей почти нет. Что же касается нелатинских надписей, то они имеются в достаточном количестве, но, как увидим ниже, их почти нельзя использовать… Таков основной эпиграфический материал, сохранившийся от раннего периода римской истории. Как видим, он почти ничего не дает историку…

Международные договоры, в которых Рим выступает в качестве одной из договаривающихся сторон… характера первоисточника не имеют...

Обратимся к другим категориям первоисточников. Монеты, являющиеся очень важным источником для императорской эпохи… Во всяком случае, для общей истории они ничего не дают…

Язык как исторический источник имеет большое значение для истории культуры, но для общей истории и он дает мало.

Археологический материал для раннего периода истории Италии представлен довольно богато, хотя и неравномерно по различным районам… для общей истории дают немного. У них, как правило, отсутствует точная датировка, они «многосмысленны», т. е. допускают различные истолкования, они односторонни».
Это и не удивительно, учитывая кто считается самым великим европейским археологом – самозванец, патологический скряга, вор и подлец Генрих Шлиман.

Продолжим цитирование: «Таким образом, первоисточники ранней римской истории — письменные памятники, монеты, археологический и этнографический материал, языковые данные, фольклор — не могут служить прочной базой для воссоздания начальных периодов римской истории. Такой базой может явиться только объединение всех этих видов источников с литературными памятниками, в первую очередь с историческими произведениями греков и римлян».

А вот здесь-то вообще полная катастрофа. Для краткости я не буду приводить доводы многочисленных серьёзных людей, сомневающихся в подлинности описываемых событий, исторических личностей и самих авторов этой литературной летописи (Ж. Гардуэн, Д. Росс, П. Гошар, А. Тьерри и пр.), скажу только, что все эти «литературные памятники» почти со 100% вероятностью вышли из-под пера мошенников. Фальсификаторы - это несомненные таланты с затесавшимися в их ряды беспринципными гениями - первый из которых Поджо Браччолини, родившейся в 1380 году близ Флоренции.

Наткнулся я, между прочим, и на такой интересный факт. Книги корифеев по римской истории писались на основе «литературных памятников» с использованием «правдоподобных догадок». Далее на основе этих трудов «более продвинутые» «исследователи» писали мощные труды по частным вопросам. Например, французский исследователь, ведущий специалист по истории римской армии Я. Ле Боэк написал научный труд. Подробности там таковы, будто он сам только что приехал из штаба всех римских армий. Конкретики боёв он не знает, но зато ему доподлинно известны другие события: «Август облекся в траур и… в течение нескольких месяцев его охватывали вспышки гнева, во время которых он кричал: «Вар, верни легионы!». «Во время любого собрания, к примеру, по окончании торжественного шествия войска, солдаты могут возгласами потребовать, чтобы один из них получил то или иное звание….Чтобы поддержать мятежные настроения солдат, он разрешил им самим выбирать себе центурионов на место погибших; в результате избранными оказались отъявленные смутьяны». В общем, одни ребята пишут. Потом другие ребята ссылаются на них и добавляют свои «правдоподобные догадки». Дело доходит уже до описания в научных трудах (?!) сцен: «…некоторые из воинов, схватив его руку как бы для поцелуя, всовывали в свой рот его пальцы, чтобы он убедился, что у них не осталось зубов; другие показывали ему свои обезображенные старостью руки и ноги». Исторические краски всё ярче. Пустота отступает.

В общем, Европа живёт с нарисованной историей.
Во-первых, удручает даже не это, а то, что на основе этой картины возникла наша маниакальная вера в «сверх цивилизованность» европейцев. Но сейчас, кажется, наступает время прозрения.
Во-вторых, из-за этого вранья в науке цивилизационный скачок сдвинут и растянут во времени на тысячи лет, тогда как, похоже, он имеет взрывной характер, и разум человечества был разогнан (компьютерный термин) Создателем. Зачем это ускорение?  

Ленты новостей