Военный роман

Кутузовцы

  Разговоры о том, что будет, когда вернутся после каникул в училище суворовцы всех пяти рот, если и не так уж чтоб очень пугали, то, во всяком случае, не придавали оптимизма.

 

 

 Меньшее число ребят возвращались в Калинин на автобусах. Это те, кто жили в Калининской области

 

   Они быстро заполнили училищный двор. Доложив о прибытии дежурному по училищу, а затем ответственному офицеру-воспитателю в роте, выходили на улицу, где встречались с друзьями из других рот. Они держались чуть-чуть развязно, насколько это было допустимо в стенах училища, белые гимнастёрки – отутюжены, брюки заужены.

       Суворовцев роты нового набора можно было сразу отличить не только по новенькой, с иголочки и ещё не «севшей» на них, не «влитой» форме, не только по довольно робкому поведению, но и по непомерно широким, почти что морским клёшам. Но у моряков это было шиком, да и то, наверное, в давние времена. На суворовцах же такие брюки смотрелись довольно нелепо. Но таковы уж правила ношения формы одежды – консерватизм в этом деле зашкаливал.

       Придёт время, и будут выпускать брюки уже вполне нормальные, которые даже военным модникам переделывать и ушивать не нужно, но это время ещё должно прийти. Пока же ширина брюк – предмет неустанной борьбы суворовцев с командирами. Одни ушивают брюки при первой возможности, другие наделяют за это неделями не увольнений и нарядами вне очереди.

       Впрочем, сравнить воочию суворовцев «бывалых» и новичков, было в тот день довольно затруднительно. Не очень-то хотелось мешковатым «трёхлеткам» – другого наименования они ещё не получили – попадаться на глаза этим вот уже заправским кадетам.

       Кадетами называли себя суворовцы сами, хотя это и не слишком приветствовалось командирами. А между тем, что уж тут криминального? В

Постановлении СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 21 августа 1943 г. «О неотложных мерах по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации» говорилось о создании суворовских военных училищ именно «по типу старых кадетских корпусов», там же определялось, что такие училища «имеют целью подготовить мальчиков к военной службе в офицерском звании и дать им общее среднее образование».

       Тогда же, в годы войны, и был определён срок обучения – семь лет, поскольку принимали в училище сирот, принимали даже тех, кто не достиг возраста, соответствующего ученикам школы, переходящим в 5 класс, или напротив, уже окончил пятый, а то и шестой классы. Для малышей создавались подготовительные классы, для старших – создавали в первое время, как исключение, и шестые и седьмые класса, а потому первый выпуск был произведён в 1948 году, то есть через 5 лет после образования суворовских военных училищ.

       В 1963 году решением Совета Министров СССР был введён новый порядок приёма в училище. Стали принимать подростков в возрасте 15-16 после окончания 8 класса средней школы на 3 года.

       Не случись этого постановления, так бы и не смогли надеть суворовскую форму Николай Константинов и его товарищи по роте нового трёхлетнего набора.

       И вот они – и не кадеты ещё, и не суворовцы – с интересом наблюдали за этим совершенно пока ещё им чуждым народом, который все больше и больше заполнял училище.

        Когда роту нового набора вели в столовую на обед, ребята ловили на себе чуть насмешливые взгляды не только старших – суворовцев 10 и 11 классов, но и своих сверстников и можно сказать одноклассников по 9 классу. Ничего враждебного в тех взглядах не было, просто, демонстрация своего превосходства, ну а что не говори, превосходство было, наверное, во всём, и в знаниях, и в сноровке, и в умении носить форму и в строевой выправке, да разве всё перечислишь?!

       Рота стала шестой, а параллельная рота «семилеток» 9 класса – пятой. 10 класс составили две роты – третья и четвёртая, ну а 11 класс – первая и втора. Потом, уже в будущем, порядок наименований часто менялся, то так называли роты, то этак, и, наконец, остановились на том, что наименование роты присваивалось однажды и на весь срок обучения.

       Так много лет спустя сын автора этих строк, как поступил в 1993 году в шестую роту, так в роте, наименованной шестой, училище и окончил.

       Но тогда училище ещё только привыкало к тому, что на в одном классе или, как потом всё же стали называть, на одном курсе, стали учиться две роты, вместо одной, как было это с самого начала, с 1943 года.

       Суворовцы шестой роты были пока практически стерильны во всём, что касалось и военного дела, и истории училища – тоже. Такие занятия ещё только стояли в плане, и на одном из первых мест, конечно, история Калининского СВУ, в ту пору, конечно, ещё и не такая большая, ведь училище в 1663 году готовилось встретить своё двадцатилетие.

       Николай Константинов и раньше не раз встречал на улицах суворовцев. По субботам и воскресеньям они буквально заполняли центр города, ведь не у многих в городе были родители или родственники. Там они были строги в поведении, подтянуты и затянуты ремнём. Здесь, в училище, они вели себя более вольно и расслабленно – они ведь давно считали училище родным домом, то есть уже перешагнули рубеж, который новичкам из шестой роты ещё предстояло перешагнуть, поскольку каждый жил мечтой о доме, мечтой о первом увольнении, а скорее, даже о первых каникулах, поскольку опять-таки среди ребят не так было много таких, кто жил в Калинине.

       Конечно, и старшие стремились домой, и старшие тосковали по пробежавшим неделям каникул – отпускали тогда после лагерного сбора примерно 18-20 июля и до конца августа. Получалось обычно сорок суток.

       После обеда по роте пролетел слушок – в буфет теперь лучше не ходить.

       – Что? Что такое? – спрашивали друг у друга суворовцы. – Обижают? Деньги отнимают?

       Наумов, как вспомнилось, рассказывал, что в былые времена старшие ловили малышей, опрокидывали их головой вниз и трясли, пока не высыпалась на пол из карманов вся мелочь.

       А вот офицер-воспитатель майор Соколов Степан Семёнович поведал как-то на занятиях другое. В Калининском суворовском училище, до резкого сокращения числа училищ и перевода сюда доучиваться суворовцев, лишённых альма-матер, можно было спокойно оставить в тумбочке на видном месте деньги, часы, другие какие-то вещи, ценные по суворовским мотивам. И не было случая, что хоть что-то пропало. Но когда перевели суворовцев из училищ, которые не будем называть – ведь единицы были негодяями! А основная масса – прекрасные ребята. Так вот всё изменилось из-за горстки, даже не горстки, а каких-то единиц, случайно попавших в армейский строй.

       Но что же в буфете? Оказалось, что никто не обижал, деньги никто не отнимал, но вот достояться в очереди было невозможно. Приходили старшие, а может даже и не старшие, а из параллельной роты – кто разберёт – и становились впереди. Что ж, конечно, это не есть хорошо, конечно, не правильно и конечно обидно новичкам, но тут уж вряд ли увидели суворовцы шестой роты что-то необыкновенное и нигде более не встречающееся.

      Жалко, конечно. С удовольствием ходил Николай в этот самый буфет. Даже не потому что еды не хватало, просто хотелось чего-то не столовского, чего-то по собственному выбору, и кстати тех же булочек училищной выпечки, которые там тоже продавались. Всем было известно, как их любят суворовцы. Вряд ли где-то за всю свою жизнь суворовцы, уже ставшие курсантами, а потом и офицерами, встречали такие. А может это просто самообман? Ну что, ничего в нём нет плохого. Так человек может всю жизнь вспоминать бабушкины пирожки или какие-то художественно-кулинарные изделия мамы. И никогда, ни при каких обстоятельствах не признает, что что-то другое могло быть вкуснее.

        До самого вечера шестая рота была изолирована от рот суворовцев «семилеток».

       И вдруг объявление. Построение на общеучилищную вечернюю проверку! Уже сгустились сумерки. Шелестела листва деревьев, которые обступали небольшую площадку во дворе училище. Эта площадка с бюстом Суворова на постаменте, была окаймлена с трёх сторон – главным корпусом училища, переходом из главного корпуса в старый, ещё дореволюционной постройки, и самим этим старым корпусом.

      Роты строились в большое п-образное каре.

      Вот чётким строем прошли выпускники и заняли место на правом фланге строя, вот встали вслед за ними роты десятого класса, затем подошла пятая рота и, наконец, пока ещё не очень чётким строем, пока ещё не очень слаженно вышла на своё место шестая роты. По строю старших рот пробежал шумок. Там с удовольствием комментировали первый выход новичков, их неуклюжесть и, конечно, далёкий от совершенства строевой шаг.

       Но вот всё замерло, замерло ещё до команды смирно, замерло в ожидание этой команды. И вдруг, откуда-то из строя выпускников прозвучало этакое немного высокомерное и снисходительное, относящееся, конечно же, к шестой роты:

      – К-к-кутузовцы!

      Кто это сказал, кто произнёс понятное только в среде суворовцев и только в тот самый переходный период, наименование «трёхлеток», но потом оно держалось довольно долго, наверное, вплоть до перевода училищ на двухгодичный срок обучения.

       Кутузовцы – и этим всё сказано. Для кого сказано? Наверное, только для тех, кто, проучившись в училище уже четыре, пять, шесть лет, был поражён тем, что оказывается можно вот так, по сокращённой программе, стать суворовцами, пусть и не такими, как «семилетки» – что сразу видно здесь, в суворовской среде, но совершенно неразличимо за пределами училища.

      Ну что ж, Кутузов – один из самых лучших учеников Суворова, Кутузов – блистательный полководец, дважды получивший в боях за Россию ранения в глаз, причём ранения смертельные, но вопреки этим ранениям и на удивление врачам не только выживший, но участвовавший в штурме Измаила. Кутузов в труднейшую минуту штурма, когда чаша весов замерла на нейтральной отметке, назначенный Суворовым комендантом крепости. Кутузов, который не только победил Наполеона, перед которым легла ниц вся хвалёная Европа, но полностью истребивший всю банду грабителей, приведённую этим «французским Гитлером» на Русскую Землю.

       Но выкрикнувший это наименование, которое и кличкой язык не поворачивается назвать, вряд ли задумывался в ту минуту надо всем этим. Этот выкрик прозвучал как внутренний протест против такого вот положения, казавшегося несправедливым. Семь лет и три года! Какая разница по количеству лет! И никакой разницы в итоге.

       Впрочем, это наименование так, конечно, и осталось для употребления внутреннего. Обидно ли оно? Может быть и было обидно, потому что обиду кто-то стремился в него вложить, но ведь Кутузов сам был великим суворовцем и не раз повторял: «Пусть всякий помнит Суворова: он научал сносить голод и холод, когда дело шло о победе и славе Русского Народа».

       А между тем над строем прозвучало:

       – Училище, равняйсь. Под Знамя Смирно!

       Взлетели ввысь аккорды «Встречного марша», и знамённая группа, чеканя шаг, двинулась в обход строя, начиная от шестой роты, обогнула строй, сделала захождения и заняла место на правом фланге училища.

       А потом взметнулась Зоря, музыка, вдохновенная и волнующая, и тут же следом прозвучал Гимн Советского Союза.

       Сердце суворовца Константинова, наверное, как и сердца его товарищей, впервые оказавшихся на таком торжественном мероприятии, готово было выпрыгнуть из груди. Боже мой, да как же он мог даже на мгновение сомневаться в правильности своего выбора. Какое счастье ему, совсем ещё мальчишке, стоять в этом замечательном строю, чувствую локоть товарища, чувствую необыкновенную, объединяющую всех силу, чувствую единстве мыслей, единство духа, единство мечты. В эти минуту рота сделала пусть самый первый, но важный шаг к своему человеческому, нравственному, духовному объединению или как говорят в армейской среде, боевому сколачиванию.

       Как славно стоять по стойке «Смирно!» при исполнении торжественного, волнующего, пробирающего до самых сокровенных уголков души Гимна Советского Союза. Не просто слушать его дома, в 6 утра или в полночь, а именно стоять в армейском строю, словно этой вот стойкой по команде «Смирно» заявляя о своей верности армейскому братству, пусть только ещё зарождающемуся, своей неколебимой верности Родине!

       Прохладный, освежающий ветерок гулял по площадке между корпусами, толи разносящий торжественные державные мелодии, то ли вызванный дуновением, вылетающим из медных, сверкающих в свете, падающем из окон корпусов, труб военного оркестра училища.

      – Вольно! – пронеслась команда над строем.

      И началась вечерняя проверка в ротах. Её читали старшины рот, и перекликались фамилии суворовцев от первой до шестой роты. Вот закончился список первой роты. Старшина первой роты скомандовал: «Смирно!» и подошёл с докладом к своему командиру роты.

       Шестая рота, как только что набранная и не имевшая «потерь» в виде отчислений суворовцев за те или иные проступки, слушала проверку дольше других. Наконец старшина роты старший сержант сверхсрочной службы Петушков доложил командиру роты подполковнику Семенкову о результатах проверки, и после этого ротные командиры стали поочерёдно докладывать начальнику училища генерал-майору Борису Александровичу Кострову.

       А затем новая команда:

       – К торжественному маршу, повзводно, дистанция десять метров. Первый взвод прямо, остальные напра… – краткая пауза, и твёрдое, командное: – …ВО!

       Эх, видела бы сейчас Лариса, которая только-только, должно быть, собирается в Москву после отдыха в деревне. Да что что… Если бы хоть кто-то – родители, родные, знакомые, девчонки недавние одноклассницы, Алёна Базарова, которой писал записочки на уроках, хоть кто-то видел его, суворовца Николая Константинова, идущего строем под звуки марша.

       Но это всё здесь, за забором, всё только в своём, армейском кругу. И всё это в то же время – первый шаг к тому торжественному маршу на Красной Площади в Москве, даже маршам, в которых ещё посчастливится участвовать и Николаю Константинову и его товарищам, ведь парады проводились в ту пору два раза в год 7 ноября и 1 мая.

        А 1 сентября снова торжественное мероприятие, и снова оркестр, и снова торжественное прохождение, которое проводилось в ту пору по берёзовой аллейке мимо гипсового бюста Суворова, стоя возле которого начальник училища, начальник учебного отдела и начальник политического отдела принимали этот небольшой домашний парад.

       Никаких «маслянок» шестая рота так и не увидела. Началось постепенное, медленное, но без особых эксцессов вступление в суворовскую жизнь, слияние с дружным суворовским коллективом.

      Ужасов, описанных Куприным в кадетах, без сомнения описанных правдиво, суворовцы шестой роте, к великой их радости, не увидели.

       Хотя с той самой первой общеучилищной вечерней проверки, их всё-таки звали внутри училище «кутузовцами», давая понять, что они ещё до уровня суворовцев не доросли. Ну что ж, дорасти ученику до уровня своего учителя невозможно в мгновение ока. Для этого нужно время. Для этого нужен труд. Для этого нужная закалка, настоящая мужская закалка, которую только и можно получить в настоящем армейском строю.

 



СУВОРОВСКИЙ АЛЫЙ ПОГОН

СУВОРОВСКИЙ АЛЫЙ ПОГОН

 

                                   

                                               Глава первая

                                           В училище не годен!

 

       Как же всё складывалось хорошо, как же отлично всё складывалось у Николая Константинова до самого вот этого вредного кабинета ЛОР.

       Утром они с отцом прибыли в Бауманский районный военный комиссариат города Москвы на медкомиссию.

       Всех врачей Николай прошёл довольно быстро и успешно. И вдруг! На всю жизнь запомнил он небольшой чистенький кабинет и женщину в белом халате с отражателем на лбу.

       Всё вежливо, всё приветливо: «Откройте рот. Скажите: «А-а-а».

       И восклицание:

       – Боже мой, какое училище?! Папаша, папаша, вы показывали мальчика врачам? Мальчика лечить надо? Срочно лечить! Гланды-то какие! На море везите, папаша, а не в училище.

       Вот это «на море везите» настолько врезалось в память Николаю, что он даже интонацию запомнил.

        Какое ещё море? Не хотел он на море, хоть и был то прежде там всего один раз, да и то на майские праздники. В Севастополе был. Он посмотрел на врача и твёрдо сказал:

      – Я хочу быть суворовцем. А ангинами никогда не болел.

      Он действительно не помнил, чтобы были у него ангины. Так, простуды всякие случались. Но ангин не помнил.

       Отец попытался уговорить врача. Ни в какую. Нет и всё. Не положено.

       И Николай тоже что-то твердил о своей мечте. Напрасно, всё напрасно.

       Тогда отец сделал самую последнюю попытку. Он попросил сына выйти в коридор и подождать там. О чём он разговаривал, как разговаривал, Николай не узнал, да и что там узнавать, если и это не помогло.

      Вышел отец с медкнижкой и показал запись: «Не годен».

      Постояли в тихом переулке. Военкомат располагался неподалёку от Детского мира. Лето в разгаре. Листва уже не ранняя-зелёная, листва уже немного потемнела, стала сочной, июльской листвой. Всего месяц до экзаменов, назначенных в том году на середину августа.

       – Ну что же. Не судьба тебе стать военным, – сказал отец. – Много и других профессий интересных. Вот, например, агроном.

        Давно уже у отца появилась этакий вот пунктик, с тех самых пор появился, как он, бросив всё, уехал в деревню, чтобы писать роман о колхозной жизни. Работал вместе с колхозниками, вникал в жизнь, и председателя колхоза, и секретаря райкома и, наконец, выпустил роман, взяв в его наименование старое название деревни, хоть и не являющейся главной усадьбой колхоза, но представляющей какой-то сельский культурный центр. В этой деревеньке располагалась Тихо-Затонская начальная школа, в которой Николаю довелось проучиться до второй четверти третьего класса, пока неурядицы сотрясали семью, пока разводились его родители.

       На заявление отца о профессии агронома, он только усмехнулся. Какой ещё агроном?! Да, пожил он у бабушки в деревне. Но потом мама вышла замуж, уехала с новым мужем в небольшой районный городок на Волге, и его вскоре забрала с собой.

       Начались кочевки от маминой новой семьи к отцовской новой семье.

       А когда мамина семья перебралась в Калинин, Николай увидел суворовцев, которые часто встречались на улицах города по выходным. Как сложилось решение? Да вот как-то само собой. Отец сказал, что советовал избрать этот путь один его хороший знакомый, можно сказать, товарищ старший и в какой-то мере наставник в литературе. Он, этот знакомый и наставник, о биографии своей истинной не распространялся особо. Но однажды отцу намекнул, что лучший путь для юноши – суворовское училище. Говорили, что товарищ этот сам окончил кадетский корпус.

       Когда отец передал совет, Николай воскликнул:

       – А разве можно? Можно стать суворовцем?!

       – Мне обещали разузнать всё и рассказать, как поступить в училище.

       А через некоторое время отец сказал:

      – Тебе повезло. Просто удивительно повезло. Именно в этом годы открывается набор в девятые классы трёх суворовских училищ. В Казанское, но там французский язык, в Калининское, но там английский. А вот Свердловское суворовское как раз для тебя.

       Дело в том, что Николай Константинов начал изучение языка в районном городке, где преподавали только немецкий.

       Что ж, Свердловское, так Свердловское. Тогда он ещё и понятия не имел, каково учиться вдали от дома. Впрочем, ребята же учились и учатся, причём учились до сих пор вдали от дома с раннего возраста, поступая в СВУ после четвёртого в пятый класс.

       Ну а если бы не это неожиданное решение о наборе в девятый класс, то разговоры о суворовском военном училище были бы просто бессмысленными.

       Быстро оформили все необходимые документы. Казалось, рукой подать до исполнения желания.

      Много говорили с отцом о военной службе. Отец часто повторял, что армия – это государство в государстве. Если туда приходишь не на срочную службу, а на всю жизнь, накрепко связав её со службой офицерской, то как бы перестаёшь себе принадлежать. Но государство за это тебя не забывает. Государственный человек – государственная забота.

       И Николай уже чувствовал себя вот таким государственным человеком. Он представлял себя в суворовской форме, такой необыкновенно красивой.

И вдруг всё это оказалось несбыточным, рухнули все мечты. И из-за чего? По какой причине? Причина казалась ему какой-то нереальной, несуществующей.

       – Я хочу быть суворовцем, – твёрдо сказал он отцу.

       Отец посмотрел на него с некоторым удивлением. Обычно сын не высказывался столь резко и твёрдо, он старался быть мягким, прислушивался к старшим. И вдруг:

       – Делай, что хочешь. Неужели ничего нельзя сделать с этими гландами.

       – Да тут она, врач эта, рекомендовала либо вырезать, либо прижигать. Вырезать долго. Больница, стационар. Прижечь?

       – Давай же, давай…

      Делать же надо было всё очень быстро. При решении вопросов поступления в училище всё расписывается по дням. Рассмотрение заявлений в райвоенкоматах, затем медкомиссия. После этого документы направляются в гор- или облвоенкоматы. Ну а оттуда уже после мандатной комиссии, на которую кандидаты в суворовцы не приглашаются, документы уходят в суворовские военные училища, а уже затем райвоенкомат получает подтверждение о приглашении кандидата в суворовцы на вступительные экзамены.

       Как же не выбиться из графика, если на медкомиссию дано всего несколько дней?

      Когда вернулись домой, отец сел за телефон. Поднял всех, кто как-то связан с медициной. И наконец, поговорив с кем-то больше чем с другим, сказал:

       – Не передумал? Нет? Тогда собирайся, едем.

      Больница была где-то в районе Пушкинской площади в черте Бульварного кольца.

      Поднялись на четвёртый этаж, кого-то спросили, кого-то подождали. Наконец, им указали кабинет и сообщили:

      – Вас вызовут.

      Вызвали. Вошли вместе с отцом. Николай огляделся. Большой просторный кабинет, окна разделены лишь небольшим угловым простенком. Широкие окна. Светло. Посреди кресло. Рядом столик с хирургическими инструментами, от одного взгляда на которые мурашки по коже.

       – Ну-с, и что привело к нам? – спросил мужчина средних лет, с бородкой как у мужа мамы Николая.

       Врачи часто бывали в то время похожими друг на друга вот из-за этих чеховских бородок. Отдалённо, но похожи. Во всяком случае, врачи, более старшего возраста, не выпускники-юнцы.

       Отец стал объяснять.

       – Так вам рекомендовали прижигание. Ой, больно! Больно будет! Не боишься? – повернувшись к Николаю, спросил врач.

       – Не боюсь!

       – Так хочешь стать военным?

       – Да, хочу. Помогите, если можете. Придумали в военкомате, что горло плохое. А чем оно плохо?

       – А вот это мы сейчас и посмотрим. Да ведь моё мнение тут ничего не стоит. Они сами с усами там.

       Николая усадили в кресло, напоминающее стоматологическое. Конечно, оторопь взяла, не без этого.

       И опять пошло: «Открой рот, скажи: «А-а-а!»

       – Н-да, – проговорил врач. – Ничего уж такого плохого не вижу. Но лечить надо, причём не обязательно этими всеми живодёрствами. Есть много всяких способов…

      – Извините, но мне нужно сегодня, сейчас же. Иначе и лечить надобность пройдёт. Сам вылечусь, закалкой.

      – Ух, ты какой молодой человек! Решительный. Быть тебе командиром. Ну что ж, коли так, приступим.

       Врач взял какой-то прибор, напоминающий паяльник, включил его, подождал. Сказал:

      – Откройте рот, молодой человек.

      Сестра моментально заложила кусочки ваты, а врач сказал:

      – Сейчас немного жареным мясом запахнет. Не бойтесь. Так и должно быть.

      Было больно, очень больно, искры сыпались из глаз, но Николай терпел, сидел, не шевелясь.

       – Ну, вот и всё! – сказал, наконец, доктор. – А теперь домой. И лежать! И молчать, ни слова не говорить. Должно поджить немного.

      Он ещё о чём-то предупреждал, к примеру, что есть и не пить тоже некоторое время не стоит. Но Николай не слушал, он сосредоточился на борьбе с болью. Он думал о том, поможет или не поможет то, что сделали в этом кабинете.

       Поблагодарили, вышли.

       Это с мамами рекомендации врачей выполняются. С папами не всегда.

       Каким образом обратили внимание, что очередь какая-то на Чистых прудах, на небольшой площадке, по другую сторону от трамвайного круга, где «Аннушка» поворачивала, и снова бежала по рельсам к площади Пушкина. А от неё, от этой очереди шли люди с сетками, полными воблой.       Это как очередное испытание.

       Очередь кружилась на площадке, но ведь площадка была с той стороны бульвара, по которой машины шли к метро Кировской. Но заметили очередь, а, может, увидели счастливых покупателей, уже спешащих по домам с пакетами и авоськами, доверху набитыми особым дефицитом советского времени. Но так или иначе, оказались у вьющейся по площадке очереди, выяснили, что по чём и встали в хвост.

       Стоять нужно было долго. А Николаю предписали лежать.

       – Ты, наверное, иди домой, пусть бабушка тебя уложит, – сказал отец. – Досталось сегодня.

       – Нет, буду стоять!

       Словно всем ветрам назло! Он стремился к испытаниям, а они не отпускали его.

      Дома не удержался и съел одну рыбку. И солёным по ране… Даже слово сказать было больно.

      Утром снова отправились в Военкомат.

      Зашли в кабинет. Та же врач с удивлением спросила:

      – Что ещё нужно от меня? Я же всё объяснила.

      – Вот, – сказал отец, – заставил прижигание сделать.

      – Когда же успели?

      – Вчера, сразу от вас в больницу.

      – И вы привели его в таком виде?! Вы с ума сошли. Мальчику лежать надо. После операции.

      Николай с трудом проговорил:

      – Посмотрите, доктор, пожалуйста.

      – Что я посмотрю? Что я там увижу? Там сплошная рана.

      Она всё-таки посмотрела, ещё раз пришла в ужас, и снова стала возмущаться. Сказала:

       – Напрасно. Ничего не меняет. Я не могу изменить заключение.

       – Ну что, – сказал отец, когда они вышли на уже знакомый переулок. – Придётся обратиться к тому человеку, который нам посоветовал затеять всё это. Теперь у меня есть твёрдый аргумент.

       – Какой же? – всё также с трудом произнося слова, спросил Николай.

       – Твоё упорство. Не ожидал такого от тебя. Вчера мне страшно было, когда прижигали. А ты, хоть бы что. Молодец.

       В Москве пробыли ещё некоторое время. Отец кому-то звонил, что-то выяснял. Наконец, посадил Николая в машину, и они отправились на Фрунзенскую набережную в то огромное здание, что возвышается напротив Парка культуры и отдыха имени Горького.

       Николай остался в машине. Ждать пришлось очень долго. Отец отправился к начальнику управления военно-учебных заведений Сухопутных войск.

       Это был единственный вариант. Пока решали вопрос с медициной, документы остальных кандидатов в суворовцы уже прошли несколько инстанций. А вот документы Николая так и не были готовы – не пропускала их подпись Лор врача – «не годен».

        Наконец, отец появился. Был он явно доволен беседой.

        – Ну, поздравляю. Первый этап пройден.

        – Ура! – воскликнул Николай и тут же схватился за горло.

        Боль ещё полностью не прошла. Тем не менее, он спросил:

        – Почему только первый?

        – Впереди ещё одна медкомиссия. В училище. Но и это не всё. Конкурсные вступительные экзамены.

       – Подготовлюсь. Сдам. Главное, прошли здесь. Когда ехать в Свердловск?

       – Вот тут для тебя сюрприз. Поедешь не в Свердловск.

       – А куда же?

       – Генерал-лейтенант Белозерский посмотрел твоё личное дело и увидел, что мама у тебя в Калинине. Сказал, что в Калинин и направим.

       – Но там же английский?

        – Пояснил, мол, мы нестойких родителей пугаем Свердловском. Многие документы забирают. Значит, не сильно хотят. А тут, вижу, парень твёрдо решил. Я подтвердил: куда уж твёрже. Одним словом, с немецким языком в Калининское суворовское тоже берут. И предупредил генерал – экзамены, нужно сдать экзамены. При мне ему звонили из Свердловского, кажется. Видимо докладывали об отборе кандидатов. А он им, мол, сирот надо конечно брать, но сироты войны уже к нам не приходят. Идут сейчас те, кто родился в конце сороковых. Знания, подготовка. Вот главное. А вот тут безжалостно – двоечники как балласт. Преподавателей отвлекают и мешают заниматься с сильными ребятами.

       Всё это сразу как-то впиталось в сознание. Подготовка к экзаменам.

       – А какие предметы сдавать?

      – Русский язык. Изложение, математика, физика и иностранный язык, то есть тебе сдавать немецкий. Ну и физподготовка.

      – А что по физподготовке?

      – Сейчас посмотрим… Отжимание, подтягивание, стометровка.

      – Понятно. Будем готовиться.

      – Предписание и проездные выданы. В училище прибыть 15 августа.

      – Отлично. Есть время подготовиться.

      – Завтра едем в деревню, – решил отец. – И так в Москве засиделись.

 

      Только теперь Николай, узнав, что направлен в Калинин, задумался о том, как бы поехал в далёкий Свердловск? Но он не знал, да и не мог знать, что в тот день произошло не просто перенаправление из одного училища в другое, в тот день произошло в его жизни что-то гораздо более важное. Произошло событие, которое в дальнейшем отразилось на его судьбе и окончательном выборе профессии всей его жизни, да и не только профессии. Именно в тот день было положено начало определения вектора поведения, вектора жизни. Но об этом читатели узнают, пройдя с героем все этапы его пути.

 

Глава вторая                           

Последнее «штатское» лето.

 

       Москва осталась позади. Машина мчалась автостраде на Рязань. Отец Николая любил иномарки. Он говорил, что танки наши – лучшие в мире, а вот легковые автомобили, мягко говоря, не совсем.

       Ну что ж, это было видно и невооружённым глазом. Но танки-то важнее. И ничего страшного, что в автомобилях отставали. Недаром анекдот тогда сложили.

       «– На чём советские люди добираются до магазина?

        – На своих двоих.

        – А иностранцы на машине для хозяйственных нужд. А на чём до дачи?

        – На электричке.

        – А европейцы на внедорожнике… Ну а, скажем, на море?

        – На поезде.

        – А европейцы на минивэне, да ещё и с домиком на колёсах. Ну а, скажем, на чём поедут, если по Западной Европе путешествовать доведётся?

        – По Европе-то? А-а-а, смешной вопрос. По Западной Европе, конечно, на танке».

        Николаю Константинову нравился этот анекдот, хотя он, конечно, и не слишком противился поездкам на быстроходных авто мягкого и лёгкого хода.

       Собственно, в то время были, конечно, фанаты иномарок, но не так уж и много их насчитывалось.

       Бьюик мчался по автостраде. Неспешно протекал разговор отца с сыном. Отец, по-прежнему удивлённый такой невероятной настойчивостью сына, говорил о том, что теперь уж надо не ударить в грязь лицом на экзаменах.

       – Самое главное сдать русский. Там изложение, – пояснял он.

       – Изложение легче диктанта, – отвечал Николай. – Можно обойти слова, которые не знаешь, как написать. Можно обойти и сложные предложения со всякими запятыми и двоеточиями.

       – И всё же надо готовиться, серьёзно готовиться.

       После Рязани началась бетонка. Много было таких дорог не только вокруг Москвы. Разбегались росными стрелами бетонки и на некоторых межобластных трассах, особенно необходимы были в некоторых местах, там, где почва зыбкая, и асфальт быстро разрушается.

       На одном из участков дороги отец обычно сбавлял скорость и говорил:

       – Вот, смотри. Именно с этого места я выбрал, где строить дом. Видишь косогор, золотистый от песка. А справа и слева лес. Я сразу догадался, что это берег. Только думал, что берег Оки, а оказалось – Прони.

       Река Проня – приток Оки. Полноводная, широкая – в устье своём она Оке уступала лишь немного – спокойная река.

       В Кирицах, знаменитых своим большим детским санаторием, делали поворот на лево и съезжали с трассы. Теперь пять километров просёлка. Просёлок распадался на два рукава – один вдоль Прони тянулся, другой – чуть выше, по опушкам небольших лесочков. Лесочки или дубравы, или рощицы, как ни назови – всё верно будет.

      Поднялась пыль за машиной. По этим вот столбам были издали было заметно, если ехал кто-то.

      Ехали вдоль реки. Николаю так захотелось скорее в воду! Ну да ничего – остались последние минуты пути. Вот и косогор. Машина легко поднялась на него и открылся великолепный вид на пойму Оки. Пойма расстилалась на противоположном берегу реки Прони. Огромные заливные луга. Конца и края не видно. Лишь далеко-далеко, на самом горизонте темнели леса.

       Где-то чуть левеет этих лесов – по сторонам света сразу не сориентироваться – и пролагала трасса, которая с косогора не просматривается. Ведь и с неё-то косогор виден, только если сидеть в машине. А стоит опуститься ниже, то и закроет всё буйное разнотравье лугов.

       С косогора видно только Проню. Вот она, внизу, широкая, жёлтая от кувшинок, между которыми словно протоки проложены. У противоположного берега жёлтое поле, затем просвет воды, и снова жёлтая полоска. И только с середины реки и до самого берега, что под косогором, вода чистая. Сам урез её скрыт от глаз. Николаю знаком этот берег с давних пор. Купаться там не очень здорово – вязкий грунт. Из воды выходишь – ноги нужно отмывать. Не то что на Оке. Там оба берега песчаные. В воду заходить – одно удовольствие. Только вот вода на быстрине холодновата, не то, что в Проне. В Проне вода гораздо быстрее прогревается.

       Домик у отца обычный, щитовой. В ту пору особенного выбора не было. Типовое строение. Три комнаты, кухня, веранда. В доме все удобства. Да, собственно, над этими всеми деталями Николай и не задумывался. Бывал он у отца только летом. Зимой жил у мамы, выезжая на каникулы в Москву к бабушкам по обеим линиям – и по материнской, и по отцовской.  

       Участок довольно большой. На нём сохранившийся ещё до строительства кустарник, пышный, густой, довольно высокий. То ли там раньше дорога была какая-то. Открываешь ворота, и машина оказывается в зелёном гараже, только без крыши.

        Выходишь из этого гаража и справа лужок небольшой, на котором всё ещё растёт полевая клубника. Слева дом, а за грядой кустарника, там же слева, огород небольшой – огурцы, помидоры, зелень. Никогда в жизни и нигде больше Николай не ел столь необыкновенно вкусных салатов из этих вот домашних помидоров с грядки, да тоненькими дужками репчатого лучка, то же с грядки. И такие сочные салаты получались, что можно было даже необыкновенно вкусную помидорно-луковую водичку потом ложкой доедать.

       Нет, такие салаты из магазинных помидоров не получатся, как ни старайся.

       Приехали, вещи выгрузили. Из вещей в основном продукты. С продуктами, конечно, не просто. Деревенька на берегу Прони невелика. Магазина нет. Ну, конечно, яички там, молоко из-под коровы парное. Это всё пожалуйста. А за продуктами надо ехать в Кирицы или плыть в Спасск-Рязанский. Катер отец купил, небольшой такой катерок с водомётным движителем. Именно движителем, а не двигателем. Так принято называть. Ведь и у бронетранспортёров, плавающих, тоже движитель. Но этого пока Николай не знал.

       Разгрузились и, конечно же, купаться с отцом. Кроме катера, лодка привязана к колышку на берегу. Ни катер, ни лодку никто не трогал. Иные были времена. Если надо рыбу половить с лодки, придут, попросят. Ну а катер, это уже другой аппарат – более серьёзный. Даже и не просили.

      Николай прыгнул с кормы катера в воду. Не нырнул, а просто прыгнул, чтоб по вязкому берегу не входить. Нырнуть нельзя, мелковато у берега. Поплавал, освежился, потом подтянулся на руках, и на корму катера забрался.

       Как же здорово летом на реке, именно деревенской реке. Позади шумная Москва. Пока ещё без пробок, пока ещё с этими пробками не знакомая и не познакомившая с ними москвичей и своих гостей. Но всё же камни, камни вокруг, а здесь такое раздолье.

       Обед, ну а после обеда, ни, дня не теряя, за учебники. Математику сам делал, а вот русский… Отец открыл том Максима Горького.

       – Буду тексты из Горького диктовать, – сказал он Николаю.

       Собственно, скорее повторил уже сказанное в Москве.

        – Садись-ка, дружок, за стол. Начнём.

        И начали.

        Первый диктант, если бы это был диктант зачётный, принёс бы несомненную, уверенную двойку.

        Но ничего. Лиха беда – начало.

        День диктанты, другой день – изложения. Потом разбор ошибок. С немецким труднее. Жена отца – он уж в третий раз женат был – прекрасно знала английский, легко разговаривала на нём. Отец её до войны по дипломатической части служил. Объездили много стран. Ну а немецкий никто не знал. Впрочем, и конкуренции на конкурсе по-иностранному не ожидалось. Учили так себе во всех школах. Непонятно, для чего только время тратили.

       Ну а физподготовка как? На лужайке, что справа от зелёного гаража, Николай нашёл рельсу. Не тяжёлую, как от нормальной дороги, а потоньше, может от узкоколейки, а может и от какой-то другой дороги, к примеру, для вагонеток. Да и короткую. Для каких она целей была привезена сюда, не интересовался. Попробовал поднять. Тяжело, но осилил. Вот и тренировка. Каждый день рельсу поднимал. Так, постепенно, к отъезду на экзамены до десятка раз довёл подъём рельсы. Ну и делал три подхода в день. Да ещё плавание.

       Жена отца, едва вышли из машины, сказала:

       – Тут к тебе интерес такой! Лариса с подругой купаться стали ходить чуть не через участок наш…

       Когда-то действительно можно было едва ли не возле дома пройти, потом сделали невысокий штакетник. Так, для порядка. Его и перешагнуть можно было.

      Лариса, ровесница Николая. Каждый год приезжала к бабушке в деревню. Николай ею и прежде интересовался. Она же им не очень. И вдруг такая информация.

      «Ну что ж, посмотрим», – кивнул он, не скрывая, что обрадован, однако как можно небрежнее сказал:

      – Ну и что, подумаешь.

      Но весь его вид говорил иное.

      И побежали дни, стремительно и неуловимо. Приехали они с отцом в деревню после всех военкоматовских перипетий в двадцатых числах июля. Но июль пролетел молнией, да и первая половина августа недолго длилась.

      Вечерами Николай ходил с ребятами в соседнюю деревню, которая была побольше Малых Гулынок. И именовалась – Разбердеево. Там клуб. А что такое клуб деревенский? Вход, коридорчик, из него двери в два три помещения, ну и зал. Там тебе и кино, там тебе и танцы, там и просто посиделки, если дождь и на улице мокровато.

       Почему-то потом Николай, услышав начало песни, которую исполнял Муслим Магомаев: «По просёлочной дороге шёл я молча, и была она пуста и длинна…», – вспоминал именно эту, вовсе не длинную дорогу от Разбердеева до Малых Гулынок. Нет, не свадьбу – свадьбы он там не видел. Свадьбы в деревнях по традиции игрались осенью после уборочной. Но вот эта дорога, ровная, укатанная, но пыльная, особенно по обочинам, эта тишина, этот необыкновенный шатёр неба над головой, неба, усыпанного звёздами, ассоциировались именно с песней.

       Вечером в канун отъезда он возвращался из Разбердеева в небольшой компании. Была в той компании Лариса. Был и её братишка, чуть моложе, но удостоившийся дружбы с Николаем, конечно, из-за сестры. А дружба младших мальчишек со старшими всегда престижна для младших. Смеялись, шутили… И вот деревня. Лариса жила на околице со стороны Разбердеева. Отцовский дом стоял на околице у самого леса, которым порос косогор, спускающийся к Проне. Неширокая полоса леса, но лес был отменные. Полон грибов, опушки полны ягод. Благодатный Приокский край.

       Уезжал Николай на следующий день под вечер. Было ещё одно утро в запасе. Договорились сходить за орехами на околицу деревеньки, в лесную балку. За самым обычным фундуком. Он только-только начал вызревать. То есть поход не совсем за орехами. Поход ради встречи.

     И вот уж прощаться пора, а не хочется. Но и от компании не отделаться.

      – Выйди, – шепнул он Ларисе, – я подожду вон у тех деревьев.

      Она шепнула:

      – Выйду…

      И она появилась, когда все разошлись по домам, вышла, каким-то образом отделавшись и от младшего братишки. Спросила:

      – Ты завтра уезжаешь?

      – Уезжаю, – ответил он.

      – И не жалко? Ещё две недели каникул впереди.

      – Я еду в суворовское училище.

      – Мне сказали, – молвила Лариса. – Там, наверное, жизнь, как в интернате, только за забор не пускают.

      – Да, в училище казарменное положение, – произнёс Николай загадочное пока для него слово, которое нашёл в правилах приёма в училище. – Но для того, чтобы стать офицером, нужно пройти все испытания.

       – И ты будешь офицером?

       – Сначала нужно сдать экзамены и поступить в суворовское училища, а потом ещё окончить офицерское училище.

       – Ещё и офицерское? Так можно ведь и сразу после школы, в офицерское-то училище поступить?

       – Можно, – подтвердил Николай.

       – Но тогда зачем же суворовское?

       Они остановились на высоком косогоре, с которого просматривался берег Прони. Справа светилось окно отцовского кабинета. Отец обычно сидел за пишущей машинкой чуть ли не рассвета. Ниже темнел лес. А прямо перед глазами открывалась широченная, почти до горизонта, пойма Оки, к которой примыкала здесь, в своём устье, и пойма реки Прони. Ока петляла по казавшейся бесконечной пойме, пронося свои воды из дальнего далека, скрытого тёмной полоской леса. Лес окаймлял бескрайний простор заливных лугов. Над поймой, среди пустынного и безлюдного, на первый взгляд, простора, метался луч света, напоминая слова песни, становившейся Николаю с каждым днём всё более близкой, поскольку была та песня военной: «Прожектор шарит осторожно по пригорку…»

       Он начинал ощущать ещё слабую, но принадлежность к тому, что называется армейской службой, пока ещё неведомой, но притягательной.

       Прожектор петлял по тёмной пойме, и луч его, то высвечивал скирды сена, то примостившиеся у берегов островки кустарников, то просто разливался по простору лугов. Это шёл теплоход, а может быть, даже и пароход – они ещё изредка ходили в те годы по Оке. Самих же пароходов и теплоходов, конечно же, ярко освещённых в ночной час, не было видно из-за крутых и высоких окских берегов. Но иногда порывы ветерка приносили музыку, звучавшую на палубе. Там шла другая жизнь, совсем не деревенская – жизнь, манящая путешествиями в дальние края, хотя особенно дальних маршрутов у этих тружеников реки, обшаривавших прожекторами берега, возможно, и не было.

       Николай замер, любуясь завораживающим ночным пейзажем, и задержался с ответом.

      – Вот видишь, сам не знаешь зачем, – назидательно сказала Лариса.

      – А тебе нужно, чтобы я не уезжал? – неожиданно спросил Николай, с затаённой надеждой ожидая ответа.

      – Этого, по-моему, я не сказала.

      – Так скажи?!

      – И тогда ты не уедешь? – спросила Лариса.

      Он задумался, но ответил уверенно, поскольку задумался он не о своём ответе, а о том, для чего был задан вопрос:

       – Я поеду в училище. И ты, если, конечно, захочешь, увидишь меня и суворовцем, и курсантом, и лейтенантом.

       – Ты уверен, – неопределённо сказала Лариса, наблюдая за блуждающим лучом прожектора и прислушиваясь к музыке. – О дальних странствиях поют, – прибавила она. – Говорят, у военных вся жизнь в странствиях.

       – Это верно: частые переводы, дальние гарнизоны, а то и служба за рубежом.

      – За рубежом, наверное, интереснее, чем в дальних гарнизонах? – заметила Лариса.

      – И опаснее, – сказал Николай. – Отец каждый день разные передачи слушает. Говорит, опять что-то назревает, вроде того, что случилось в Венгрии, когда мы были ещё маленькими.

       – А что было в Венгрии? – спросила Лариса.

       – Контрреволюция голову подняла, – заученно пояснил он. – Нашим военным пришлось помогать венгерским товарищам.

        – А теперь?

        – Теперь в другой республике подобное назревает, – сказал то, что слышал от отца, но во что особенно не вникал.

        Он тревог отцовских особо не разделял, поскольку жила ещё в нём детская уверенность в том, что те люди, которые руководят страной, всё знают и всё решат правильно. У него была своя цель – стать суворовцам. Но эта важнейшая цель не противоречила другой, даже не цели, а задаче, или просто желанию – в эту ночь перед отъездом хотя бы раз, хотя бы очень робко прикоснуться к таким манящим девичьим губам Ларисы. Вот только как сделать это, он не знал.

        А Большая Медведица, медленно совершая свой полёт по небосклону, сместилась к западу, и всё таким же туманным и загадочным казался Млечный Путь.

        Николай осторожно взял Ларису за руку, и тихо проговорил:

        – Я давно хотел сказать тебе, что я.., – он осёкся и голос его задрожал, а Лариса замерла в ожидании и едва заметном напряжении, – что ты мне нравишься, – вымолвил он, не решившись сказать «люблю».

        – Ты уверен?! – произнесла она свою излюбленную, нейтральную фразу.

        – Можно я тебе буду писать из училища?

        – Можно.

        – Ты дашь адрес и телефон?

        – Дам.

        – Тогда завтра, когда пойдём в балку за орехами, принесёшь?

        – Принесу.

        – Ты мне так и не объяснил, – после небольшой паузы неожиданно напомнила Лариса, – почему ты решил пойти в суворовское училище?

        – Хочу стать офицером.

        – Это я уже слышала, – сказала Лариса. – Но ведь отец у тебя – писатель.

        – Сейчас писатель. А во время войны, где только не служил!? Даже в Тегеране ему довелось побывать. После войны окончил Литературный институт и Высшую Дипломатическую школу. Правда, теперь уже в запасе. Долгое время был литературным секретарём одного очень известного писателя. А уж потом засел за романы о сельской жизни, – пояснил Николай, но это пояснение не слишком вразумило Ларису, которой очень хотелось узнать, с чего бы вдруг этот симпатичный и добрый по натуре мальчишка, совсем не агрессивный, а очень домашний с виду, вдруг решил стать военным.

        – Не вижу связи, – сказала она. – Или ты хочешь стать, к примеру, военным дипломатом?

        – Нет. Только командиром. Ну а почему решил поступать в суворовское? Объясню. Как-то на улице перед окнами нашего дома готовились суворовцы к параду. Каждый день часа по полтора, и так дней двадцать подряд. Красиво маршировали! Я поначалу наблюдал за тренировками из окна, потом выходить стал, заговорил с суворовцами, ну и решил.

        – Это на какой же улице? Сходить, посмотреть, что ли, – с нарочитой лукавинкой сказала Лариса.

        – Далеко идти надо. Это в Калинине. Я ж ведь у мамы жил до сих пор. А к отцу только на лето приезжал, – уточнил он. – Не знаю, как тебе объяснить. Тянет меня служба военная. Хочу командовать. Хочу, как те герои, о которых раньше писал отец. Это теперь он за сельскую тему взялся. До сих пор очень дружен с некоторыми генералами, даже с маршалом Чуйковым. Вот это люди!

        – Ты их видел?

        – Многих. Хочу быть таким, как они.

        Трудно сказать, удовлетворил ли ответ Ларису, но что ещё мог сказать ей мальчишка, который об армии знал пока только понаслышке? Многих, очень многих тянула в армейский строй сила, поначалу неведомая и лишь позднее осознаваемая.

       Игрушки у Николая были сплошь военные, а среди солдатиков, в которых он любил играть, даже фигурки суворовцев. Но то всё игрушки. Может, просто хотелось выделиться из сверстников, среди которых он ничем особенным не выделялся?

        Николай сознательно покидал школу и уходил в суровый мальчишеский, во многом уже мужской коллектив, когда в школе как раз самое интересное и начиналось: вечеринки с одноклассницами, походы, танцевальные вечера.

Лариса поёжилась, и Николай поспешно снял с себя курточку, чтобы набросить ей на плечи. Во время этой несложной операции ухитрился поцеловать её в щёчку. Губки она по-прежнему прятала. И тогда он спросил откровенно:

        – Можно я тебя поцелую?

        – А ты что сейчас сделал?

        – Не так… Можно поцеловать тебя по-настоящему? – уточнил Николай.

        Она промолчала.

        – Ведь завтра уезжаю.

        – Вот завтра и поцелуешь, – хохотнула Лариса. – А то ещё понравится, и не уедешь. И не удастся мне увидеть ни суворовца, ни офицера.

       Послышались голоса. Это шумная компания, покинув так называемую «улицу», приближалась к опушке леса. Заброшенная лодка, на лавочках которой устроились они с Ларисой, была одним из излюбленных мест молодежи.

        Не сговариваясь, встали и пошли к берегу, чтобы не оказаться в общей компании, от которой недавно убежали.

        – А я тебе хоть немножечко нравлюсь? – спросил Николай.

        – Конечно же, нет, – снова хохотнув, сказала Лариса.

        – Совсем нет, – огорчённо молвил он.

        – Увы! Потому и гуляю с тобой вдвоём, что совсем не нравишься, – прибавила она.

        Он остановился, повернул её к себе и попытался обнять. Она снова отстранилась.

        У ног плескалась вода, Млечный Путь мерцал в глубинах реки, преломляясь в плавных волнах. Дул лёгкий, тёплый ветерок, и у берега покачивался отцовский катер, небольшой, но с закрытым салоном и водомётным движителем. Николай потянул за трос, притягивая катер к берегу. Ключи от катера всегда были в кармане, и он предложил:

        – Пойдём, посидим, а то, гляжу, замёрзла.

        Он и не надеялся, что Лариса согласится, но она спросила:

        – А как я туда заберусь? Упаду же.

        Но он ловко подвёл катер к мосткам, помог ей перебраться на небольшую палубу и пройти на корму. Открыл ключом дверь, и они спустились в салон, в котором, как в купе, а если точнее и понятнее для сельской местности, как в грузовом варианте автомобиля ГАЗ-69, были по сторонам две лавочки. А впереди, так же как в машине, слева – руль и справа  – сиденье для пассажира. Он усадил Ларису на одну из лавочек и затворил за собой дверцы. Они остались совсем одни, они были совсем рядом, и он слышал её учащённое дыхание. С минуту он сидел молча. Молчала и она, решившаяся на такой вот весьма смелый для девочки шаг к неведомому. Приблизился к ней, притянул к себе, пытаясь найти своими губами её губки. В салоне было очень темно, и найти их можно было лишь на ощупь, определив их близость по теплоте её дыхания.

        Прикосновение оказалось неожиданным и оттого ещё более завораживающим. Поцелуй не получился. Николай просто ткнулся губами в плотно сжатые девичьи губы и испуганно отстранился, ожидая её возмущения. Но возмущения не последовало.

        – А ты умеешь целоваться? – шёпотом спросила она.

        – Умею, – сказал он, вспомнив, как сиживал со своей соседкой по дому в Калинине Танечкой в скверике за Речным вокзалом, и как они оба прокладывали себе ещё неизведанный ими путь к самым первым в жизни поцелуям. Теперь он казался себе уже опытным в таких вопросах, а потому прошептал:

        – Я тебя научу. Хочешь?

        Она не сказала «нет», но, естественно, не могла сказать «да». Он этих тонкостей не знал, а потому некоторое время ждал ответа.

        – А где ты научился?

        Отвечать на такой вопрос не хотелось, и чтобы не отвечать, он снова притянул к себе Ларису и на этот раз уже быстрее и увереннее нашёл её губки. Они были всё также плотно сжаты, но ему удалось язычком развести их.

        – Так целуются? – спросила она, отстранившись.

        – Так, – сказал он и снова прильнул к её губам.

        Она держалась уже более раскованно. Почувствовав это, он положил её на спину, навалился, не встречая сопротивления этим своим действиям, но лишь попробовал опустить руку к её коленям, как почувствовал протест и отставил эти попытки, довольствуясь достигнутым, которое и так уж превзошло всего его ожидания. Да, это были всего лишь «сладкие томления юного осла», столь точно упомянутые Генрихом Гейне, а вернее, конечно же, переводчиком известного стихотворения, ибо лишь перевод на Русский язык делает европейскую эрзац поэзию поэзией высокого стиля.

        Сколько раз потом, уже в училище, будучи оторванным от общения со сверстницами, он вспоминал ту ночь, и ему казалось, что он не доделал чего-то такого, что мог доделать, если бы проявил настойчивость. Но это, разумеется, только казалось, ибо в ту эпоху, оболганную демократами, девочки не позволяли себе переступать грани в юном возрасте. Ведь и того, что было у него с Ларисой, казалось, вполне достаточным, чтобы отношения встали на какую-то новую грань, ведь они, хоть и через плотные преграды, но ощущали взаимный трепет тел и стук сердец, готовых биться в унисон.

        Они ещё стеснялись друг друга. Лариса стеснялась прикосновений его рук к тем частям тела, которые считала запретными. Николай стеснялся того, что она, прижмись он ближе, ощутит результат его волнения.

        – Нам пора, – наконец, сказала она. – Уже светает. Ещё увидят нас в катере? Подумают…

       – Я люблю тебя, – сказал он на это. – А ты?

        – Не знаю, – ответила Лариса. – Но мне приятно быть с тобой.

        – И целоваться?

        – И целоваться, – призналась она.

        Он снова прижался к её губам. Но уходить было действительно пора, хотя уходить и не хотелось.

        А на следующий день они, как и условились, отправились в балку за орехами, правда, с ними увязался её младший брат, который всё время мешал уединиться, пока не встретил там же в балке своих сверстников.

        Лишь тогда они присели в тенёчке и снова долго целовались, пока не пришло время расставания, уже окончательного. Пора было идти домой. Отец должен был везти его в Кирицы, на поезд.

        В поезде Николай вспоминал минувшую ночь, наблюдая через вагонное окошко наступление очередной ночи, уже совсем иной, тревожной от ожиданий грядущих событий. Он думал о Ларисе, а, может, и не о ней самой, а о том, как приятны прикосновения к ней, как сладки томления тела от близости к девочке. Внешне она давно нравилась ему, нравились её личико, её стройные ножки, её загорелые плечики. Она нравилась вся. Но знал ли он её? Знал ли внутренний мир? Знал ли мир духовный? Об этом он не задумывался и, наверное, спроси у него, за что он её полюбил, не смог бы вразумительно ответить. Возможно, просто пришла пора влюбиться, и он влюбился, потому что она была красива, потому что стройна, потому что светловолоса, потому что нравилась не только ему, но и другим мальчишкам. Впрочем, ничего иного, пока и невозможно было требовать от него. Тем не менее, сердце наполнялось гордостью – он уезжал в училище, чтобы стать в армейский строй, и ему было кому писать письма из училища, было о ком думать и мечтать в минутки отдыха.

        Являлось ли это чувство первой любовью или просто стало первым отдалённым познанием тела девочку, её губ, её трепета и волнения, он не ведал, да и не мучил себя такими вопросами.

        А впереди была цель, ради которой он сознательно лишал себя сладких томлений юного осла, обрекая по собственной воле на нелёгкий труд, на испытания, которые под силу далеко не каждому его сверстнику. И эта цель уже начинала выделять его из среды сверстников, готовя к первым урокам ответственности, к первым испытаниям и лишениям, серьёзным с точки зрения его возраста.

        Он не сожалел о том, что уезжает, хотя мог бы провести пару недель в деревне, чтобы вот так же, как минувшей ночью, встречаться наедине с девочкой, то ли уже любимой, то ли пока ещё служащей предметом для изучения некоторых анатомических особенностей противоположного пола. Но скажи ему, чтобы вернулся, продолжил эти сладкие изучения и отказался от своей цели, он бы сразу отверг это предложение, потому что осознавал необходимость того, на что себя обрекал ради пока ещё неясного и загадочного, но неодолимо притягивающего настоящего мужского дела.

    

                                                    Глава третья

                                            Самый счастливый день

 

       Во второй половине июня после экзаменов за восьмой класс Николай Константинов уезжал из Калинина с мыслями о суворовском училище. Но почему-то ему казалось, что его училище, то есть то училище, в которое он будет поступать, где-то не здесь, не в городе, где он жил и учился уже полтора года.

       Ну а теперь он снова в Калинине, а позади столько перипетий! Медкомиссия в военкомате, прижигание гланд, волнения и тревоги. Вот уж не думал, что так скоро сюда вернётся.

       Уезжая, он не знал, в каком городе будет поступать в суворовское военное училище. Свердловск возник уже в Москве, когда стало известно о наборе в суворовские военные училища после восьмого класса. И надо же, судьба повернулась так, что он оказался именно здесь, в этом городе на Волге.

       Было утро 14 августа. Ещё только разгорался день, когда он вышел из электрички на платформу вокзала. В Москве он не задерживался, потому что поезд привёз его на Казанский вокзал, и он, перейдя площадь по подземному переходу, сразу оказался на Ленинградском вокзале.

       Ну а дальше электричка, на которой он уже не раз возвращался с каникул из Москвы в Калинин. Вышел на площадь, дождался нужного трамвая, и замелькали за окном площадь со странным названием Капашвара, заскрежетали стрелки на перекрёстках, невысокие, большей частью старинные дома в центре. Наконец, трамвай поднялся на каменный мост, и открылась в сиянии солнечных лучей неповторимая Волга. После моста – первая остановка. Николай ступил на Первомайскую набережную и направился к Речному вокзалу. Возле церкви, что напротив вокзала, пятиэтажный дом, в котором жили мама с отчимом и младшая сестрёнка. Где жил он сам и откуда пустился в странствия, окончившиеся возвращением в родные пенаты.

       Мама была дома. Летом в институте – Калининском государственном медицинском, где преподавала она латинский язык – дел немного.

       Николай не ставил её в известность о своих перипетиях, только и сообщил, когда удалось преодолеть все преграды, что о приключениях расскажет при встрече.

       – Всё, завтра экзамены! – сказал он с порога, когда мама открыла дверь.

       – Какие экзамены? Где? Ты разве в суворовское не поступаешь? – удивилась мама.

       Мама всё ещё не окончательно определилась в своём отношении к выбору военной стези. Против она не была, просто не знала, во что всё выльется.

       Её отец, которого она и не помнила вовсе, был полковником Императорской армии. Это уже в штабе Брусилова. Но начинал войну ротным, затем комбатом. Словом, на передовой. Вместе со многими офицерами штаба перешёл на сторону революцию. Но дальнейшая судьба его вряд ли была хорошо известна матери Николая, а ему самому и вовсе ничего известно не было.

       Николай считал дедушкой маминого отчима, человека замечательного, всеми уважаемого. Самолетостроителя, конструктора, работавшего над созданием серьёзных машин, а потому совсем секретного.

       Так вот устроен мир – коли уж в роду начались разводы, трудно потом положить конец порочному этому явлению. Почему развелась бабушка, Николай не знал, да и смутно вообще представлял, что там и как было. Почему развелись родители, старался не интересоваться. А что его самого ждало в будущем, в плане семейном, естественно скрыто туманом неизвестности. О женитьбе собственно и рассуждать время не пришло, да и не интересовал его ещё такой вопрос.

       Сейчас главное – начало таинственного, неизвестного пути. Как ступить на первую его ступеньку?!

      Непонятным было состояние. Рвался или не рвался он в училище? Ведь лето же. Только середина августа. У всех сверстников каникулы. А он сознательно собирался запереть себя за училищный забор.

      Поговорили с мамой, сходил по её просьбе в магазин. Потом пришёл отчим. Тоже сначала удивился такому явлению. Почему-то всем казалось, что поступать он будет в какое-то другое, особенное училище, вовсе не то, что здесь, рядом, под боком. Да и откуда было знать, что именно это училище, что рядом, под боком – Калининское суворовское военное училище и есть то особенное, причём, неоднократно доказывавшее, что оно лучшее в стране.

       А утром Николай надел светло-серый костюм, который купил ему отец во время поездки в Ленинград, где снимался его фильм. Ну, то есть ещё не знал дурную традицию надевать всё самое плохое, поскольку неизвестно, куда всё денется, когда выдадут военную форму.

       Сам того ещё не зная, он отправился пешком в училище именно по тому маршруту, по которому ему в последующие три года суждено было возвращаться после увольнений в город по субботам и воскресеньям.

       Когда уходил, по радио, словно специально, звучала песня в исполнении Людмилы Зыкиной. Тогда её часто передавали.

       Уже на набережной вспомнил слова: «Когда придёшь домой в конце пути, свои ладони в Волгу опусти…»

       Что-то такое незнакомое, необыкновенное, непонятное затрепетало в душе. Он вдруг ощутил, что уходит в другую жизнь, совсем другую, отличную от той, которая была до сих пор.

       Легко взбежал по каменной лестнице с набережной на мост, пошёл по нему, любуясь Волгой. У Речного вокзала причаленные один к одному стояли два огромных для этих мест белых теплохода. Им даже развернуться было негде, и для того, чтобы плыть вниз по течению, рулевые мастерски заводили теплоходы задним ходом в Тверцу, и только потом брали курс на Волгоград, Астрахань, словом на города в низовьях Волги, откуда и добирались сюда эти гиганты.

       Впрочем, гигантами они казались только здесь. В низовьях теплоходы были, наверное, и побольше.

       Николай сначала шёл тем маршрутом, которым почти полтора года ходил в школу. Но вот он спустился на набережную уже на противоположном берегу и повернул в сторону Городского сада. Миновал кинотеатр «Звезда», пошёл вдоль ограды Горсада, и оказался на центральной улице города. Дальше путь лежал мимо Екатерининского дворца, перед которым стоял памятник Калинину, городского стадиона, средней школы. С небольшого моста через Тьмаку открывалось училище. Вот оно, таинственное и загадочное. Сколько раз он проезжал мимо, вглядываясь в пушки, стоявшие перед входом и стараясь увидеть мелькавших в углу забором суворовцев.

       На двери главного здания было объявление: «Вход в училище с Циммервальдской улицы». Стрелка под надписью указывала влево.

       Николай постоял какие-то мгновения и пошёл в указанном направлении, огибая училище вдоль чугунного забора.

       На тыльном контрольно-пропускном пункте предъявил предписание, дежурный с тремя полосками на погонах – сержант, определил Николай – рассказал, куда надо идти. Через несколько минут он уже стоял перед столом, за которым сидел майор, принимавший абитуриентов и распределявший их по взводам. Николай попал в четвёртый взвод.

       Взвод! Это уже звучало серьёзно.

       И закрутилось… Сами готовили для себя помещения, носили койки, устанавливали их в больших комнатах. Наводили порядок в классах.

       Тот самый первый трёхлетний набор отличался тем, что народу приехало немного – не все ещё знали об изменениях в порядке приёма в суворовские военные училища. Видимо, поздновато были даны распоряжения в военкоматы. Оттого и конкур оказался не очень большим.

       Впервые Николай оказался в казарме. Однажды он ездил в пионерский лагерь, но это всё совершенно не то. Конечно, там был распорядок дня, но здесь всё как-то серьёзнее, строже.

       В столовую водили строем, из столовой строем. Перед отбоем – вечерняя проверка.

       Первый экзамен – изложение. Ну что ж, диктант в плане проверки знаний правописания, посложнее. На изложении можно было и маневрировать.

       Написал на четвёрку. Одну ошибку сделал – в слове поколения написал вместо «о» – «а». А ведь в школе перебивался с тройки на четвёрку. Не зря отец три раза в день диктовал сложнейшие диктанты.

       Постепенно определились и сильные кандидаты в суворовцы, сильные в плане знаний. Но вскоре кое-кто из этих наиболее сильных распустил нюни. Паренёк, получивший за изложение пятёрку, вдруг заговорил о том, что не хочет поступать и специально сдаст математику на двойку, чтоб отправили домой. Что ж, видно было невооружённым глазом, что многим не по себе. В свободное время ходили на тот самый уголок территории, из которого через чугунную решётку было видно кусочек города. Видна была не тенистая улица, перпендикулярная той, по которой ходили трамваи, а именно городская, с людьми на трамвайных остановках.

        Напевали песни, причём кто-то песни-то притащил какие-то непонятные, даже блатные, типа «сижу на нарах как король на именинах». Видимо привлекали слова – «решётка преграждает дальше путь».

       Вот когда вдруг навалилась тоска по деревне, на Оке, по лету, столь решительно прерванную. А ведь прервано лето было самими ребятами, ставшими товарищами Николая и по экзаменам, и по первым намёткам армейской дисциплины, и по ограничению свободы, и по тоске по дому, да, наверное, и по летнему отдыху.

       Вот когда он с новой силой, теперь уже в воспоминаниях, пережил свой отъезд, в канун которого стояла тёмная, но такая тёплая ночь, которые только и бывают в начале августа, когда ещё не слышно дыхания осени, но уже небо в звёздах, и огромный ковш Большой Медведицы, словно зовёт в таинственное путешествие по манящему своей неизвестностью и загадочностью Млечному Пути. Для пятнадцатилетнего Николая, та ночь была полна не только Небесных тайн, но и неразгаданных тайн земных. Его манили звезды, мерцающие на Млечном Пути, но думы о них оставались пустыми грёзами, ведь не были ещё покорены звёзды земные. Он мечтал о земных звёздах, офицерских звёздах, а, впрочем, как знать, может быть, и о генеральских, ведь полёт мальчишеской мечты безграничен, как Млечный Путь. Именно эта августовская ночь являлась тем незримым рубежом, который отделяет мечты от реальности. И вот он стоял на этом рубеже, рубеже, который не преодолеть вот так, сразу.

       Экзамены, экзамены… Оказалось, что не только они преграда на пути в военное завтра. После математики, которую Николай сдал тоже на четвёрку, была медкомиссия. Тут поддержал отчим. Вполне понятно, что после прижигания гланд не всё ещё зажило, как следует, и врачи могли придраться.

       И вот тут Николай дрогнул. Ну совсем почти как тот паренёк, который всё-таки получил свою двойку и сразу был отправлен домой. В училище не делали скидку на то, что набор произведён до некоторой степени кандидатов скоропалительно.

        Вдруг захотелось, чтобы на медкомиссии сказали «не годен». Он дождался отчима и заговорил с ним на эту тему:

       – А если вдруг не получится, может, лучше в авиационный техникум? Или в индустриальный?

       Отчим сам прошёл до войны авиационную спецшколу, а потому сразу понял состояние Николая.

       – Бывают моменты, когда от твёрдости, стойкости и воли зависит вся жизнь. Вся. Понимаешь, вся.

      Он говорил о том, что и на гражданке проблем немало, и там не сладко. Что вот эти минуты колебаний и сомнений переживал не один Николай. Но только те, кто преодолели все сомнения, кто показали себя по-мужски стойкими и сильными, могут претендовать в дальнейшем на звание мужчины.

       Колебания длились недолго. И причина была одна – ох, как хотелось туда, на Оку, где не догулял чудесное лето. Где только-только завязались такие желанные и манящие отношения с девочкой по имени Лариса.

      Но слабость была минутной. Физику сдал на четыре и иностранный на тройку.

      Оставалась физкультура. На этот экзамен привели в спортзал, построили в одну шеренгу и стали по очереди вызывать к перекладине. И здесь летние тренировки сделали своё дело. Николай легко подтянулся шесть раз. Ну а успехи у его товарищей были самими различными, у кого-то и никаких.

      Экзамены окончились, и вдруг в училище появились новые кандидаты в суворовцы. Оказалось, что строгость экзаменов превзошла все ожидания, и, когда отчислили двоечников, получился недобор.

       С этой новой командой приехал Прозоров из Полтавы, необыкновенно весёлый, разговорчивый паренёк. Он сразу стал собирать вокруг себя слушателей различный забавных историй. Николай с его первыми друзьями в СВУ Юрой Солдатенко, Володей Корневым, Володей Рыговским с удовольствием слушали шутки-прибаутки. Он в тот день ещё не знал, что окажется в одном взводе с Прозоровым, и что этот паренёк станет неизменным участником училищной самодеятельности, и даже будет вести вечер, посвящённый двадцатилетию училища.

        Мандатная комиссия проходила в кабинете начальника училища. Кабинет большой, вытянутый вдоль окон. Массивный стол, к нему, буквой «Т» приставлен другой, для совещаний. Собственно, что описывать? Все кабинеты начальников училищ, да, наверное, и других начальников и командиров военных учреждений были похожи как две капли воды.

        Едва завершились экзамены, всё закрутилось в бешеном ритме. Не может быть в любой военной организации никаких пауз. Ещё не окончилась мандатная комиссия, а уже старшина роты Петушков вместе с заведующим вещевым складом начал выдавать суворовскую форму первым счастливчиком. В этот день счастливчиками считали себя все, кто пошёл испытания. Те, кто сошёл с дистанции, кому оказалась не по душе воинская дисциплина, уже покинули училище.

        В коридор перед дверью в кабинет начальника училища заводили по отделениям. Ребята сидели притихшие, стараясь скрыть волнения.

       Офицер-воспитатель называл того, кто должен был идти на мандатную комиссию:

       – Анатолий Козырев!

       Высокий паренёк, подтянутый, крепкий скрылся в дверях. 

        – Владимир Рыговский… Роман Губин, Владимир Орлов…

        Все пока без воинского звания, все пока просто мальчишки, ещё только привыкающие к дисциплине и порядку. Но они, входя в кабинет, уже докладывали по-военному.

       Настала очередь Николая.

       Ступив на ковровую дорожку в кабинете, он сделал несколько твёрдых шагов к столу. Именно твёрдых шагов, строевыми эти шаги назвать было рано. И доложил:

         – Абитуриент Николай Константинов прибыл на мандатную комиссию. 

         За массивным двух тумбовым столом он увидел генерала, за столом для совещаний командира роты, ещё каких-то офицеров, которые часто встречались в училище. То есть в лицо Николай знал уже, всех, а вот по должностям только командира роты, ну и, конечно, он не мог не догадаться что прямо перед ним начальник училища генерал-майор Костров Борис Александрович. Даже каким-то совершенно непостижимым образом поникло в ряды поступающих в училище то, как суворовцы называли меж собой генерала: «Бак». Но звали так вовсе не потому, что он был уже несколько полноват, а просто по первым буквам – БАК, то есть Борис Александрович Костров.

       – Вопросов нет. Экзамены сдал с одной стройкой по-иностранному, остальные четвёрки, физически подготовлен.

      – Вы твёрдо решили стать офицером? – спросил генерал.

      – Твёрдо!

      – К нам вопросы есть?

      – Вопросов нет.

      – Я поздравляю вас с зачислением в училище! – сказал генерал. – С этой минуты вы – суворовец. И обращаться к вам будут суворовцев Константинов.

      – Спасибо, – сказал Николай и уже как-то чуточку залихватски. – Разрешите идти?

       А через пару минут он уже был на складе, и старшина роты подбирал для него по размеру гимнастёрку с алыми погонами, на которых золотистыми буквами было начертано Кл СВУ, брюки с такими же алыми лампасами и фуражку с околышем алого цвета. Ну и, конечно, шинель, парадно-выходной мундир с золотистыми галунами, да и всё прочее, что входит в комплект военной формы одежды суворовца.

      Но, прежде всего, выдали повседневную форму, в которую все поступившие в училище вчерашние штатские мальчишки, а теперь суворовцы, немедленно переоделись.

       Как же захотелось вот сейчас, сию минуту, по мановению волшебной палочки перенестись на берег Оки, чтобы предстать в столь бравом виде перед Ларисой.

       «Да, полно, в бравом ли виде?» – тут же подумал самокритично, разглядывая себе в зеркало.

       Это лишь в первое мгновение он показался себе бравым, а потом всё-таки заметил, что мешковат, неуклюж пока в форме, товарищ суворовец. Она ведь должна сидеть, как влитая. И тут же обратил внимание, как сидит она на Володе Корневе, на Юре Солдатенко… Да ведь это и понятно. У них отцы – полковники. Наверняка уж отцовскую форму примеряли, наверняка знакомы с теми неведомыми для непрофессионалов таинствами её ношения.

       Но всё это пустяки, всё это – дело наживное. И Николай с необыкновенной радостью сказал:

       – Сегодня самый счастливый день в моей жизни!

       Володя Корнев, тоже остановившийся у зеркала, поправил гимнастёрку, разогнал под ремнём складки, да так, словно дело это для него привычно и обыкновенно, поглядел на него и ответил:

       – Да, славный денёк. Теперь бы в город, а? Все девчонки наши.

       А на следующий день начались занятия, и, конечно, самыми первыми занятиями были строевые. Нужно было к 1 сентября вот из таких мешковатых, непривыкших к военной форме мальчишек сделать хотя бы отчасти суворовцев не только по имени, но, сколь возможно, по существу. Сделать суворовцами хотя бы внешне, ибо для того, чтобы заслуженно назваться суворовцем, необходимо, конечно, время.

      

   

 

 

                                         Глава четвёртая

                     Первая картошка и ожидание «маслянок»

 

       После занятий короткий отдых и построение на обед. Столовая в том же здании, в подвале, но это вовсе не означает, что достаточно спуститься по лестнице и занять свои места за столами. Нет. Сначала надо выйти на улицу и немного пройти строем, закрепляя навыки, полученные на занятиях по строевой подготовке, да ещё  и песню разучить.

       Энтузиазму прибавило то, что неведомо откуда пришёл слух, будто вновь набранную роту могут взять в Москву уже на предстоящий военный парад 7 ноября 1963 года.

       Занимались старательно, стремились и выправку приобрести и шаг строевой отработать, но нелегко это было – ноги гудели в конце дня. Вот и замешкался суворовец Николай Константинов, опоздал в строй на обед. Не один опоздал, с ним опоздали ещё три или четыре суворовца. Тут же и первый наряд вне очереди.

       Правда, наряд довольно странный. На следующее утро, вместо занятий всех наказанных за опоздание в строй отправили на кухню, где их тут же усадили чистить картошку.

       Товарищи вышагивали строевым по два часа в день. Строевые занятия были приоритетными. Командиры понимали, сколько посыплется насмешек со стороны уже истых суворовцев, которые уже через несколько дней вернутся в училище с каникул. Так что наряд получился своеобразным отдыхом. Никто из наказанных, как выяснилось, премудростями чистки картошки не владел. Разве что Константинов немного. Когда он с мамой и отчимом жил в Старице, старинном районном городке на Волге, что раскинулся на её берегах выше Калинина по течению, то по возвращению из школы приноровился делать картофельные оладьи. Мама научила. Надо было самому почистить картошку, а потом потереть её на тёрке. Но там речь шла о трёх-четырёх клубнях. А здесь?! Здесь нужно было начистить целый бак. Но когда этот бак начистили, принесли ещё один. Словом, может и легче, чем строевая на жаре – лето выдалось знойным до самого конца августа – но тоже не рай. Правда, после того, как выполнили задание, им принесли кофе с булочками. Это блюдо было постоянным на втором завтраке в училище. Обязательно какое-то второе, ну там мясо или рыба с гарниром, а потом кофе с булочкой. Булочки же были необыкновенными. После четырёх часов занятий каждый суворовец мог проглотить, пожалуй, с десяток таких булочек, которые буквально таяли во рту.

     И вот желание сбылось. Труженикам кухни позволили съесть этих булочек столько, сколько душе угодно, ведь не секрет, что такие вот блюда готовятся не тютелька в тютельку по количеству суворовцев, а с хорошим запасом, особенно когда всё училище в сборе.

      Выпили штрафники внеплановое кофе, съели нештатные булочки, и их отпустили в роту. Отбыли наказание. На первый раз хватит. А там – построение на второй завтрак. И снова в столовую, теперь уже строем, со своим взводом. И снова после второго блюда кофе и булочка с кофе. Константинов шутил, что совсем неплохо сходить в такой наряд, даже вне очереди.

       Кормили в училище очень даже неплохо. Прежде, в домашних условиях, Николай не задумывался о еде. Ну, нравились одно время картофельные оладьи, вот научился их делать. А так, он даже и вспомнить не мог, чем кормила его мама. Готовила она очень вкусно, но обычно он спешил скорее перекусить, сделать уроки и мчаться на велосипеде к друзьям. Это в Старице, ну а в Калинине и других развлечений было достаточно.

       Только в суворовском и стал замечать, что дают на первый завтрак, что на второй, что на обед, а что на ужин. Естественно, нагрузки не те уж, что дома, а перекусов в течение дня уже не было. Вообще запрещалось что-либо из съестного хранить в прикроватных тумбочках.

       Наверное, каждый суворовец-выпускник – бывших суворовцев не бывает – способен воспроизвести примерное меню тех давних лет, когда сам носил суворовскую форму. Первый завтрак – лёгкая закуска, ну там ещё яичко всмятку или пудинг, порция повидло, кусочек масла, чтобы можно было сделать бутерброд, и, конечно, чай. После этого – четыре часа занятий. Конечно, занятия в основном проходили в классах, или в спортзале, то есть в помещениях. Но строевая на улице, тактическая подготовка, на которой отрабатывали действия, сначала обычные, за рядового солдата, а затем, за командира отделения, на улице. Огневая подготовка частично в классе – теория, – ну и в тире. В тире учились стрелять из автомата, но только холостыми патронами.

       Для выполнения начального упражнения учебных стрельбы выезжали на стрельбище гвардейской мотострелковой дивизии, которая дислоцировалась в городе. Стрельбище же и тактические поля были за городом, выше по течению, и называлось всё это Путиловскими лагерями. Именно лагерями, а не лагерем.

       Одним словом, нагрузка и в обычные учебные дни была достаточной, чтобы человек мог проголодаться. Потому то и делали второй завтрак после четырёх часов занятий.

       Затем было два часа занятий и после них короткое личное время, в которое можно было сходить в буфет, потом до самого обеда спортивные мероприятия, участие в секциях, хотя иногда распорядок пересматривался, и сразу после личного времени шла самоподготовка, которая разделялась обедом на две части.

       Обед был обычным – закуска, первое блюдо, второе блюдо и компот. Необычным было то, что готовили в суворовском военном училище очень вкусно.

       После обеда короткий отдых в тридцать минут – это было определено Уставом внутренней службы, подтверждалось иногда приказами, а потому оставалось незыблемым на все времена. Далее самоподготовка, полит массовое время, в которое поводились комсомольские собрания, устраивались встречи с интересными людьми, ну и прочие мероприятия.

       Затем ужин, который опять-таки по блюдам был традиционным, а вот по качеству все приёмы пищи были удивительными. Вряд ли каждый, кто учился в училище, мог так писаться в домашних условиях. Тут важно уточнить, что в советское время, особенно в 60-е – 70-е годы никто по поводу разносолов на столе не заморачивался, точнее, большинство советских людей не заморачивалось, а уж тем более всё это было как-то не очень важно в детстве, отрочестве, юности.

       Правда, в военных училищах к еде относились с большим вниманием, да и понятно. Уставали ребята на занятиях. Энергии расходовалось много.

       Что же касается приготовления пищи, то добрые, достойные подражания традиции были очень сильными и жизненными.

       Автору этих строк приходилось во время очень частых посещений уже не Калининского, а Тверского суворовского военного училища, в котором учился сын Дмитрий, выступать перед суворовцами с лекциями, беседами, доводилось и бывать в суворовской столовой. Как же после встречи не посидеть за столом с командирами. И если в войсках на такие вот посиделки обычно приносили что-то из магазина или буфета, то в суворовском училище довольствовались тем, что ели суворовцы, и ничего другого было и не надо. Ну а известно, что в условиях армейских с каждой сотни довольствующихся можно безболезненно и без ущерба накормить десять человек.

       А тут уж как не отведать именно тех блюд, которые на столе у суворовцев – как же в детстве-то хоть этаким образом не побываешь.

       Конечно, всё то, о чём я упомянул в своём отступлении от сюжета, не было ещё известно герою повествования суворовцу Николаю Константинову, точнее он такие детали не анализировал и о них не задумывался.

       Для суворовцев нового набора было важнее другое.

       Вечерами, в личное время нет-нет да заговаривал кто-то о том, что вот, уже через пару дней приедут суворовцы старших классов. Как-то примут они новичков целую роту новичков, которые влились в строй не с пятого класса, а сразу в девятого.

       Володя Корнев успокаивал:

       – Ничего страшно. Что нюни распустили? Познакомимся, подружимся.

       – А ты читал Куприна «Кадеты»? – продолжал суворовец Наумов, щупленький паренёк, явно робкого десятка.

       – Конечно. Как решил в училище идти, первым делом прочёл. Ну и что? Что там страшного?

       Николай стал прислушиваться к разговору. Он был начитан, потому что и у мамы и отца библиотеки очень хорошие. Но в маминой библиотеки собрания сочинений Александра Иванович Куприна не было. У отца эти шесть темно-зелёных томов стояли на полке. Но в Москве. Когда гостил в Москве, не до чтений было. Ездил то к одной бабушке, то к другой, то к родственникам на дачу. Ну а лето, конечно, в деревне проводил. Так что не читал. А повесть эта «Кадеты. На переломе», особенно и не переиздавалась.

       Наумов же не унимался. Стал рассказывать содержание. И картина перед ребятами вставала не очень весёлая.

       Слушая о том, каким издевательствам подвергся воспитанник Буланин, главный герой повести, едва переступив порог военной гимназии, ни Наумов, ни остальные ребята, не могли понять причин такого вот тягостного положения младших. Куприн много раз прямо заявлял, что и Буланин, главный герой повести «Кадеты (На переломе)» или часто ещё употребляется наоборот – «На переломе (Кадеты)», и юнкер Александров, главный герой романа «Юнкера», написаны им с самого себя. А когда просили рассказать военную биографию, тоже предельно точно отвечал, что вся она заключена в «Кадетах», «Юнкерах», «Поединке» и ряде других военных произведений.

       В «Кадетах» всё получается так, что увиденное маленьким Сашей Куприным в тогда ещё не кадетском корпусе, а военной гимназии, является пародией на кадетские корпуса. Так ли это? Да, отвлекаясь от сюжета повествования, подтверждаю – действительно так.

       И лишь с высоты нашего нынешнего опыта мы в состоянии понять, в чём же дело? Просто мы совсем недавно были свидетелями отчаянных попыток превратить суворовские военные училища в те же пародии, которыми стали в своё время военные гимназии, причём стали не сами по себе и не стараниями командиров и преподавателей, служивших в них, а стараниями тайных врагов России, зараженных разрушительным либерализмом.

      Военные гимназии были плодом либеральных реформ военного министра Милютина, действовавшего примерно так, как в наше время действовал его идейный преемник Сердюков. Отличие одно… Милютин имел военное образование, окончил Императорскую военную академию, участвовал в боевых действиях по разгрому Шамиля на Кавказе, получил ранение. Затем был назначен профессором Императорской военной академии по кафедре военной географии и статистики. Ещё во время службы на Кавказе, написал «Наставление к занятию, обороне и атаке лесов, строений, деревень и других местных предметов», а позднее «Историю войны 1799 г. между Россией и Францией в царствование императора Павла I». Трудно понять мотивы деятельности заслуженного генерала. Наверное, вмешалась политика, вмешались какие-то силы, воздействовавшие в то время на многих государственных деятелей – не все могли противостоять этим тайным силам, и иные сгибались под их натиском. Не нам их судить после того, что на наших глазах и при нашем молчаливом созерцании был разрушен могучий Советский Союз и разгромлена без войны его действительно непобедимая армия. Сколько времени и силы потребовалось, чтобы её возродить!

      Ну а не так давно разрушителем стал известный всем специалист мебельных дел Сердюков. Он, в отличии от Милютина, службу в армии (срочную) окончил ефрейтором, а затем, до «удачного поворота судьбы» торговал мебелью, и ни к тактике, ни к оперативному искусству, ни тем боле к стратегии отношения никакого не имел. Ничего не понимал он и в Военном образовании. Недаром, придя к власти в армии, тут же сместил заслуженного боевого генерал-лейтенанта Олега Евгеньевича Смирнова с должности начальника управления Военного образования и назначил туда одну их своих «амазонок». Смирнов окончил Ленинградское суворовское военное училище, Московское высшее общевойсковое командное училище, Военную академию имени М.В. Фрунзе, Военную академию Генерального штаба, в которой впоследствии служил под началом генерала армии Игоря Родионова. Сменившая же его мадам командовала не то детсадом, не то яслями, где едва усидела на должности, а потом сразу по-сердюковски взлетела на такой пост. Сия кичливая амазонка, упивавшаяся властью, начала уничтожение суворовских военных училищ. Суворовцев лишили права участвовать в парадах, офицеров-воспитателей – кадровых военных – убрали из училищ. А тем, кто остался там работать, уже в запасе, запретили ходить в военной форме, чтобы «не травмировать души воспитанников». Прислали «дядек» и «тёток» уборщиками, да и много ещё жутких «чудес» натворили. Словом смердяковцы калечили суворовские военные училища, как когда-то калечили кадетские корпуса милютинцы. «Амазонка» же собирала непрерывные совещания и оглашала премудрости – мол, кормить в училищах только обедами. Завтракать и ужинать суворовцы и курсанты должны дома. Ей возражали, мол, не все же местные, есть и из других городов. «Не брать из других городов – требовала мадам – Москвичи пусть учатся в Москве, Петербуржцы – в Петербурге и так далее. А если в городе нет училища – «от винта». Опытные, убелённые сединами начальники училищ её не устраивали. Началась чистка. Достаточно сказать, что начальником Московского суворовского военного училища она успела назначить своего приятеля физрука не то детсада, не то яслей, который вылетел как пробка из бутылки, едва Министерство обороны возглавил генерал Армии Сергей Шойгу.

      Ну а что получилось из милютинской реформы, Куприн описал достаточно подробно в повести «На переломе. (Кадеты)»

      Словом, получается, что действия умного разрушителя столь же опасны, сколь и действия разрушителя безумного.

      Я могу сравнить обстановку ярко и безусловно талантливо описанную Александром Ивановичем Куприным с той, что была в суворовских военных училищах, созданных Сталиным. Точнее, мне легче говорить о той, что сложилась в 60-е годы, когда я был суворовцем Калининского СВУ, и в 90-е годы, когда суворовцем Тверского (в прошлом Калининского СВУ) был мой сын.

 

        Но суворовец Константинов и его товарищи ничего этого не знали, а слушали лишь рассказы о тех страстях, которые им доведётся испытать уже в ближайшие дни, когда явятся в училище такие вотГрузовы, что описаны Куприным. Быть может, придётся подставлять головы под «маслянки» – удары по голове сначала концом большого пальца, а потом дробно костяшками всех остальных, сжатых в кулак.

        Наумов стал пугать и какой-то ещё совсем неизвестной ребятам «присягой», заключающейся опять же в жестокостях. Тут уж стали и другие рассказывать понемногу. Просачивались из войск слухи. Собираются, мол, старослужащие и вызывают молодого солдата. «Письма домой пишешь?» А тот и не знает, как правильно отвечать. Наугад говорит: «Пишу!». Приговор «старичка»: десять горячих на перегруз почты. И снова вопрос: «Так пишешь домой или нет?» «Молодой» отвечает: «Не пишу!». И снова приговор: «Десять горячих за непочтение родителей».

     Ну а десять горячих – это у кого и на что фантазии хватит. Ложку раскаляли и били ею по мягкому месту, а то и кружкой, словом, что под руку попадётся.

      Ну что тут сказать? О чём могли подумать суворовцы, которые только что стали суворовцами? Ведь они вливались уже в учебный поток. В училище было две роты выпускных, две роты предвыпускных и одна рота, в которой учились сверстники суворовцев вновь набранной роты.

       Причём все роты были ротами «семилеток», такое название надолго укоренилось в связи с начатыми новыми наборами после восьмого класса на три года. Таких суворовцев меж собой окрестили «трёхлетками».

       Вот так. Рота из ста человек, причём ещё не сколоченная, не слившаяся в единый коллектив, оказывалась против пяти рот, прошедших, пусть и не очень жёсткие, но и не снившиеся на гражданке огни и воды.

       А Наумов продолжал нагнетать.

       – В роте нас трудно достать. Здесь командиры. А вот кто попадёт в санчасть, там держись.

       Ну что же, оставалось ждать. А так хорошо всё начиналось…    

 

 

       

 



Возрождение Гвардии

 (Глава первая - в разделе "История. Военный роман"). 

 

       Москва жила своей жизнью, но жизнью уже совершенно иной, незнакомой полковнику Урусова, покинувшему столицу два десятка лет назад. Ещё утром сын сказал:

       – Предложил бы отвезти тебя в управление кадров – ради такого случая мог бы и отпроситься с работы, да, к сожалению бессмысленно это. Москва теперь совсем иная. Пробки, пробки. Кругом пробки. Так что на метро раза в два три быстрее. К примеру, кто из Подмосковья на работу в столицу приезжают, оставляют машины на ближайшей к окружной дороге станции метро и далее – голубым экспрессом до места работы.

       Давненько Олег Николаевич Урусов не был в метро. Да, собственно, в метро-то как раз не столь уж всё и изменилось. Разве что рекламу всюду понатыкали к месту и не к месту. Меньше стало читающей публики, да и у тех, кто что-то читал в дороге, литература была несколько иного характера.

      Урусов с интересом поглядывал на пассажиров. Он ехал не в часы пик. Накануне, когда позвонил в управление, ему назначили на 11.00. На более раннее время кадровики встречи назначают редко. С утра обычно совещания, инструктажи и прочие внутренние мероприятия.

        Из метро вышел на станции Парк Культуры. Здесь уж изменений нельзя было не заметить. Конечно, Москва уже во второй половине восьмидесятых начинала приобретать несколько иной облик, но всё происходило не столь стремительно и резко. Да и вначале девяностых она всё ещё выглядела почти по-прежнему.

       Теперь же Москва поразила. Улицы стали темнее что ли, мрачнее… Переходя Комсомольский проспект у храма, Урусов понял, в чём дело. Прежде машин было меньше, да и были они более весёлых тонов. Красные, жёлтые, зелёные, синие «Волги», «Жигули», «Москвичи», «Запорожцы» заполняли улицы. Конечно, иномарок в Москве было уже тогда предостаточно, но теперь, казалось, машин отечественного производства и вовсе не было.

       Он долго ждал на тротуаре у перехода, когда загорится зелёный свет, а мимо проползали тяжёлые, угловатые, в основном чёрные мерседесы, БМВ, лексусы, тойоты и прочая, и прочая… Прошёл по набережной, с которой открывался вид на Центральный парк культуры. У знаменитого здания, в котором располагался главкомат Сухопутных войск в прежние времена выстраивались сплошь одни Волги, да изредка Чайки. Теперь все проулки и переулки были тоже заняты иномарками.

       Впрочем, что удивляться? Ведь и на Дальнем Востоке отечественных машин осталось теперь немного, быть может, в процентном отношении даже меньше, чем в Центральной России. Оно и понятно – Япония рядом.

       Здесь же это удивило скорее потому, что уезжал он из Москвы, когда ещё всё было иначе.

      Он приехал раньше времени и потому с удовольствием постоял несколько минут у скульптурной группы, изображающей яркий и памятный каждому военному эпизод из сразу полюбившегося фильма «Офицеры».

      Навечно застыли перед зданием Главного штаба Сухопутрных войск скульптуры главных героев фильма. Внук генерала Трофимова суворовец Ванечка Трофимов и настоящая офицерская жена с цветами в руках. Причём цветы в её руках живые.

      «Да, видно, многие из нас-офицеров хотели бы, чтобы рядом была вот такая, настоящая вторая половинка», – подумал Урусов.

      Он пожалел, что не знал об этой скульптуре, а то бы непременно тоже купил цветы.

      Мелькнула мысль о той, что с тревогой провожала его в эту поездку. Впрочем, только мелькнула. Сейчас он был сосредоточен на главном.

       Урусов выстоял небольшую очередь к окошечку в бюро пропусков, протянул удостоверение личности офицера и назвал управление. Через минуту ему протянули пропуск. Прошёл к указанному подъезду, поднялся на нужный этаж и оказался в длинном коридоре со множеством массивных дверей.

       Отыскав дверь с указанным на пропуске номером, постучал и, не дожидаясь ответа, открыл её с вопросом:

       – Разрешите?

       – Да, да. Проходите. – сказал молодой полковник, поднимаясь из-за стола. – Вы?..

       – Полковник Урусов, – упредил он вопрос, представившись.

       – Да, да… Я так и понял. Узнал вас, узнал. Проходите, садитесь. – И когда Урусов прошёл в кабинет и остановился у указанного ему кресла, прибавил: – А вы меня узнаёте? Немудрено. Я тогда в дивизии командиром взвода был. Год служил под вашим, так сказать, командованием.

       – Немудрено, – усмехнулся Урусов. – Ещё Константин Симонов писал, что полковник – это такое звание, получив которое, офицер ждёт, когда его догонят лейтенанты. Да, может, я вас и вспомнил бы, если бы увидел в лейтенантской форме, но теперь… Годы и звания меняют людей, во всяком случае, их внешность меняют сильно. Наверное, и вы бы меня не узнали, если бы не пригласили в этот кабинет, а встретили бы где-то в иной      обстановке, не служебной, как говорится.

       – А вот вы мало изменились, – возразил полковник.

        Урусов усмехнулся:

       – Законсервировался в Забайкалье.

       – Я не преставился, – сказал полковник, переходя к делу. – Володин

Сергей Александрович.

       Урусов кивнул и приготовился слушать.

       – Вы, конечно, удивлены внезапным приглашением в управление кадров? Ну и, наверное, тем, что не сообщили вам о причине этого приглашения.

       – Да, признаться, удивлён. В штабе округа никто ничего не мог объяснить. Такие вызовы были характерны в канун войны...

       – В данном случае речь не о войне и даже не о горячих точках. Но задача очень важная. Сами знаете, какой смерч пронёсся над нашей армии в минувшие годы, знаете, сколько порушено, уничтожено, испорчено. Не будем об этом. Говорено, переговорено уже. Речь идёт о восстановлении разрушенного. В частности, о восстановлении дивизий.

       – Знаю. Но не пойму…

       – Подождите, пожалуйста, не спешите… Вы хотели спросить, причём здесь вы? Наверное, подумали и о том, что возраст у вас уже почти что предельный? В запас, пора. Подумали?

       – Подумал, – согласился Урусов.

       – Да, это так. Мало, очень мало осталось в армии офицеров вашей закалки. Кого изгнали, кто по возрасту ушёл. Вы на высокие должности вышли в трудах, делом доказывая свои способности. Не случись всех тех событие начала девяностых, наверное, в середине девяностых дивизией бы точно командовали. Так я говорю?

       – Как знать? Но вполне возможно.

       – То есть, можно сказать, что вы уже почти полтора десятка лет назад были готовым комдивом! Догадываетесь, к чему клоню. Принято решение предложить вам должность заместителя командира дивизии, которая будет развёрнута в ближайшее время из бригады, то есть, по сути, восстановлена. Спросите, почему вы? Да потому что на минувших учениях бригада, которой вы командуете, одна из немногих получила высокую оценку. И это ваша заслуга, ибо вы, несмотря на все превратности судьбы, служили по-настоящему. Но вот настало новое время, поистине время возрождения нашей армии. А кто будет возрождать? Кто знает, как и что было, кто помнит это? Кто вообще представляет собой, что значит, скажем, полковые учения с боевой стрельбой? А вы всё это прошли ещё в советское время, когда были заместителем командира полка. И вам всегда везло. С командирами везло. Как учения или проверки какие, они исчезали.

       Полковник Володин усмехнулся, но потом вдруг посерьёзнел и сказал:

       – Кстати, один из таких вот ваших командиров и предложил вашу кандидатуру. Командир бригады, который немного побыл у вас и дальше пошёл. Но вас запомнил.

       Урусов понял о ком речь и понял также, что полковнику, видимо, некорректно называть имя генерала, который шёл наверх быстро, потому что вели его на этот самый верх очень продуманно.

       Володин, видимо, оценил такт, оценил, что Урусов не стал уточнять имя того своего бывшего командира, и закончил вопросом:

       – Словом, предложение ясно?

       – Ясно и понятно!

       – Вам нужно время подумать?

       – Когда вступать в должность? – спросил Урусов.

       – Иного ответа я и не ожидал. Ну а теперь. Теперь для вас небольшой сюрприз. Ну, то, что вы не запомнили командира взвода, то есть меня, это не удивительно. А вот комбата вы, наверняка, вспомните. Собственно он, ваш комбат, и приглашал на беседу, да его самого внезапно вызвали к высокому начальству. Вот и поручил мне вас встретить. А сейчас, наверное, он уже на месте. Нынче надолго от дел не отрывают. Если вызывают, то по конкретным вопросам, не терпящим отлагательств.

       Полковник потянулся к телефонному аппарату, набрал номер, спросил:

       – Генерал вернулся? Вернулся… Доложите обо мне.

      Он продолжал разговаривать с Урусовым, прикрыв рукой микрофон телефонной трубки. Наконец, услышал, что сказали на другом конце провода и ответил:

       – Мы идём.

       Они прошли по коридору, полковник открыл дверь в приёмную и пропустил вперёд Урусова. Дежурный офицер встал из-за стола и, указывая на дверь, сказал:

       – Генерал ждёт вас.

       Кабинет был просторным, несколько вытянутым вдоль окон. Из-за массивного стола вышел моложавый генерал-лейтенант и сделал несколько шагов навстречу.

       – Рад, рад видеть своего командира и учителя. Рад, очень рад, дорогой Олег Николаевич.

       Он взял правую руку Урусова двумя своими руками и крепко сжал ими.

       – Алёша, Алексей....

      Урусов сделал паузу, пытаясь вспомнить отчество, но генерал перебил:

      – Для вас всегда Алёша, всегда, – повторил он и предложил сесть в кресло, перед столом.

       Сам опустился напротив. Полковник продолжал стоять. Генерал сказал ему:

       – Спасибо, что встретили моего командира, спасибо, что проводили ко мне. Если вопросов нет, свободны.

       – Вопросов нет. На наше предложение получил ответ: когда принимать должность. Так что разрешите идти…

      – Да, да, конечно.

      Когда полковник вышел, генерал повернулся к Урусову и сказал:

       – Ну вот, наконец-то появилась возможность найти и для вас настоящее дело. Я как-то потерял вас из виду, а тут после учений читал материалы разбора и глазам своим не поверил. Впрочем, я, наверное, не совсем правильно выразился. Назначение, которое вам предлагаем, Олег Николаевич, возможно, важнее для нас, чем для вас. Надо возвращать в армию старые, добрые традиции, а на кого в этом деле опираться, как не на таких, как вы?!

       – Эх, Алёша, Алёша...

       Урусов хотел что-то сказать, но несколько смутился и попросил:

       – Всё же как-то неловко вот этак, на «ты», да и без отчества. Мы ж люди военные. В домашней обстановке ещё куда ни шло, а на службе.

       – Я не возражаю. В строю, на смотре строевом или там на совещании, при подчинённых, конечно. Ну а сейчас то что? Мы одни. Ну а отчество напомню: Михайлович. Вы, Олег Николаевич, расскажите мне лучше, как жили эти годы. Помню, досталось вам.

       – Что рассказывать Алёша? О чём? Много я думал над тем, что тогда произошло, в девяносто третьем. Ой, много! С одной стороны, мы ведь присягали не просто Отечеству, а Социалистическому Отечеству и долг наш был: отстаивать это своё Социалистическое Отечество, не жалея крови и самой жизни. Но вот вопрос? С кем бы нам пришлось схлестнуться в боях? Да ведь с такими же, как мы. Хитро всё провернули враги России – не своими руками жар загребали. Ну, успел бы я вас повести на защиту Совета Народных депутатов. И схватились бы мы насмерть с таманцами или кантемировцами. А ведь всё за нас уже было давно решено. Мы ведь не понимали тогда, что спектакль разыгрывается – для всего мира спектакль. Чем Хасбулатов с Руцким были лучше Ельцина? Одного поля ягоды. Так что меня своевременно остановили, да к тому же и от расправы спасли.

       – Одного поля ягоды?

       – Конечно. Кстати, лет десять назад об этом проговорилась Наина Ельцина в телевизионном интервью. Ненароком проговорилась. Рассказывала, каким уж хорошим, ну прямо пушистым, был её муженёк. И привела пример. Через несколько лет после событий, в которых пролили столько крови, Хасбулатов позвонил Ельцину и попросил поставить его на учёт в поликлинику при администрации президента. И Ельцин дал добро на особые льготы самому своему, так называемому врагу, и его семье. Меня как током ударило. Ну а в те дни, когда события происходили, в суворовское училище, где учился мой сын, приехал мой однокашник по МосВОКУ военный писатель. У него тоже там сын учился. Ребята его обступили, как мне потом рассказали, ну и вопрос один. За кого быть – за Ельцина или за Хасбулатова с Руцким. Телепередачи тогда впечатляли!

       – И что же он им ответил?

       – За физику и математику!

       – То есть? – не понял генерал.

       – Очень просто. То есть ни за кого. И пояснил. Вот, мол, сейчас постреляют, народу побьют, потом даже на время кого-то посадят для виду. Но вскоре выпустят и притеснять не будут. Мой сын потом удивлялся, как это писатель смог всё предвидеть, что вскоре произошло. А что удивляться? Это ведь не февральская революция и не октябрьский переворот – это была революция пальцем деланная, для проформы, поскольку мощь социализма уже была сокрушена, руководители социалистического государства либо куплены, либо сами Западу продались, а потому некому было отстаивать советскую власть.

       – Да. Впрочем, всё это дела давно минувших дней. А перед нами теперь задачи стоят важнейшие! Только армия стала крылья расправлять при Сергее Борисовиче Иванове. Расправлять крылья после долгих лет травли. И вдруг свалилось нам на голову этакое чудовище! Н-да. Сколько теперь усилий потребуется! А где кадры взять, поруганные, изгнанные, униженные. Да ведь и подготовка уже два десятилетия совсем не так проводилась, что прежде. Вот и скребём по сусекам!

       – И меня, стало быть, наскребли, – усмехнулся Урусов.

       – Таких, как вы остались единицы. Ещё немного, и вы бы, наверное, в запас ушли, ну а из запаса возвращаться не каждый захочет – слишком много мороки ради нескольких лет службы. Знаете, идёт служба и идёт, как по расписанию. Человек втянулся, привык. Кажется, что и нет уж иной жизни. А тут вдруг всё иначе. Месяц не в счёт – в отпуске месяц, а то и полтора. Не успевает человек привыкнуть. Возвращается и быстро втягивается в службу. А если полгода? А если год или два? Захочется ли возвращаться? Только зажил в круг семьи, тем более теперь и пенсии приличные. И снова в поле, снова в казармы, на полигоны, снова практически без выходных, снова любимый личный состав… Может, кто-то и вернётся, но эти кто-то буквально единицы. Да и смогут ли после такого перерыва работать в полную силу?

       – Не знаю. Не думал об этом.

       – Наверное, потому, что и жизни другой не видели?

       – Пожалуй.

       – Так что проблему я обрисовал. Ну а теперь о деле. Решено предложить вам должность заместителя командира гвардейской мотострелковой дивизии Западного военного округа.

       Генерал назвал номер дивизии и место дислокации.

       – Дивизия прославленная. Кстати, гвардия, поруганная Сердюковым, как вы знаете, восстанавливается.

       – В каком состоянии дивизия сейчас?

       – К счастью, хоть и подготовили к продаже и полигоны, и стрельбища, и военные городки, продать их не успели. Казармы уцелели. Так что сейчас их ремонтируют, и уже поступает личный состав, уже направляется новая боевая техника. Вам необходимо как можно быстрее рассчитаться с делами на прежнем месте службы, и прибыть в дивизию, чтобы возглавить развёртывание и боевое сколачивание частей и подразделений. Да, командиром, увы, назначить не удалось. Мало должностей таких теперь. Ну, да не будем обсуждать, что как да почему.

       – Задача ясна. Готов приступить к выполнению, – сказал Урусов, давая понять, что эти обсуждения ему не нужны

       – Ну что же, Олег Николаевич, не смею задерживать. Рад был встрече. Можно бы, конечно, вас и не приглашать сюда, а всё оговорить по телефону, но мне показалось, что это будет не совсем правильно. Учёл, что вы комдивом должны были стать ещё в девяностые. А вот и теперь только замом предлагаем. Считаю, что вы всё правильно поймёте. Ну а вызов… Считайте, что не отказал себе в удовольствии повидать вас и лично сделать это вот предложение.

       – Большое спасибо, Алексей Михайлович. Спасибо, Алёша, – сказал Урусов, с чувством пожимая руку, своему бывшему подчинённому, а теперь прямому начальнику высокого ранга.

       Генерал проводил до комнаты дежурного по управлению, сам отметил пропуск. Распрощались они у лифта. Урусов пообещал позвонить, как только приедет в Москву после сдачи дел и должности у себя в Восточном военном округе. Предстояли ещё какие-то встречи, беседы с руководством, а потом, потом в штаб Западного военного округа, который расположен в Санкт-Петербурге. Ну и там тоже всякие беседы, представления перед тем, как получить предписание в дивизию.

       Непривычно было то, что нет более Московского военного округа, но что же делать – ко многому пришлось привыкать после крушения Советской Империи. Но, наверное, к гораздо большему приходилось привыкать старшим поколениям, после крушения Империи Российской.

       В Москве было полуденное время, когда машин поменьше и пробок не так много. Конечно, они возникают и среди дня то здесь, то там по совершенно неведомым причинам. Одно дело, если дорожно-транспортное происшествие – тогда вполне понятно, но порой заторы образуются ни с того ни сего. Собственно, Урусов всего этого ещё не знал – он покидал центральную часть России, когда пробки, конечно, уже случались, но ещё не слишком сильно мучили москвичей и многочисленных гостей столицы.

         Он дошёл знакомым маршрутом до метро Парк Культуры и решил проехать в центр, побывать на Красной Площади, столько дорогой и памятной ему военными парадами, в которых участвовал он сначала суворовцем Калининского СВУ, затем Курсантом Московского высшего общевойскового командного училища и, наконец, слушателем Военной академии имени Фрунзе.

        Вспомнилось, как переживал он, когда парады были прекращены вовсе, затем, когда удалили из парадного расчета его родное Калининское, позже ставшее Тверским суворовское военное училище, а затем и совсем убрали суворовцев и нахимовцев. Теперь узнал с радостью, что суворовцы и нахимовцы возвращены на парад.

       Вышел на Манежную площадь. Это была уже не площадь, а что-то непонятное. Фонтаны, конечно, украсили её. Но вот на месте ли многочисленные дорогущие торгашеские лавочки? Такое впечатление, что страна помешалась на торговле. И удивительно то, что, сколько бы ни строили всё новых и новых торговых точек, они каким-то образом не оставались без покупателей. Это было загадкой.

       Урусов прошёл на Красную площадь тем путём, которым когда-то выходили туда перед парадом батальоны Московского ВОКУ. Постоял перед Покровским Собором и памятником Минину и Пожарскому. Вернулся на Манежную площадь, чтобы прогуляться по Тверской, когда-то носившей имя Горького. Кругом рекламы, рекламы, рекламы. Толпы людей на тротуарах, припаркованные машины, забитые потоками машин улицы. Гулять по Москве расхотелось, да и некогда было особенно прохлаждаться. Надо было брать билет и вылетать назад, сдавать бригаду.

       С билетами тоже теперь были проблемы. Службу Военных сообщений и комендатуры вокзалов вместе с воинскими кассами великий деятель мебельной торговли разогнал. Билет взять удалось, благодаря тому, что время не отпускное.

        Вылететь решил на следующий день утром. Вечер провести у сына. Когда вылетал в Москву, планировал позвонить многим друзьям и знакомым, но теперь не очень хотелось делать это – удручало то, что увидел вокруг. Решил позвонить только одному своему однокашнику – Булатову, тому самому Булатову, который совершенно точно спрогнозировал исход октябрьских событий девяносто третьего года и то, что будет с его участниками, а точнее с руководителями проигравшей стороны.

       Урусов порылся в старой записной книжке, которую специально взял с собой. Сколько за это время книжек таких истрепалось! Эта осталась потому, что после переезда в дальний край нужда в ней надолго отпала. Нашёл номер телефона, подумал:

       «Интересно, поменялся или нет? И что теперь набирать вначале: «495» или «499»?

       Начал наугад. В трубке послышались гудки. Наконец ответил мужской голос. Сколько лет прошло, а он сразу узнал его:

       – Булат? Ты? Привет, привет. Узнаёшь?

       Андрея Булатова звали между собой Булатом.       

       На другом конце провода некоторое замешательство.

       – Неужели? Поверить не могу? Олег? Ты? Олег Урусов? – на всякий случай уточнил он.

       – Узнал, узнал, дружище.

       – Ты откуда звонишь? Ты в Москве? – спросил Булатов.

       – Да, представь, нежданно-негаданно оказался в столице. Вызвали по поводу нового назначения.

       – Да что ты говоришь? Неужели ещё служишь? Ну, молодец, ну молодчина. А я вот уже в запасе.

       – И давно?

       – Да уж давненько. Но ты то как? Надолго?

       – Завтра улетаю сдавать дела, – ответил Урусов.

       – Ну, так, может, сегодня ко мне заглянешь? Сколько не виделись! – предложил Булатов.

       – Не будем торопить события. Скоро приеду уже надолго, теперь уж, вероятно, до увольнения в запас.

       – В Москве служить будешь?

       – Не совсем. Но не так далеко. Слышал, наверное, что дивизии восстанавливают? Вот по этому поводу и вызывали. Придётся потрудиться, – сказал Урусов и назвал город.

       – Да что ты говоришь?! Вот здорово! На ловца и зверь бежит! Я задумал роман как раз на эту тему. Так что сразу приеду к тебе, чтобы весь процесс, так сказать, увидеть своими глазами. Ну а пока, может, всё же повидаемся?

       – Я у сына остановился. Сколько не виделись!? С внуками только вчера познакомился. Привык я там, вдалеке, а вот теперь приехал и такое впечатление, что в ссылке был.

       – Сын твой, кажется, по твоей линии пошёл, – сказал Булатов.

       – В училище нашем служит. Я младшего имею в виду. К нему сейчас еду, – поспешно сказал, перебивая приятеля, Урусов, поскольку ему не хотелось касаться старшего сына, да и не только его, но и жены.

       Тем не менее, Булатов, не знавший всех тонкостей семейных перипетий Урусова, спросил:

       – Как супруга? Поклон ей.

       – Да, да, спасибо, передам, – с той же поспешностью ответил Урусов и попытался перевести разговор на самого Булатова: – Ты о себе расскажи. Где сейчас трудишься?

       – Где тружусь? А где я могу трудиться? Там, где есть стол – верстак писательский. То в Москве, то на даче. Чаще, конечно, да даче, поскольку там лучше работается. Конечно, труд писательский ныне иной, нежели при советах.

       – Это почему же? Мне казалось, что уж писателям то жаловаться нечего – ни тебе цензуры, ни идеологических заморочек, – сказал с удивлением Урусов.

       Булатов усмехнулся:

       – Это всё, конечно, так, но тиражи-то, тиражи мизерные, а отсюда и гонорары смешные. Да и темы у меня неугодные демократам. Впрочем, верю, что ещё придёт время. Есть что тебе рассказать. Жаль, что не сможешь заехать, очень жаль. То, что сейчас пишу, и тебя касается, ну то есть не касается впрямую, но будет интересно. Я подружился с одним человеком, интереснейшим человеком. Кстати, наш выпускник, кремлёвец. Он командовал соединением, танки которого привлекались к событиям октября девяносто третьего.

       – Вот как? Действительно интересно.

      – Но не по телефону, не по телефону. Так, может, заедешь?

       Урусов некоторое время колебался, но всё же отказался:

       – Мне сейчас не до того. Так сегодня озадачили… Я ведь уже в запас собирался, а тут… Нужно, чтобы всё как-то улеглось в голове. Извини. Тоже рад был бы повидаться, поговорить, вспомнить… Но… Нет-нет. Завтра снова в полёт, а перелёт, как понимаешь, долгий. Ну и там всё надо завершить как можно быстрее.

       – Ну что ж, ещё раз привет внукам, детям, супруге…

       – Да, да. Взаимно… Ну что, Булат. До встречи…

       Урусов, не спеша, направился к метро, подумал:

       «Н-да… Вот так: привет супруге. А где она теперь, супруга, что делает, с кем она?»

       Он вспомнил, как она восприняла известие о его переводе в дальние дали. Возмущалась, упрекала в том, что не подумал о семье, о детях, когда вылезал со своими патриотическими амбициями. Она не сразу увидела простого решения вопроса, она поначалу полагала, что должна ехать в ним, а ехать не хотелось. Только лишь сравнительно недавно в Москве обосновались. А тут… Вечером всё дошло до точки кипения. И тогда он сказал:

       – Ты можешь не ехать. Я поеду один!

       Она опешила сначала, хотела возразить, но вдруг осознала и оценила всю выгоду для себя его заявления. Правда, сначала всё попыталась обыграть гладко:

       – Да, да, ты прав. Наверное, это целесообразно. Нельзя детей срывать с учёбы.

       Но потом начала понимать, что решение ведь кардинальное. Нет особых надежд на то, что ему удастся возвратиться из дальнего-далека, поскольку вряд ли скоро забудется то, что он пытался совершить в октябрьские дни девяносто третьего.

       И настал момент, когда ей предстояло принять это кардинальное решение: если она останется, то останется навсегда, поскольку он уж точно уедет, если и не навсегда, то очень надолго, быть может, даже до самого увольнения в запас. И она решила остаться, тем самым поставив крест на их отношениях, на их семье.

       Они не оформляли развода. Для него в том не было нужды, ну а для неё тоже пока такой необходимости не возникло.

       «Что же теперь? – снова подумал он. – Спросить у сына? Нет, не буду. Что есть, то есть. Да и не воротишь».

       Сын в письмах, затем в посланиях по электронной почте избегал известий о матери, понимая, что отцу это лишние уколы.

        Но что же теперь? Теперь предстояло как-то разрубать гордиев узел, ведь если все эти годы пользовался служебными квартирами, то теперь нужно было получать свою. Если и не сразу, то, по крайней мере, через несколько лет, когда всё же придёт время уволиться в запас. А для этого надо было освободиться от той, которую он получил на семью в период службы в столице.

       Впрочем, об этом думать не хотелось. Сейчас все мысли были о том, что ожидало в дивизии, точнее в будущей дивизии, поскольку, как он понял, её ещё, по сути, и не было.

       Он спустился в метро и отправился к сыну на улицу Головачёва.

       Сын отпросился пораньше – шутка ли, отец приехал, которого не видел много лет, да не просто отец, а выпускник училища.

       Встретил накрытым уже столом.

       – Ну что, отец? Рассказывай!

       – Предложили должность заместителя командира дивизии! – и Урусов вкратце изложил суть разговора.

       – Ну и ты?

       – Я не привык раздумывать. Раз надо, значит, надо! Завтра вылетаю к себе. Сдам дела, ну и вперёд, с песней.

       – Замечательно, просто замечательно! – воскликнул сын. – Значит, ещё повоюем! Послужим ещё!

       – Да, похоже, отдыхать рано!

       Лишь вечером, уже собираясь ложиться спать, Урусов подумал о том, что на месте, теперь уже скоро прежнем месте службы, ждёт его не одна лишь привычно решаемая задача сдачи дел. Он подумал о той женщине, которая уже не один год скрашивала его одиночество, и которая с особой тревогой – словно что-то предвидела заранее – провожала его в эту поездку.

       Они никак не оформляли своих отношений, поскольку препятствием являлось то, что в Москве у него осталась супруга, продолжавшая если и не быть, то, по крайней мере, супругой числиться.

      Как это всё получилось? Первые годы службы на Дальнем Востоке Урусов не заводил серьёзных отношений. Он бы, хоть и не являлся аскетом, и вообще бы их не заводил, если бы знал, что жена всё же соберётся к нему. Но он понял, что этого не случится, а раз так, чего ж держаться, на что надеяться. К тому же то, что мужчина не может быть без женщины, не просто аксиома, это непреложный факт. Воздержание от близости с женщиной никогда и никому не шло на пользу. Хотя, конечно, такие вот связи и считаются греховными. Но что же делать, если зачастую случается, что человек не по своей воле не может обрести вторую половину.

        Урусов оказался в весьма сложном положении. Должность у него была достаточно высокой. Он – на виду. В советское время быстренько бы вычислили партийно-политические органы и в покое бы не оставили. Но после их ликвидации за «этим делом» следить уже было некому, да и перестали обращать на всё это внимание.

        Впрочем, он был осторожен в связях и скрывал их тщательно. Так продолжалось долго. Приходили в его жизнь и уходили из неё женщины тихо и незаметно. Но однажды случилось – увлёкся, да и влечение оказалось взаимным, быть может, даже с её стороны более сильным, быть может, даже с её стороны это было не увлечение, не влюблённость, а настоящая любовь.

        Урусов продолжал попытки скрыть это от окружающих, но вскоре понял бесполезность затеи, да и прошли годы, и всем стало ясно, что у него за семья, и никто уже не осуждал его. Он даже как-то подумал, что в такой ситуации и политорганы вряд ли бы смогли его серьёзно осудить... Последующие главы - на авторской странице сайта проза. ру, где уже выставлены третья, четвёртая и пятая главы. Роман является продолжение серии произведений автора о суворовцах, курсантах, о службе молодых офицеров. Там же можно найти и первые тридцать глав книги "Суворовский алый погон" и первый 26 глав книги "Слово о кремлёвцах". Просто на данном сайте такие объёмы разместить сложно.

        Читатели встретятся с героями "Возрождения гвардии" в те временя, когда они только начинали свой армейский путь.

       

      

        (Продолжение следует)



Николай Шахмагонов. Возрождение гвардии. Офицерский роман. Глава первая

Николай Шахмагонов

 

ВОЗРОЖДЕНИЕ ГВАРДИИ

Роман

«Хочешь мира – готовься к войне».

Корнелий Непот (94-24 гг. до н. э.):

Глава первая

 Пока собирался, пока получал предписание, думал о том, зачем же это понадобился, да ещё столь срочно? В штабе округа никто ничего сказать по этому поводу не мог.

       Причины же для тревоги были, поскольку отправили его в своё время из гарнизона, что близ Москвы, в дальнюю даль, в незаменяемый, как тогда называли, район не просто так. Те, кто спешно удалял его из столицы суровой осенью девяносто третьего, тем самым по существу спасали его от вполне вероятной расправы победившей клики ельциноидов.

       «Неужели это связано с теми давними событиями?» – мелькнула мысль, хотя Урусов тут же и прогнал её, поскольку прошло слишком много времени.

       Впрочем, знал он и о том, что многие участники событий октября 1993 года до сих пор связаны обязательствами хранить правду о них, полную правду.

         Собственно, его правда была опасна теперь, скорее всего, лично ему и никому другому. Это он в начале октября, когда чаша весов замерла на нулевой отметке, готовая склониться в одну из сторон, когда уже были подняты части и соединения для разгрома тех, кто забаррикадировался в здании на набережной, по обезьяньи наименованном «белым домом», он, оставаясь за командира полка, находившегося в отпуске, поднял полк по боевой тревоге.

       Он решил вести его в столицу на помощь народным депутатам, взывавшим о поддержке.

       Батальоны и другие подразделения едва успели выйти в район сбора, когда примчался из отпуска командир полка и, отменив решение Урусова, вернул их в казармы.

       Казалось бы, инцидент исчерпан, но ведь шила в мешке не утаишь. Командир полка понимал, что о подъёме по тревоге будет доложено. Дивизию, в состав которой входил полк, не трогали, поскольку было достаточно соединений и частей, которые дислоцировались гораздо ближе к столице.

        Урусов же вывел полки в район сбора. Для чего? Собственно, он и не скрывал этого.

водоплавающий танк

       Объяснения с командиром полка, а затем с командиром дивизии были краткими. Генерал говорил на повышенных тонах:

       – Ты с ума сошёл! Провокаторы только и ждут, чтобы мы вцепились друг в друга. Ты решил противодействовать войскам, которые уже вошли в Москву? Ты хотел, чтобы наши солдаты убивали солдат другой дивизии, а солдаты той дивизии убивали наших солдат?

       – Я считал долгом выполнить свою клятву, которая, как помните, называется Военной присягой! – и Урусов прочитал, выделяя слова «советский», «советскому»: – «Я клянусь… до последнего дыхания быть преданным своему Народу, своей Советской Родине и Советскому правительству… Я всегда готов по приказу Советского Правительства выступить на защиту моей Родины Союза Советских Социалистических республик и как воин Вооружённых Сил я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинство и честью», не щадя своей крови и самой жизни… Если же я нарушу эту торжественную клятву, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение советского народа».

       – Я отлично помню эти слова, – со вздохом резюмировал комдив. – Об этой клятве нужно было вспоминать в августе девяносто первого. А теперь у нас нет Советского правительства. Но у нас есть люди, мальчишки в серых шинелях, которые призваны защищать Россию. Нам их доверили их родители. А мы этих мальчишек в мясорубку против таких же как они?!

        Урусов понимал, что командир дивизии прав, но прав, как тогда ему казалось, лишь отчасти. Ведь если считать преступным выступление народных депутатов против «законно избранного» П-резидента, то преступен и роспуск П-резидентом законно избранного Совета народных депутатов. Так что же получалось? Поскольку защита Совета Народных Депутатов может вызвать кровопролитие, надо отдать победу тёмным силами зла, безусловно, управляемым Западом.

       Командиру дивизии было не до того, чтобы вдаваться в долгие размышления. Он принял решение, возможно, единственное верное в тот момент:

        – Немедленно в отпуск!

        – Но я же его отгулял…

        – Пишите рапорт по семейным обстоятельствам на десять суток и… потом в госпиталь. За десять суток решите, в какой и по какому поводу. И что б ноги в дивизии не было. Попробую всё как-то уладить.

        И когда Урусов уже встал, чтобы выйти из кабинета, прибавил более мягким тоном:

        – Думаю, что целесообразно вас где-то спрятать.

        – Спрятать? – удивился Урусов. – Как это?

        – Отправить подальше от Москвы. В другой округ.

        – Ну что ж, если надо, значит поеду.

        С этой новостью Урусов пришёл домой. С мыслями о будущем переводе он провёл десять суток в отпуске и несколько недель в госпитале. Что происходило в дивизии, он так и не узнал, потому что предписание комдив прислал ему домой с офицером штаба. Там указывалось, что он направляется в распоряжение командующего Забайкальским военным округом.

       Так окончилась его служба близ столицы. Собственно, довелось ему послужить и в самой Москве, в мотострелковой бригаде, которая дислоцировалась в город. Он успел получить квартиру, а потом был переведён с повышением в не очень отдалённый гарнизон.

       Жена, правда, ехать туда отказалась, а потому он жил в офицерском общежитии, хотя был заместителем командира полка.

       Ну а уж в Забайкалье ехать жене он даже не предлагал. Отчасти, он понимал её – помотались они по гарнизонам, а когда оказались, наконец, в столице, он сам и лишил семью возможности жить там.

       Урусов не считал себя виноватым. Осталась с тех пор уверенность, что обязан был принять хотя бы какие-то меры для защиты справедливости, во всяком случае, там, где полагал справедливость. Однако, жена сразу заявила, что он должен был подумать о семье, прежде чем принимать рискованные решения, которые могли всем дорого стоить.

       Старший сын встал на сторону матери. Он готовился к поступлению в МГИМО, и ему совсем не хотелось уезжать в глушь. Правда младший заявил твёрдо, что поедет с отцом. Урусов напомнил ему – не за горами поступление в суворовское военное училище, о котором тот мечтал с ранних лет. Сын заявил, что будет поступать в Уссурийское. Из Москвы ведь кажется, что от Читы до Уссурийска рукой подать. Впрочем, совсем не обязательно Урусов мог оказаться в Чите – военный округ велик.

       Едва уговорил сына поступать в Калининское СВУ, как и решено было прежде.

       И вот теперь младший сын служил в Московском высшем общевойсковом командном училище, которое и окончил в своё время, а старший… Старший где-то работал по линии МИДа, причём не очень успешно. В своих неудачах он считал повинным отца.

       Выйдя в зал аэропорта Домодедово, Урусов достал мобильный телефон и задумался. Кому звонить? Старшему сыну? Нет, ему звонить не хотелось. У того уж давно семья. Правда, живут они вместе с матерью в той квартире, которую Урусов безоговорочно оставил им, покидая столицу. Младшему? Младший сын получил квартиру близ училища на улице Головачёва.

       «А может отправиться в гостиницу? В ту, что не успели загнать смердяковцы?»

самолет десанта

        Бывшего министра обороны он иначе, как смердяковым не называл.

       Позвонил младшему сыну. Давненько не видел его. Сын первое время частенько приезжал на каникулы к нему в Забайкалье, но времена менялись, менялись возможности, и вскоре не по карману стали такие поездки.

       Сын ответил радостно. Забросал вопросами: где он и откуда звонит? А узнав, что из аэропорта, пожурил, что не дал телеграмму, чтобы встретил. Посоветовал ехать на аэроэкспрессе до Павелецкой, а затем уже до ближайшей к училищу станции на метро. Там и обещал ждать у входа.

       Урусов посмотрел на часы. В Министерство обороны он в любом случае не успевал. Сказал сыну:

        – Встречай! Еду к тебе…

        Двадцать лет… Без малого двадцать лет не был он в Москве. В Забайкалье его назначили на равную должность – заместителя командира полка. Он понял, что на должности этой ему сидеть не пересидеть. И не ошибся. О продвижении нужно было забыть. Что ж, он знал подобные примеры.

       Сидел спокойно. Как всегда старательно делал своё дело. Сколько лет прошло! И вдруг, в тот период, когда Министром обороны был Сергей Борисович Иванов, сделали-таки Урусова командиром полка. Отлегло от души – забыто всё…

       Слышал, что уже собирались писать представление на повышение, в штаб округа на генеральскую должность, но вдруг новый министр ворвался в жизнь армии с новыми бесчеловечными драконовскими методами. С ненавистью к генералам и офицерам. А ещё через некоторое время дивизии стали переформировывать в бригады. Кого-то из комдивов выдвигали, да выдвигать было некуда, поскольку в вышестоящих штабах шли сокращения, да и мало того, округа укрупняли… Где должностей взять? Пошли повальные увольнения в запас.

        Неожиданно Урусова назначили заместителем командиром бригады.

        Командующий армией даже на беседу по этому поводу приглашал. Поговорили по душам, хорошо поговорили. И объяснил командующий, что командира бригады прислали из Москвы. Молодого, неопытного. Попросил наладить дело в бригаде. Каждое переформирование отражается на дисциплине и боевой готовности. А тут ведь опыт-то какой!

        Стал налаживать дело, сделал бригаду игрушкой… А тут вдруг внезапные учения, а командир бригады – в госпиталь. Заранее. Словно знал. Мало ли что.

        Но на учениях бригада проявила себя превосходно. Похвалили на разборе, в пример поставили, а вскоре московский залётный командир ушёл на повышение, и Урусов на полном основании  занял его место.

       И вдруг этот внезапный вызов.

       «Нет, на то, что дела давно минувших лет вспомнили, совсем не похоже. Но тогда что же? Или где-то что-то на границах назревает?»

       Так размышлял Урусов, сидя в вагоне аэроэкспресса, мчавшегося к Павелецкому вокзалу.

       «Но тогда почему же ни в первую, ни во вторую чеченские кампании не трогали? Ведь за плечами опыт Афганистана?! Видно, слишком свежо было в памяти тогда происшедшее в октябре девяносто третьего. А теперь? Теперь уже, небось, и не осталось во властных структурах тех, кто хотел бы свести счёты….»

       Сын встретил у метро. Урусов издалека увидел его стройного, подтянутого, в ладно сидевшей на нём форме с погонами подполковника.

       – Ну, почти догнал отца! – воскликнул Урусов, обнимая сына. – Молодец, что не стесняешься в военной форме ходить! Молодец!

      – Не то, что не стесняюсь. Люблю форму! Я ж как и ты, суворовец и кремлёвец!

       – Рад, рад за тебя, товарищ подполковник! Скоро отца обгонишь!

       – Ну, теперь с этим сложно. Сократили многие должностные категории, очень многие. Догнать бы и то хорошо!

       – Плох тот солдат, который не мечтает быть генералом! Хотя, конечно, мои мечты мечтами и остались… Ну, вези, вези меня в родные пенаты. Училище то покажешь? Страсть как соскучился.

       Сын нахмурился:

       – Знаешь, пока и показывать нечего. Всё в запустении. Да, да, всё в запустении. В этом году выпускаем чуть более шестидесяти человек, а в будущем и вовсе около тридцати. Курсантам учиться некогда. То уборка территории, то караул и внутренний наряд.

        – Да что ты говоришь?!

        – Увы, увы. Бывший министр всё готовил к продаже, вот и сокращал, что мог. Но… Не горюй. Шойгу оценил училище. В этот году набираем свыше трёхсот человек – полнокровный курс. А пока. Представь себе курьёз. На парад девятого мая не можем даже одной коробки выставить. Прислали к нам сто пятьдесят человек из Новосибирского училища. Они так сказать, кремлёвцев будут обозначать! А ведь в твоё время два батальона ходило на парад…

       – Два батальона ходили всегда, а бывало, даже три выставляли. Так-то. Ну что ж, просто пройдём по территории, воздухом хочу подышать кремлёвским.

       – Это можно. Ну а так, что ещё могу сказать. Обещают вывести училище из подчинения центра научного, вернуть Боевое Знамя, которое в чулане сейчас пылится. Технику прислать, а то сейчас всего несколько разбитых броников осталось. Слава Богу, не успел этот урод окончательно добить училище, и продать Ногинский учебный центр. Там ведь у нас всё по последнему слову оборудовано было. Восстановим.

       – Да, сколько ж мы не виделись? А, скажи! – проговорил Урусов-старший.

       – Это ты упрямился. Не хотел приезжать. Ну а мне после известных решений и возможности не было. Мы здесь в училище за десятерых пахали. Кого выгнали, кто сам ушёл. Служить-то невозможно было. Ущерб нанесён колоссальный. Я ведь иногда задумываюсь, а если вот так же точно как училище его команда чёрных амазонок разгромила и всё остальное? Страшно делается! Непонятно почему не хотят усмотреть в его действиях самый натуральный шпионаж в пользу иностранных государств.

       Они подъехали к дому на улице Головачёва.

       Сын предложил подняться в квартиру, поздороваться с невесткой, с внуками, которых ведь и не видел ни разу. Ну а потом уж отправиться в училище.

        Урусов вглядывался вдаль. Где-то за забором кипела жизнь училища, хотя, наверное, теперь и не скажешь, что «кипела». Кипеть-то некому – курсантов раз-два и обчёлся.

       …Вечером, после ужина Урусов неожиданно спросил сына:

        – Скажи, у тебя есть книга Лажечникова? А если точнее, не взял ли ты её с той квартиры, от матери. Помнится, ты читал её с удовольствием.

       – Взял, конечно, взял. Мне много книг досталось из той нашей библиотеки. Брат не очень классикой интересовался. Он всё больше по части дипломатии.

       – Ну, так принеси, пожалуйста. Хочу кое-что прочесть. По аналогии, пришедшей на ум.

        Сын встал и вышел в другую комнату. Урусов прислушался к разговору в детской. Внуки расспрашивали свою маму о нём, о том, почему такой славный дедушка не появлялся у них раньше.

        Вот и книга. Сын положил её на стол перед Урусовым. Это были «Походные записки русского офицера», принадлежавшие Ивану Ивановичу Лажечникову, участнику Отечественной войны 1812 года.

        Урусов полистал книгу, нашёл нужное место и стал читать:

        – «Это ли столица белокаменная? – спрашивал я себя со вздохом, подъезжая к Москве. – Где златые купола церквей, венчавшие столицу городов русских? Где высокие палаты, украшение, гордость её? Один Иван Великий печально возносится над обширной грудой развалин, только одинокие колокольни и дома с мрачным клеймом пожаров кое-где показываются. Быстро промчалась буря разрушения под стенами Московскими, но глубоки следы, ею оставленные! Подъезжаю к Таганской заставе… Здесь стоят стены без кровель и церкви обезглавленные; там возносятся одинокие трубы; тут лежат одни пепелища домов, ещё дымящиеся и наполняющие улицы тяжёлым смрадом: везде следы опустошения, везде памятники злодеяний врагов и предметы к оживлению мщения нашего! Ужасно воет ветер, пролетая сквозь окна и двери опустошённых домов, или стонет совою, шевеля железные листы, отрывки кровель. Вокруг мрак и тишина могил!..»

       Урусов сделал паузу, и сын, воспользовавшись ею, спросил:

       – Не улавливаю… К чему это ты? Москва стоит! Да ещё как строится! Небоскрёбы, небоскрёбы… А дороги, а мосты, а развязки… Ты не узнаешь Москвы.

       – Я же сказал. Прочитал, чтобы провести аналогию. Мысленно замени Москву – на армию, а разрушителей Москвы французов на разрушителей армии смердяковцев. Это ли наша непобедимая и легендарная? Где славные гвардейские соединения, где непревзойдённые в мире военно-учебные заведения? Одно белое здание генштаба возвышается над разорённым воинством. А тут, смотри… Как похоже! Быстро буря промчалась… Разве не так? Сколько натворила эта вражья свора, что наделала? Да ты сам только что говорил, что выпускаться будет не три сотни человек, а шестьдесят, а на будущий год и того меньше? Разве не глубоки следы преступной деятельности этой клики? Мы не будем уточнять, что натворили эти враги Державы нашей. Что повторять?! Достаточно прочитать написанное Лажечниковым и перевести на армию нашу непобедимую и легендарною.

       – Я верю в возрождение! – твёрдо сказал сын.

       – И я верю! И всё, что в моих силах, сделаю для возрождения.

       – Думаю, что тебе ещё предстоит поработать. Ещё как предстоит. Не зря же вызвали с такой срочностью. Не открою тебе большого секрета, если скажу, что новый министр стремится найти опору в старых, проверенных кадрах, а таковых, как ты знаешь, не так уж много. Слышал, слышал, что ты отличился на недавних учениях. Это, знаешь, ли визитная карточка.

       – Я и раньше лицом в грязь не ударял, но обо мне словно забыли. Никто не замечал, – со вздохом заметил Урусов.

       – Время такое было. Всё падало в тартарары. Замедлялось падения при Родионове, при Иванове, но лишь замедлялось, потому что даже эти глубоко уважаемые и порядочные люди не могли по объективным причинам что-то серьёзно переменить. Не могли, пока не настало время. Знаешь, есть другая любопытная аналогия. В канун революционного семнадцатого Распутин предрёк гибель гвардии, когда гвардейцы истязали его перед жестоким убийством. Предрёк её забвение на двадцать пять лет! Вспомним, когда возродилась гвардия? В сорок первом, как раз через предречённое количество лет. Ну а теперь? Скажем так, на рубеже восьмидесятых и девяностых гвардия наша формально перестала существовать. Ну а смердяковщина окончательно расправилась с нею. И что же… через двадцать с лишним лет началось возрождение! Началось, началось, – остановил он возражения отца. – Трудное это будет возрождение, очень трудное. Но оно произойдёт. Вот увидишь! И от нас оно пойдёт – от кремлёвцев. Ты мне кажется пересказал слова одного твоего начальника, которому представлялся по случаю первого своего назначения? Кремлёвцы все со знаком качества!

       – Было такое. Было. Да, нелегко, наверное, и училище будет восстанавливать. Помнится, только на кафедре тактики было несколько циклов, а преподавателей – несколько десятков. А сейчас? Сколько сейчас преподавателей?

       – Осталось шесть человек. Но не только это плохо. Категории должностные снизили. Вот что неправильно. У нас-то ведь как было: преподаватель – подполковник, начальник кафедры – полковник. Потом и начальники циклов полковниками стали. Это позволяло закрепить профессорско-преподавательский состав. Люди спокойно служили, зная, что папаху получат обязательно. А теперь? Искать будут, куда бы перевестись, чтобы получить папаху. Но и не это, или не только это большой минус. Много и других минусов. Где сейчас удастся сразу найти такое количество преподавателей, чтобы обеспечить двенадцать взводов, которые собираются набрать на первый курс? Вот уже необходимо двенадцать преподавателей тактики, если делать всё так, как было. Ведь преподаватель тактики, как второй командир взвода, старший, опытный… Помнишь ведь?

       – Да, это я помню отлично! – сказал Урусов.

       – Но ведь это только тактика! А другие предметы? Ну хорошо, со всякими там точными науками ещё можно справиться, но ведь тактика или огневика, или специалиста по боевой технике сразу не подготовишь. Тут знаний мало, тут педагогическое мастерство или хотя бы элементарные навыки необходимы.

       – Ну а если возвратить тех, кто ушёл в запас?

       Сын вздохнул, ответил не сразу:

       – Кого-то, может, и удастся вернуть. Но кто-то обижен, а кто-то нашёл себе работу полегче, чем в училище, где тактики днюют и ночуют в Ногинском учебном центре. Самые толковые, конечно же, востребованы на гражданке. И всё же этот вариант не сбрасывается со счёта. Знаешь, тут как-то праздновали юбилей выпуска одного, твоего, кстати выпуска. Меня твои друзья-однокашник увидели и затащили в зал. Поразил меня один тост. Поднялся молодой генерал. Грудь в орденах. И в Афгане побывал, и в Чечне. И вот он сказал, обращаясь к Вадиму Александровичу Бабайцеву, который вёл в их взводе тактику. С благодарностью обратился. Прямо сказал, что жив благодаря его науке. Жив остался, потому что получил высочайшую подготовку по тактике, получил знания, которые очень и очень пригодились в горячих точках.

       – Ну что ж, на сём пока прервёмся. Думаю, ещё будет время поговорить. У меня, как представляется, завтра нелёгкий день.

      

       (Продолжение следует).

 

 

 

 

  

 

     

     

 

      

 

 

     

--
Николай Шахмагонов



Ленты новостей