История

Лев Толстой: "...кабы только женщины были на своём месте..."

Представляем новую книгу Николая Шахмагонова: "Женщины Льва Толстого в творчестве и в жизни"

    Аннотация

       Лев Толстой заявлял: «Смотри на общество женщин как на необходимую неприятность жизни общественной и, сколько можно, удаляйся от них» и уточнял, что женский вопрос состоит «не в том, чтобы женщины стали руководить жизнью, а в том, чтобы они перестали губить её».

       Отчего, по какой причине возникли столь нелицеприятные суждения о прекрасной половине человечества? Какие события в жизни великого писателя, которого справедливо именуют патриархом мировой литературы, привели к таким заключениям? На эти и многие другие вопросы, касающиеся жизни и любви Толстого отвечает автор книги, анализируя художественные произведения, дневники Льва Николаевича и воспоминания о нём современников.

 

 

                           

«Женский вопрос» в творчестве

 

       Лев Николаевич Толстой однажды заметил:

       «Многие русские писатели чувствовали бы себя лучше, если бы у них были такие жены, как у Достоевского».

       В целом же о семейной жизни он отзывался весьма и весьма нелестно, а о женщинах говорил:

       «Всё было бы хорошо, кабы только они (женщины) были на своём месте, т.е. смиренны». Он считал, что женский вопрос состоит «не в том, чтобы женщины стали руководить жизнью, а в том, чтобы они перестали губить её».

       Писатель советовал:

       «Смотри на общество женщин как на необходимую неприятность жизни общественной и, сколько можно, удаляйся от них. В самом деле, от кого получаем мы сластолюбие, изнеженность, легкомыслие во всём и множество дурных пороков, как не от женщин?».

       Заявления, прямо скажем, нелицеприятные. Отчего же возникло такое отношение к семье, к браку, да и вообще к женщинам? Ответ нужно искать в любовных перипетиях, которые довелось пережить писателю в своей жизни, ну и, конечно, в его произведениях. Именно в них, по-разному, где более или где менее открыто и узнаваемо отражены любовные трагедии и драмы самого писателя. Но самое полное, самое искреннее отношение к любовным увлечениям можно найти в дневниках Льва Николаевича Толстого. Дневники он начал вести 17 марта 1847 года, когда ещё не было и девятнадцати лет, а последнюю запись сделал 3 ноября 1910 года в Астапово. Кроме того, с 29 июля по 29 октября 1910 года он делал записи в отдельной тетради, названный «Дневник для одного себя», открытый словами: «Начинаю новый дневник, настоящий дневник для одного себя». Просто он давно уже понял, что все его записи рано или поздно станут достоянием не только родных и близких, но и широкого круга исследователей, биографов, читателей. Хотелось, видимо, хоть что-то оставить для себя, ну, в крайнем случае, для очень близких людей. Это оказалось невозможным, поскольку дневники впоследствии стали колоссальным источником для создания биографии писателя и множества произведений о нём. Дневники помогли восстановить многие моменты его жизни, его творчества и его любовных увлечений.

       Обычно при изучении биографий писателей, да и не только писателей, но вообще людей творческих, опускаются факты, свидетельствующие об их любовных увлечениях и особенно любовных приключениях. Порою, даже о семейной жизни не говорится совсем или говорится очень мало. Почему? Наверное, потому что, коснувшись семейных перипетий, трудно скрыть различные жизненные ситуации, связанные с неурядицами в супружеской жизни и, особенно, некоторые «отдохновения» от этой жизни вне семьи. А это, по общему мнению, может разрушить светлый образ знаменитости. Но так ли это? Разрушит ли? А, может, напротив, сделает образ более понятным читателю, может, вызовет ещё больший интерес к произведениям? Ведь каждому ясно, что человек, проживший праведную жизнь, не испытавший резких поворотов в любви, не напишет роман, в котором герои любят, ревнуют, расходятся или сходятся – словом живут полнокровной жизнью. Один из принципов создания литературного произведения «скалывание с себя». «Скалывай с себя» – именно так говорят в творческих группах в Литературном институте многие преподаватели, ведущие семинары.

       Редко в официальных биографиях, особенно преподаваемых в школе, рассказывается даже о первых увлечениях того или иного писателя или поэта, словно накладывается табу на само понятие – любовь. Хотя очень многие писатели создали довольно близкие к реальности произведения. Это и «Первая любовь» Ивана Сергеевича Тургенева (1818-1883), и «Жизнь Арсеньева» Ивана Алексеевича Бунина (1870-1953), и «Детство. В людях. Мои университеты» Алексея Максимовича Горького (1868-1936), и «Детские годы Багрова-внука» Сергея Тимофеевича Аксакова (1791-1859). Автобиографичны и многие рассказы известных писателей и поэтов, «На заре туманной юности» Владимира Сергеевича Соловьёва (1853-1900), «Первая любовь» Константина Алексеевича Коровина (1861-1939), не только художника, что широко известно, но и писателя, что известно в меньшей степени. Я специально перечисляю эти произведения, в надежде, что они заинтересуют читателей, которые ещё не знакомы с этими шедеврами русской любовной прозы.

      Наверное, одними из самых близких к реальной действительности являются произведения Льва Толстого «Детство», «Отрочество» и «Юность». Лев Николаевич собирался ещё написать четвёртую книгу «Молодость», но так и не исполнил свой замысел, поскольку отвлёкся на другие, по его мнению, более важные произведения.

       Известно, что на творчество каждого литератора, будь то поэт или прозаик, оказывают огромное влияние именно его любовные увлечения, в том числе и увлечения самые ранние. Александр Сергеевич Пушкин, к примеру, даже разделил свои детские и отроческие увлечения на раннюю любовь и первую любовь. И они тоже нашли своё отражение в его необыкновенной поэзии.

        А сколько поэтических шедевров Лермонтова, Пушкина, Тютчева, Вяземского стало романсами! Но по официальным биографиям, с которыми мы знакомы со школьной скамьи, может создаться впечатление, что писаны они в никуда и ни к кому. Просто так… Разве что широко известно, кому посвящено стихотворение «Я помню чудное мгновенье» Александра Сергеевича Пушкина. Оно посвящено Анне Керн. А вот романс кому посвящён? Ведь стихотворение становится романсом лишь после прикосновения к нему композитора. Анне Керн – ответит читатель. Керн, но не Анне! Оказывается, наш знаменитый композитор Михаил Глинка был страстно влюблён в дочь Анны Петровны Керн Екатерину. И романс родился не тотчас после того, как блестящее стихотворение вышло из-под пера Пушкина, а значительно позже в результате влюблённости композитора в Екатерину Керн.

       Есть конкретные адресаты и у великолепных стихотворений Михаила Юрьевича Лермонтова «Нет, не тебя так пылко я люблю», Фёдора Ивановича Тютчева «Я встретил Вас», Алексея Константиновича Толстого «Средь шумного бала, случайно».

 

Вдохновила первая любовь

 

       А что же у Льва Толстого? Кто вдохновил его на создание многих женских образов в знаменитых его романах? Кто стал прототипом Наташи Ростовой в непревзойдённой эпопее «Война и мир», Анны Карениной в одноимённом романе, Екатерины Масловой в романе «Воскресение»? Не загоралось ли сердце писателя влюблённостью или большой любовью, прежде чем вылился этот пожар на страницы книг? И к кому испытал первую свою любовь будущий писатель?

       Обратимся к роману «Воскресение». Казалось бы, произведение, написанное в 1888-1899 годах, то есть в зрелом возрасте вряд ли может содержать отголоски первой любви писателя. Толстой начал писать его в 60 лет, а завершил, когда перевалило за семьдесят. Но вчитаемся в такой эпизод!

        «После чая стали по скошенному уже лужку перед домом играть в горелки. Взяли и Катюшу. Нехлюдову после нескольких перемен пришлось бежать с Катюшей. Нехлюдову всегда было приятно видеть Катюшу, но ему и в голову не приходило, что между ним и ею могут быть какие-нибудь особенные отношения.

       – Ну, теперь этих не поймаешь ни за что, – говорил «горевший» весёлый художник, очень быстро бегавший на своих коротких и кривых, но сильных мужицких ногах, – нешто спотыкнутся.

       – Вы, да не поймаете!

       – Раз, два, три!

       Ударили три раза в ладоши. Едва удерживая смех, Катюша быстро переменилась местами с Нехлюдовым и, пожав своей крепкой, шершавой маленькой рукой его большую руку, пустилась бежать налево, гремя крахмальной юбкой.

       Нехлюдов бегал быстро, и ему хотелось не поддаться художнику, и он пустился изо всех сил. Когда он оглянулся, он увидал художника, преследующего Катюшу, но она, живо перебирая упругими молодыми ногами, не поддавалась ему и удалялась влево. Впереди была клумба кустов сирени, за которую никто не бегал, но Катюша, оглянувшись на Нехлюдова, подала ему знак головой, чтобы соединиться за клумбой. Он понял её и побежал за кусты. Но тут, за кустами, была незнакомая ему канавка, заросшая крапивой; он спотыкнулся в неё и, острекав руки крапивой и омочив их уже павшей под вечер росой, упал, но тотчас же, смеясь над собой, справился и выбежал на чистое место.

       Катюша, сияя улыбкой и чёрными, как мокрая смородина, глазами, летела ему навстречу. Они сбежались и схватились руками.

       – Обстрекались, я чай, – сказала она, свободной рукой поправляя сбившуюся косу, тяжело дыша и улыбаясь, снизу вверх прямо глядя на него.

      – Я и не знал, что тут канавка, – сказал он, также улыбаясь и не выпуская её руки.

      Она придвинулась к нему, и он, сам не зная, как это случилось, потянулся к ней лицом; она не отстранилась, он сжал крепче её руку и поцеловал её в губы.

      – Вот тебе раз! – проговорила она и, быстрым движением вырвав свою руку, побежала прочь от него.

      Подбежав к кусту сирени, она сорвала с него две ветки белой, уже осыпавшейся сирени и, хлопая себя ими по разгорячённому лицу и оглядываясь на него, бойко размахивая перед собой руками, пошла назад к играющим».

       Посмотрите, как ярко, живо, образно описан эпизод! Сочинён с первой до последней строки? Едва ли. Чувствуется, что автор не придумывает, а воспроизводит события по памяти, извлекая реальные факты из самых дальних её кладовых.

       Мы ещё увидим, кто вдохновил его на создание этого эпизода, который стал в романе отправной точкой для описания взаимоотношений главных героев – Нехлюдова и Катюши.

       В романе читаем:

      «С этих пор отношения между Нехлюдовым и Катюшей изменились и установились те особенные, которые бывают между невинным молодым человеком и такой же невинной девушкой, влекомыми друг к другу.

Как только Катюша входила в комнату или даже издалека Нехлюдов видел её белый фартук, так всё для него как бы освещалось солнцем, всё становилось интереснее, веселее, значительнее; жизнь становилась радостней. То же испытывала и она. Но не только присутствие и близость Катюши производили это действие на Нехлюдова; это действие производило на него одно сознание того, что есть эта Катюша, а для неё, что есть Нехлюдов…»

        Конечно, автор не следовал событиям с той документальностью, с которой это делал Иван Сергеевич Тургенев в повести «Первая любовь». Да и не всегда подобное возможно. У писателя ведь одна жизнь. И он не может описать две или три первых любви. Свою единственную первую любовь писатель непременно дарит какой-то из своих героинь. И дарит свои ощущения, свои интересы. Так кто же главные герои романа? Читаем в романе далее:

        «Нехлюдов давал ей Достоевского и Тургенева, которых он сам только что прочёл. Больше всего ей нравилось «Затишье» Тургенева».

        В дневниках Лев Толстой отмечал, что это произведение Тургенева ему очень нравилось. То есть в каждой приведённой выше строке из-за Нехлюдова постоянно выглядывает он – Лев Толстой.

        Нехлюдов живёт у своих тётушек, а его мать находится за границей. Толстой не повторяет в Нехлюдове свою судьбу буква в букву. Сам Толстой лишился матери в младенчестве, воспитывался тётками. Ему было легче показать героя, который вырос без родителей – ведь сам он по сути и не знал, каково это жить в семье, где рядом и отец, и мать.

         И он рассказал о тех ощущениях, которые пережил он сам, показал и взаимоотношения с девушкой, которая оказалась в этот период рядом с ним. Он описал свои чувства, хотя образ девушки сделал всё-таки собирательным:

         «Разговоры между ними происходили урывками, при встречах в коридоре, на балконе, на дворе и иногда в комнате старой горничной тётушек Матрены Павловны, с которой вместе жила Катюша, и в горенку которой иногда Нехлюдов приходил пить чай вприкуску. И эти разговоры в присутствии Матрены Павловны были самые приятные. Разговаривать, когда они были одни, было хуже. Тотчас же глаза начинали говорить что-то совсем другое, гораздо более важное, чем то, что говорили уста, губы морщились, и становилось чего-то жутко, и они поспешно расходились».

       Но кто же стал основным прототипом Катюши из «Воскресения»?

       Первая запись в дневнике Льва Толстого, касающаяся темы любви, не относится к прототипу Катерины Масловой из «Воскресения». Она такова:

       «Одно сильное чувство, похожее на любовь, я испытал, только когда мне было 13 или 14 лет, но мне не хочется верить, чтобы это была любовь; потому что предмет была толстая горничная (правда, очень хорошенькое личико), притом же от 13 до 15 лет – время самое безалаберное для мальчика (отрочество), – не знаешь, на что кинуться, и сладострастие в эту эпоху действует с необыкновенною силою».

       Об этой записи и причине её появления мы ещё поговорим. Обратимся к записи другой, датированной 8 июня 1851 года. 23-летний Толстой написал в своём дневнике:

        «Любовь и религия, вот два чувства чистые, высокие. Не знаю, что называют любовью. Ежели любовь то, что я про неё читал и слышал, то я её никогда не испытывал. Я видал прежде Зинаиду институточкой, она мне нравилась, но я мало знал её. (…) Я жил в Казани неделю. Ежели бы у меня спросили, зачем я жил в Казани, что мне было так приятно? Отчего я был так счастлив? Я не сказал бы, что это потому, что я влюблён. Я не знал этого. Мне кажется, что это-то незнание и есть главная черта любви и составляет всю прелесть её. Как морально легко мне было в это время! Я не чувствовал этой тяжести всех мелочных страстей, которая портит всё наслаждения жизни. Я ни слова не сказал ей о любви, но я так уверен, что она знает мои чувства, что ежели она меня любит, то я приписываю это только тому, что она меня поняла. Все порывы души чисты, возвышенны в своём начале. Действительность уничтожает невинность и прелесть всех порывов.

       Мои отношения с Зинаидой остались на ступени чистого стремления двух душ друг к другу».

       Такие же чистые отношения были и у Нехлюдова к Катюше. Толстой восклицал в дневнике:

       «– Но, может быть, ты сомневаешься, что я тебя люблю, Зинаида? Прости меня, ежели это так, я виновен, одним словом, мог бы и тебя уверить».

       Восторженная запись! И этот же восторг писателя мы наблюдаем в созданном им образе Катюши Масловой в романе «Воскресенье» и Вареньки в рассказе «После бала».

       В дневнике он сетовал:

       «Неужели никогда я не увижу её? Неужели узнаю когда-нибудь, что она вышла замуж за какого-нибудь Бекетова? Или, что ещё жальче, увижу её в чепце, весёленькой и с тем же умным, открытым, весёлым и влюблённым глазом? Я не оставлю своих планов, чтобы ехать жениться на ней, я недовольно убеждён, что она может составить моё счастие, но всё-таки я влюблён. Иначе, что же эти отрадные воспоминания, которые оживляют меня, что этот взгляд, в который я всегда смотрю, когда только я вижу, чувствую что-нибудь прекрасное. Не написать ли ей письмо? Не знаю её отчества и от этого, может быть, лишусь счастия… Теперь Бог знает, что меня ждёт… Предаюсь в волю его! Я сам не знаю, что нужно для моего счастия, и что такое счастье?»

         В романе «Воскресение» – игра в «горелки», а в жизни другие события, которые полностью не раскрыты, но которые, несомненно, имели не меньшое значение для молодого Толстого, нежели для Нехлюдова:

        «– Помнишь Архиерейский сад, Зинаида, боковую дорожку? На языке висело у меня признание, и у тебя тоже. Моё дело было начать; но, знаешь, отчего мне кажется, я ничего не сказал? Я был так счастлив, что мне нечего было желать, я боялся испортить своё… не своё, а наше счастье.

        Лучшим воспоминанием в жизни останется навсегда это милое время. А какое пустое и тщеславное создание – человек. Когда у меня спрашивают про время, проведённое мною в Казани, я небрежным тоном отвечаю: «Да, для губернского города очень порядочное общество, и я довольно весело провёл несколько дней там». … Всё осмеяли люди! Смеются над тем, что с милым рай и в шалаше, и говорят, что это неправда. Разумеется, правда; не только в шалаше – в Крапивне, в Старом Юрте – везде. С милым рай и в шалаше, и это правда, правда, сто раз правда!»

        В романе «Воскресение» мы читаем о том, как далее развивались отношения между Нехлюдовым и Катюшей Масловой, причём развивались они под зорким оком тётушек. А вот это уже внесено в роман из жизни Толстого, ведь он воспитывался именно тётушками, сёстрами отца. Что же касается матери Нехлюдова, то в романе, как уже упомянуто, она находится за границей. Развитие отношений списал со своей ситуации. Разница лишь в одном – самому Льву Толстому ничего не мешало сделать предложение своей возлюбленной. А вот Нехлюдов жениться на Катюше Масловой не мог. А потому отношения были бесперспективны:

        «Такие отношения продолжались между Нехлюдовым и Катюшей во всё время его первого пребывания у тётушек. Тётушки заметили эти отношения, испугались и даже написали об этом за границу княгине Елене Ивановне, матери Нехлюдова. Тётушка Марья Ивановна боялась того, чтобы Дмитрий не вступил в связь с Катюшей. Но она напрасно боялась этого: Нехлюдов, сам не зная того, любил Катюшу, как любят невинные люди, и его любовь была главной защитой от падения и для него, и для неё. У него не было не только желания физического обладания ею, но был ужас при мысли о возможности такого отношения к ней. Опасения же поэтической Софьи Ивановны о том, чтобы Дмитрий, со своим цельным, решительным характером, полюбив девушку, не задумал жениться на ней, не обращая внимания на её происхождение и положение, были гораздо основательнее.

Если бы Нехлюдов тогда ясно сознал бы свою любовь к Катюше и в особенности если бы тогда его стали бы убеждать в том, что он никак не может и не должен соединить свою судьбу с такой девушкой, то очень легко могло бы случиться, что он, с своей прямолинейностью во всём, решил бы, что нет никаких причин не жениться на девушке, кто бы она ни была, если только он любит её. Но тетушки не говорили ему про свои опасения, и он так и уехал, не сознав своей любви к этой девушке.

      Он был уверен, что его чувство к Катюше есть только одно из проявлений наполнявшего тогда всё его существо чувства радости жизни, разделяемое этой милой, весёлой девочкой…»

       Словом, как значилось в дневнике: «С милым рай и в шалаше, и это правда, правда, сто раз правда!»

       Рай-то рай, да, видно, не очень готов был молодой Лев Николаевич к этому раю, хотя и не имел тех препятствий, который были в романе у его героя Нехлюдова.

       Прежде чем коснуться судьбы Толстовского «рая везде», давайте посмотрим, кто же она, Зинаида, возлюбленная 22-летнего Льва Толстого, вдохновившая его на создание жизнерадостных, жизнелюбивых образов героинь его произведений?

       Вспомним рассказ «После бала». Главный герой говорит:

        «Влюблялся я много раз, но это была самая моя сильная любовь… Это была… Варенька. Она и в пятьдесят лет была замечательная красавица. Но в молодости, восемнадцати лет, была прелестна: высокая, стройная, грациозная и величественная, именно величественная. Держалась она всегда необыкновенно прямо, как будто не могла иначе, откинув немного назад голову, и это давало ей, с её красотой и высоким ростом, несмотря на её худобу, даже костлявость, какой-то царственный вид, который отпугивал бы от неё, если бы не ласковая, всегда весёлая улыбка и рта, и прелестных, блестящих глаз, и всего её милого, молодого существа».

       Это портрет Зиночки Молоствовой из Трёх Озёр, села знаменитейшего, старейшего в Казанском крае, первое упоминание о котором относится к 922 году, села, в котором не раз бывал молодой Толстой. Название село получило от озёр Чистого, Безымянного и Атаманского, на берегах которого оно раскинулось. Село это с давних пор принадлежало помещикам Молоствовым – с давних пор и до 1918 года. Знаменито оно не только живописными озёрами, но и старейшим храмом «Рождества Пресвятой Богородицы», воздвигнутым на берегу озера Чистого. Этот храм построил в 1771 году один из предков Зиночки Молоствовой помещик Лев Иванович Молоствов, а реставрировал спустя сто лет Молоствов Михаил Модестович. Причём храм был действующим вплоть до 1930 года. Ну а потом, как было принято в те времена, превратился в склад. Толстой гостил в этом селе, но главные события его любовной истории произошли в Казани.

Казань в жизни и любви Толстого

 

       Итак, Казань. А ведь Лев Толстой, как известно, родился и провёл детские годы в Ясной Поляне, в Тульской губернии. И вдруг Казань. Льву было тринадцать лет, когда забрала его в этот город тётушка Пелагея Ильинична Юшкова, родная сестра его отца Николая Ильича Толстого. Недолгим был счастливый и богатый детьми брак родителей Льва Николаевича. Продолжался он около десяти лет. В семье росли пять сыновей – Николай (1823-1860), Сергей (1826-1904), Дмитрий (1827-1856), Лев (1828-1910). А когда появилась на свет дочь Мария (1830-1912), мать, Марию Николаевну урождённую Волконскую (1790-1830), сразила жестокая болезнь и она умерла вскоре после рождения дочери, не дожив трёх месяцев до своего сорокалетия. Льву едва исполнилось два года.

       Отец ненадолго пережил супругу. Он скоропостижно скончался в 1837 году, когда Льву не было и десяти лет. Заботы о воспитании детей взяла на себя сестра Николая Ильича Александра Ильинична. Но и она ушла из жизни в 1841 году. Вот тогда-то и приехала в Ясную Поляну за детьми младшая сестра отца Пелагея Ильинична, которая была замужем за отставным полковником Владимиром Юшковым. Супруг её владел поместьем в селе Паново Лаишевского уезда Казанской губернии. Село находилось верстах в сорока от Казани, что, впрочем, не мешало ему быть предводителем Казанского дворянства. В город решили перебраться ради детей. Всё же старшим настала пора учиться – Николаю было уже 18, а Сергею – 15 лет.

       Илья Владимирович Толстой, правнук Льва Николаевича, в книге «Свет Ясной Поляны» рассказал об этом периоде жизни своего прадеда:

       «Среда, в которую попали Толстые в Казани, была, по словам казанского историка Н.П. Загоскина, «ультрааристократической». Пелагея Ильинична была дочерью бывшего казанского губернатора Ильи Андреевича Толстого, послужившего впоследствии для Л.Н. Толстого прототипом графа Ростова и в «Войне и мире». Казань же первой половины XIXвека, пишет Н.П. Загоскин, когда не было ещё ни железной дороги, ни регулярного пароходного движения, оторванная от Москвы и Петербурга, «представляла собой маленькую столицу Поволжья и Прикамья, куда на зиму съезжались все богатые помещичьи семьи не только из окрестных уездов, но и из соседних губерний», съезжались, чтобы повеселиться после летней скуки, чтобы «поразвлечься, сделать заказы, обшиться и приодеться, отдать в учение подрастающих ребят, а при случае подыскать «приличную партию» и дочкам своим…».

       Казань для Толстых была родным городом. Прадед Льва Николаевича Андрей Иванович Толстой служил в Казани в 1754-1759 годах, затем стал воеводой в Свияжске, городе на острове при впадении Свияги в Волгу, дед Илья Андреевич Толстой (1757-1820) в 1815 году стал, как уже упоминалось, казанским губернатором.

       Именно в Казани, в доме своей тётушки Лев Николаевич завершил домашнее образование и поступил в Казанский университет.

        Илья Владимирович Толстой рассказал: «Николай перевёлся из Московского университета в Казанский, на 2-й курс, а не на 3-й, потому что опоздал к началу занятий. Сергей и Дмитрий поступили через год на тот же философский (соответствовал современному математическому) факультет, что и старший брат, а Лёва готовился к вступительным экзаменам 1844 года».

       Он решил поступать в это учебное заведение и потому что там уже учились братья Николай, Дмитрий и Сергей, да и потому что Императорский Казанский университет в то время славился на всю страну. Там преподавали видные учёные. К примеру, на математическом факультете преподавал выдающийся математик Николай Иванович Лобачевский (1792-1856), один из создателей неевклидовой геометрии, а на Восточном– Осип Михайлович Ковалевский (1800-1878), один из основателей научного монголоведения.

        Поступить оказалось не так-то просто. Удалось только со второй попытки, после повторных экзаменах. Впечатление от поступления отражено Львом Толстым в незавершённом рассказе «Оазис». Повествование ведётся от первого лица, и мы сразу узнаём в герое рассказа самого Льва Толстого:

 

     Мне было 16 лет. Я только что поступил в университет и после напряжённого, столь чуждого 16-ти летнему, здоровому, полному жизни малому труда приготовления к экзамену приехал к дяде в деревню».

      Из дальнейшего текста следует, что именно в этой деревне у дяди герой рассказа готовился к экзаменам. Толстой впоследствии вспоминал: «Я 17 лет тому назад жил в деревне, в 40 верстах от Казани, на реке Мёше, – дичи было столько, что каждый неумелый мальчик мог набить уток и зайцев столько, что не донесёт».

      Отражено это и в рассказе: «Ходя в грохоте мостовой по раскалённым майским солнцем пыльным городским улицам, по бульварам с запылёнными липками, я думал о деревне, настоящей деревне, в которой я вырос и воображал себя в деревне большим, студентом, (без принуждённых занятий,) с правом когда хочу ехать верхом, купаться, идти на охоту, лежать с книжкой в саду и ничего не делать кроме того, что мне хочется, и это счастье казалось мне столь великим, что я не верил в его возможность и отгонял мысль о нём, чтобы не потерять последней силы работать к экзамену.

       Но экзамены прошли, с своими страшными тогда и тотчас же забытыми перипетиями, с сомнительным балом из латыни; я надел мундир и снял его и, распростившись с профессором, у которого жил, в первый раз один поехал на почтовых и приехал к дяде…»

      Словом, в университет поступи, причём оказался единственным, кто занимался «турецко-арабскому разряду». В конце концов он позднее признавался, что из выученного «всё забыл, кроме чтения и нескольких слов». Не случайно. Занятия не слишком привлекали, старался на лекциях сесть подальше, чтобы незаметно читать книги… Книги, книги – его вечные друзья. И, если, говоря словами Высоцкого, «значит нужные книги ты в детстве читал», то и успех обеспечен. Недаром же Екатерина Великая говаривала, что «крупные и решительные успехи достигаются только дружными усилиями всех…, а кто умнее, тому и книги в руки…». А её тайный супруг и соправитель, как его называли – «царь, только без титула и короны» Григорий Александрович Потёмкин тоже ведь не подружился с университетскими занятиями, был отчислен «за ленность и нехождение в классы», а благодаря невероятной любви к чтению, стал одним из грамотнейших и культурнейших государственных деятелей эпохи. 

     Я упоминаю об этом вовсе не для того, чтобы убедить в ненужности учёбы, нет, ни в коем случае, а для того, чтобы показать важность чтения. Разумеется, нужных книг, добрых книг, книг – наставников в добре. Мы увидим в дальнейшем, какие книги читал Лев Толстой и сколько читал, даже в боевой обстановке, вырывая из жёстких будней драгоценные часы для чтения и литературной работы. Говорят, кто много читает – тот много пишет.

         Итак, 3 октября 1844 года на семнадцатом году жизни, Лев Толстой был зачислен студентом разряда восточной (арабско-турецкой) словесности, затем перевёлся на юридический факультет, на котором проучился менее двух лет. Об учёбе вспоминал впоследствии, что «первый год … ничего не делал… на второй год стал заниматься… И, наконец, занялся по-настоящему заинтересовавшей его темой, о чём вспоминал так: «…профессор Мейер… дал мне работу – сравнение «Наказа» Екатерины с Esprit des lois («Духом законов») Монтескьё. … меня эта работа увлекла, я уехал в деревню, стал читать Монтескьё, это чтение открыло мне бесконечные горизонты; я стал читать Руссо и бросил университет, именно потому, что захотел заниматься».

          Работа, действительно, интересна, ведь императрица Екатерина Великая использовала в создании своего знаменитого Наказа Комиссии по Уложению 1767 года, в числе других работ, Монтескье. На первых страницах своего дневника Толстой размышляет над Наказом, причём, можно только поразиться, на каком высоком уровне писал он эти размышления в свои неполные девятнадцать лет.

        В Казани Лев Николаевич был постоянно среди своих братьев и их друзей. И.В. Толстой отметил: «В эту пору его очень занимала внешняя сторона жизни: собственная внешность, выработка аристократических привычек, светской манеры говорить, одним словом, умение быть commeilfaut(комильфо; воспитанный, с хорошими манерами; приличный, порядочный – франц.). Его мучила самолюбивая застенчивость в обществе, особенно в разговоре с барышнями, неуклюжесть в движениях, которая только усиливалась оттого, что он так хотел казаться ловким и мужественным».

       Застенчивость, неуклюжесть и им подобные черты характера и в последующем мучали Льва Толстого. Он старался бороться с ними, изживать их. Посвятил в своём дневнике немало страниц самокритике, более похожей на самоедство. Вот в такие противоречивые обстоятельства попал. С одной стороны, скромность и застенчивость, с другой – весёлые аристократические компании, поскольку студенты, по словам И.В. Толстого, принадлежа к казанскому аристократическому кружку, «в силу традиций и своего положения в обществе невольно подчинялись установившемуся течению жизни».

        Впоследствии Лев Толстой не раз упоминал о том, что именно эти годы отразились не лучшим образом на его становлении. Его правнук И.В. Толстой привёл по этому поводу рассказы лектора Казанского университета Е.П. Турнерелли, который отмечал, что «в Казани холостому человеку можно было вовсе не иметь у себя стола, так как существовало по крайней мере 20-30 домов, куда ежедневно сходились обедать много лиц без всякого приглашения: оставалось лишь избрать дом, где можно надеяться на большее удовольствие…».

         Возможно, именно такое бестолковое времяпровождение и сделало Льва Толстого ненавистником светского общества и светской жизни. Это отражено во многих его произведениях, а особенно в «Семейном счастье», в котором он как бы спрогнозировал свою возможную женитьбу на барышне, наиболее в ту пору ему подходящей для создания семьи.

        И.В. Толстой точно передал вот эти бестолковые метания молодёжи: «Вскоре после окончания обеда, выпив кофе и поболтав о всякой всячине, все отправлялись по домам спать, что составляет общее обыкновение. Вечером снова отправляются куда-нибудь на раут или на бал, всегда кончающийся лукулловским ужином; такие пиршества затягиваются далеко за полночь, и нередко гости возвращаются домой в 5-6 утра. На следующий день встают не ранее полудня с тем, чтобы начать проделывать то же самое…»

       Вполне естественно, такому гению, подлинному самородку, каким был Лев Толстой, не могла нравиться подобная жизнь, ровно, как и его старшему брату. Николай Николаевич отправился на Кавказ в действующую армию. А вот Сергей буквально растворился на какое-то время в светском обществе. Дмитрию же свет быстро наскучил. Он обратил внимание на «униженных и убогих». Занялся чем-то типа благотворительности.

         Ну а ко Льву Николаевичу пришла любовь… Он познакомился с подругой своей младшей сестры Машеньки Зинаидой Молоствовой, племянницей попечителя Казанского учебного округа.

       Встретились они в 1845 году. Толстому исполнилось 17 лет. А его возлюбленная Зинаида, которая была всего на месяц его моложе, после смерти отца приехала из Трёх Озёр в Казань, в Родионовский институт благородных девиц, где и подружилась с родной сестрой Льва Николаевича. Сестра, Мария Николаевна, вспоминала впоследствии, что девушку «в доме Толстых… очень любили и отличали от других, потому что при богатом внутреннем содержании Зинаида Модестовна была жива, остроумна, с большим юмором».

       Биографы Толстого отмечали: «Она была не из самых красивых, но отличалась миловидностью и грацией. Она была умна и остроумна. Её наблюдения над людьми всегда были проникнуты юмором, и в то же время она была добра, деликатна по природе и всегда мечтательно настроена».

       Трудно сказать, чем бы закончился этот роман, если бы не отъезд Льва Толстого из Казани. В тот год его братья Сергей и Дмитрий окончили Казанский университет. Пришлось и Льву покинуть город вместе с ними.

       Но судьба подарила ещё одну встречу с Зиночкой в 1851 году. Лев Николаевич решил ехать вместе с братом Николаем на Кавказ. По дороге – хотя, конечно, это не точно сказано, ибо было всё-таки не по пути – заехали в Казань. Толстой впоследствии вспоминал, что провёл там «очень приятную неделю».

       Встретившись с Зинаидой в доме у Е.Д. Загоскиной, он затем виделся с нею каждый день. Марии Николаевне он написал об этом:

       «Госпожа Загоскина устраивала каждый день катания в лодке. То в Зилантьево, то в Швейцарию и т.д., где я имел часто случай встречать Зинаиду…так опьянён Зинаидой».

        Было в Казани славное место, любимое место для прогулок. Называлось оно Архиерейские дачи. Туда и пригласил Лев Толстой однажды свою возлюбленную. Долго бродили, разговаривая о чём-то не значащем. Пригласил, чтобы объясниться, может даже сделать предложение. Но природная застенчивость помешала. Он так и не заговорил о своём чувстве.

 

        Мы видим, что событийно в романе «Воскресение» всё иначе, нежели в жизни, но Лев Толстой и не ставил перед собой таких задач, которые ставил, скажем, Иван Тургенев в повести «Первая любовь». Просто ему понадобился эпизод, отражающий чистую любовь, завязку отношений, и он вспомнил своё, дорогое лично ему. И подарил своим герою и героине. Хотя ни Катюша Маслова в полной мере не является Зинаидой Молоствовой, ни Нехлюдов Львом Толстым.

        И всё же то, что мы читаем в романе, значительно дополняет представление о том, как протекали события первой любви Льва Николаевича Толстого.

        Первая любовь потрясла всё его существо до основания. Недаром он даже начал писать стихи... Такое случается в жизни нередко. Я имею в виду то, что порой у влюблённых открывается поэтический дар, которого они у себя прежде и не подозревали. Ведь первая любовь раскрывает душу для всего прекрасного, а что может быть прекраснее поэзии!?

       8 июня 1851 года Лев Толстой сделал запись в дневнике, которая приведена в начале очерка и начинается словами: «Я видал прежде Зинаиду институточкой, она мне нравилась; но я мало знал её... Мои отношения с Зинаидой остались на ступени чистого стремления двух душ друг к другу...»

       И далее следует приписка:

       «…Теперь Бог знает, что меня ждёт. Предаюсь в волю его. Я сам не знаю, что нужно для моего счастия и что такое счастие. Помнишь Архиерейский сад, Зинаида, боковую дорожку. На языке висело у меня признание, и у тебя тоже. Моё дело было начать; но, знаешь, отчего, мне кажется, я ничего не сказал. Я был так счастлив, что мне нечего было желать, я боялся испортить своё... не своё, а наше счастие. Лучшим воспоминанием в жизни останется навсегда это милое время».

        Ну что ж, и воспоминания о первых восторженных чувствах, не нашедших продолжения, остаются на всю жизнь. Ну а то, что испытывал Толстой не глубокое чувство, а просто юношеское увлечением, видно из записи в дневнике, сделанной спустя год. В противовес несколько ревнивой фразе «Неужели узнаю когда-нибудь, что она вышла замуж за какого-нибудь Бекетова? Или, что ещё жальче, увижу её в чепце весёленькой и тем же умным, открытым, весёлым и влюблённым глазом. Я не оставлю своих планов, чтобы ехать жениться на ней, я не довольно убежден, что она может составить мое счастье; но все-таки я влюблён. Иначе что же эти отрадные воспоминания, которые оживляют меня, что этот взгляд, в который я всегда смотрю, когда только я вижу, чувствую что-нибудь прекрасное… Лучшим воспоминанием в жизни останется навсегда это милое время».

       А спустя год он записал: «Зинаида выходит замуж за Тиле. Мне досадно, и ещё более то, что это мало встревожило меня».

        Да, Зинаида Молоствова действительно в 1852 году вышла замуж за чиновника особых поручений при казанском губернаторе И.А. Боратынском. Её супруг Николай Васильевич Тиле впоследствии вышел в отставку и стал коммерсантом. Бизнесу он отдавал все силы и всё своё время. Зинаида Модестовна растила детей и по отзыву современников, была хорошей матерью, но вряд ли счастливой в супружестве.

 

       Биограф Льва Толстого Н. Гусев писал, что память о встречах и своей любви к Зинаиде Молоствовой Толстой «хранил в первые месяцы своей кавказской жизни».

       И он писал ей стихи, которые, впрочем, не считал удачными, а потому отзывался о своём поэтическом творчестве с некоторой иронией. В дневнике 30 декабря 1852 года в дневнике сообщается: «Вечером написал стишков 30 порядочно». Вот стихи, по мнению биографов, посвящённые Молоствовой…

 

«Давно позабыл я о счастье –

Мечте позабытой души –

Но смолкли ничтожные страсти

И голос проснулся любви...

 

На небе рассыпаны звёзды;

Всё тихо и тёмно, всё спит.

Огни все потухли: уж поздно,

Одна моя свечка горит.

 

Сижу у окна я и в мысли

Картины былого слежу,

Но счастья во всей моей жизни

Минуту одну нахожу:

 

Минуту любви, упованья,

Минуту без мысли дурной,

Минуту без тени желанья,

Минуту любви неземной...

 

И тщетно о том сожаленье

Проснётся в душе иногда

И скажет: зачем то мгновенье

Не мог ты продлить навсегда?»

 

      В черновике оказались и такие строки…

 

«Дитя так невольно сказало

Всю душу во взгляде одном,

Что слов бы никак недостало

Сказать то, что сказано в нём».

 

       Зинаиде и не оставалось ничего делать, как выйти замуж, поскольку она не получила от Льва Толстого никаких предложений – в то время засиживаться в незамужних девушкам было опасно. О чувствах же Льва Николаевича она знала лишь со слов своей подруги Марии Николаевны Толстой. Сам же он так и не решился на признание.

 

Армия в жизни писателя

 

        Ну а что касается истории первой любви, то впервые она отражена в рассказе «Святочная ночь», переизданном в 1978 году в первом томе «Собрания сочинений в двадцати двух томах».

        Рассказ написан в 1853 году во время службы Льва Толстова на Кавказе. Первоначальное название «Бал и бордель». Затем автор название поменял на другое, на его взгляд, более подходящее: «Как гибнет любовь». Но и от этого заглавия вскоре отказался и назвал рассказ «Святочная ночь».

 

        О том, как создавался рассказ Лев Толстой поведал в своём дневнике:

       12 января появляется первая запись: «Задумал очерк: “Бал и бордель”. Горло болит, но в духе».

       21 января. «Писал немного, но так неаккуратно, неосновательно и мало, что ни на что не похоже. Умственные способности до того притупляются от этой бесцельной и беспорядочной жизни и общества людей, которые не хотят и не могут понимать ничего немного серьёзного или благородного…»

       Конечно, армейская среда весьма своеобразна, и человеку сугубо гражданскому, нелегко сразу влиться в неё. Когда большое количество молодых людей, здоровых пышущих силой и энергией долгое время находятся в одном коллективе, они в любой обстановке, даже в боевой, отчасти превращаются в детей. К сожалению, не всегда в таких коллективах первенствуют люди воспитанные, люди высокой культуры, напротив, таковые не только растворяются в среде, но бывает, что даже опускаются до тех, кто с культурой не всегда дружен.

         Казалось бы, офицерская среда как раз и должна отличаться высокой культурой. Увы, в действующую армию попадали не только выпускники кадетских корпусов и военных училищ, но и получавшие производство путём сдачи экзаменов, что, собственно, и случилось с самим Львом Николаевичем. Да только таких вот добровольцев, так же как он вступивших в армейский строй из культурной среды, после окончания университета, было маловато.

        Конечно, Толстому многое не нравилось, конечно, многое его коробило. Да ведь он, фактически, в силу невысокого чина, варился в среде рядовых солдат. А какова была солдатская среда? В советские годы было принято идеализировать эту среду в ущерб среды офицерской. Безусловно, русский солдат велик в своём служении Отечеству. Но кто делал его столь великим? Кто делал его храбрым, стойким, смекалистым, кто делал его победителем? Таким его делали офицеры! А офицеров воспитывали кадетские корпуса и выдающиеся русские военачальники. Лучшие из лучших. Из кого воспитывали? Ведь в рекруты отдавали помещики далеко не самых лучших. Они, зачастую, посылали служить тех, от кого хотелось избавиться.

         Мы привыкли идеализировать солдатскую среду, ведь эта среда состояла из выходцев из угнетённого народа, потому что просто не имели иных фактов. И для меня было в своё время открытием, когда прочитал воспоминания одного из офицеров…

        Свитский генерал Хан Чингис-хан, участник русско-турецкой войны с 1877-1878 годов заявлял у стен Константинополя, уже лежавшего у наших ног, но который запрещено было занимать, хотя Скобелеву оставался лишь один бросок: «В тифу, в бреду… мне виделись страшные видения… Мои предки наступали на меня, требовали отчёта… Весь наш народ был военный, офицерский… В 1814 году наша гвардия возвращалась из Парижа... Наш полк стоял rue de Babulone, на левом берегу Сены… При Елизавете наша армия возвращалась из Берлина! Наши полки были в Милане и Вене! И с какими солдатами! Нам сдавали пьяниц, воров, преступников, – розгами, шпицрутенами, казнями мы создавали солдата – чудо-богатыря!.. Теперь с нами – лучший цвет народа Русского!.. Наши чудо-богатыри орлами перелетели через Дунай и Балканские горы… Наши деды побеждали величайших полководцев мира – Карла ХII, Фридриха Великого.., – и теперь с нашим прекрасным солдатом, сломив сопротивление Османа и Сулеймана, – мы не вошли в Константинополь!.. Почему?.. – Англия не позволила... Дип–пло–мат–ты вмешались!..»

       Вот так! Сдавали в рекруты пьяниц, воров, преступников! И великая русская военная школа превращала их в чудо-богатырей. Но превращала то не сразу, не в один миг. Обо всём этом я упомянул лишь для того, чтобы не судили строго Льва Толстого, за его откровения в дневниках о той среде, в которой ему довелось находиться на Кавказском театре военных действий. Его же признания важны для того, чтобы показать, в какой обстановке он создавал свои первые произведения, в том числе произведения о любви, снискавшие интерес читателей и благосклонно встреченные критикой.

        Он находился в среде, не слишком для него приятной, но эта среда была средой победителей, ибо в общей массе постепенно терялись недостатки, недостойные звания русского воина, и создавалась монолитная, несокрушимая сила, сила непобедимая.

        Словом, как нельзя идеализировать солдатские массы, так нельзя слишком обелять и офицерские. Причём, это касается разных времён. К примеру, генерал-фельдмаршал светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин-Таврический, в отличии, кстати, от своего учители генерал-фельдмаршала графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского и своего любимого и уважаемого генерала, нашего величайшего полководца Александра Васильевича Суворова, впоследствии генералиссимуса и князя Италийского, был яростным противником палочных наказаний для солдат, но в то же время очень суров в отношении нерадивых офицеров.

Можно привести десятки приказов и ордеров, свидетельствующих о борьбе Потёмкина с порядками, насажденными иноземцами.

       Вот только несколько примеров. В одном из приказов Потёмкин требовал:

       «Г.г. офицерам гласно объявите, чтоб с людьми обращались с возможною умеренностью, старались бы об их выгодах, в наказаниях не преступали дозволенных были бы с ними так, как я, ибо я их люблю, как детей».

         В другом приказе указывал:

        «Наблюдайте крайне, чтоб гг. штаб- и обер-офицеры больше увещанием и советом, а отнюдь не побоями солдат всем экзерцициям обучать старались». А также предупреждал: «Строго я буду взыскивать, если какое в том нерадение будет, и если солдаты будут подвержены претерпению нужды от того, что худо одеты и обуты».

      А вот в отношении нерадивых офицеров: «Употребите старание ваше, — писал он одному из подчиненных генералов, – пресечь неприличное офицерами распоряжение деньгами солдатскими. Полковой командир может сие учинить по их (солдат) только просьбе, когда может доставить потребные вещи ниже той цены, за какую сами они купить могли». Требования подкреплялись суровыми взысканиями. Так в ордере от 9 мая 1788 года Потёмкин писал одному из частных начальников: «Предерзкие поступки некоторых офицеров вверенных вам баталионов Фанагорийского гренадерского полка требуют всей законной над ними строгости, которую и принужден я употребить над ними… Предписываю чрез сие капитана Свиязева за мучительные подчиненным побои… лиша чинов, написать в рядовые. Капитана Суняшова и подпоручика Бураго за продажу солдатского провианта, лиша также чинов, но только на три года, равномерно причислить рядовыми. Прапорщиков Борисова и Велихова за пьянство их, яко нетерпимых в службе, из полку выключить с приложенными при сем паспортами».

      Сурово карал Потёмкин не только офицеров, но и генералов. Так, узнав о незаконном использовании солдат в личных целях генералом Давидом Неранчичем, он писал в ордере его непосредственному начальнику генералу Нащокину: «Я вам даю знать, что у генерал-майора Неранчича найдено в обозе шестьдесят гусар и все по моему приказу отобраны. Сие с такою строгостию повелено мною взыскивать, что ежели я найду у вас в обозе военных или нестроевых принадлежащих армии людей, то за каждого взыщу по десяти рекрут, а может еще и хуже будет; я уже знаю, что у вас есть двое мастеровых. Бога ради не доведите меня вас оскорбить».

      Это не означало, что он занимался попустительством. Вот приказ:

      «Я предписал, чтобы наказания были легкие, но если бы кто дерзнул перед командиром быть ослушанным, того я накажу равным смертным наказанием. Солдат есть название честное, которым и первые чины именуются. Гнусно и подло впадать им в прегрешение таковое как побег. Уходит бездельник и трус, то и желаю я, чтобы никто не впадал в столь порочный поступок, заключающий в себе нарушение присяги».

       Но как же добивался Потёмкин высокой воинской дисциплины? До недавнего времени нам вдалбливали, что сознательное отношение к своему служебному долгу возможно лишь при социализме, что только революция дала возможность добиться сознательной дисциплины, а «при царизме» все держалось лишь на палке, на страхе, на жестоких экзекуциях. Однако при внимательном рассмотрении военно-воспитательной системы в русской армии убеждаешься, что она была достаточно стройной, продуманной и весьма результативной. Недаром же Потёмкин, Суворов, Румянцев и другие полководцы русской национальной школы били врага не числом, а умением, и не было в мире силы, способной противостоять русскому солдату.

      С первых дней службы солдату внушали «отличительную черту русских солдат – непоколебимую историческую храбрость и верность». В «Инструкции пехотного (конного) полка полковнику» значилось, что каждый командир, каждый солдат обязаны заботиться «о пользе службы, чести и сохранении полка». Рекрута следовало убеждать, что он с момента вступления в службу «не крестьянин, а солдат, который именем и чином от всех его прочих званий преимуществен».

      С рекрута требовали не слепого повиновения старшим, а «при обращении к начальникам быть без робости, но с пристойной смелостью».

       Так, к примеру, генерал Хрущев отмечал: «Беседы о службе, повиновении, сохранении присяги и верности впечатывались в молодые сердца офицеров, а от них в благомыслящих солдат…»

       Кто скажем – иной период времени? Нет и нет. Армия – организм консервативный. Меняются вооружения, тактика действий – это так. Но мало отличаются межличностные отношения в воинских коллективах. Во все времена нерадивых немало и в солдатской, и в офицерской среде. Так что меры по наведению порядка и поддержанию дисциплины были необходимы, разве что не такие жестокие, как описаны Львом Толстым в рассказе «После бала». Остаётся за кадром, за какую провинность наказан солдат. Да ведь для рассказа это и не имеет значения. Тут именно высвечена жестокость генерала, который велел наказать и другого солдата столь же жестоко лишь за то, что тот пожалел прогоняемого сквозь строй и нанес не слишком сильный удар. Наказание за милосердие?! Рассказ заставляет задуматься. Его герой уже не может по-прежнему относиться к возлюбленной – всё убито барабанным боем и свистом шпицрутенов.

        Ну а какова была офицерская среда, можно увидеть из произведений Андрея Ивановича Куприна. И в «Поединке» она описана ярко, ну и в «Кадетах», где ярко показана обстановка в кадетском корпусе, который он окончил, обстановка, насыщенная издевательствами старших над младшими.

        В разных воинских коллективах различна была обстановка. Но в любом коллективе нужно было показать себя человеком твёрдым, а не размазнёй. Армейская школа во все времена была необходимой школой для мужчин.

 

       Не случайно многие замечательные писатели и поэты XIXвека, самые читаемые и самые любимые публикой, прошли армейскую школу.

       Окончил «Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров» Михаил Юрьевич Лермонтов (1814-1941). После выпуска из этого военно-учебного заведения он служил корнетом в Лейб-гвардии Гусарском полку, затем в чине прапорщика был переведён в Нижегородский драгунский полк, действовавший на Кавказе. Там показал себя храбрым, мужественным офицером, командовал подразделениями, которые ныне бы назвали спецназом.

        Александр Сергеевич Пушкин, хоть и считается официально, что не имел отношения к армии, но на самом деле служил по линии Коллегии иностранных дел в разведке и его поездка с генералом Николаем Николаевичем Раевским на Кавказ, а затем служба в Кишинёве отражены в литературе с полным искажением. К тому же он ведь прошёл фактически казарменную жизнь в лицее, где порядки были вполне соответствовавшие армейским и нужно было каждому лицеисту самоутверждаться в коллективе. Участвовал Пушкин и в боях в период своего «Путешествие в Арзрум» в 1829 году. Причём, участвовал по отзыву очевидцев, храбро. Погиб Александр Сергеевич, сражённый одетым в кирасу Дантесом не в чине камер-юнкера, а в чине камергера, о чём свидетельствуют даже следственные документы дуэли, а чин камергера приравнивался к чину генерал-лейтенанта.

       Дослужился до генерал-лейтенантского чина замечательный поэт Денис Васильевич Давыдов (1784-1839), прошедший все кампании Наполеоновских войн и завершивший службу на Кавказе под началом генерала Алексея Петровича Ермолова,

       Фёдор Михайлович Достоевский (1821-1861) в 1843 году окончил Главное Инженерное училище в Петербурге и был зачислен полевым инженером-подпоручиком в Петербургскую инженерную команду. Правда в уже осенью 1844 года он в чине подпоручика вышел в отставку, но шесть лет учебы в училище, становление в воинском коллективе и год в офицерской среде сыграли значительную роль в его дальнейшей судьбе.

       Афанасий Афанасьевич Фет (1820-1892), окончив университет в 1845 году поступил унтер-офицером в кирасирский Военного ордена полк, дослужился до чина штабс-ротмистра. Затем был прикомандирован к уланскому Его Величества лейб-гвардии полку с чином поручика, участвовал в Восточной войне 1853-1856 годов на Балтике и в 1858 году вышел в отставку в чине гвардейского штабс-ротмистра, окончательно посвятив себя литературной деятельности.

      Самое, наверное, правильное и полное военное образование получил Андрей Иванович Куприн (1870-1938), в раннем детстве надевший кадетские погоны. В 1880 году он был определён во Вторую Московскую военную гимназию (в тот период в такие гимназии были временно преобразованы кадетские корпуса), а в 1887 году – в Александровское военное училище. В 1890 году Куприн в чине подпоручика был выпущен в 46-й Днепровский пехотный полк. Четыре года служил офицером. Военная служба закалила характер и дала ему богатейший материал для будущих произведений. В 1894 году в чине поручика вышел в отставку.

       Тайно находился на службе России Иван Сергеевич Тургенев (1818-1883), являвшийся по сути резидентом русской разведки во Франции. Кстати, свою отвагу он показал, отстаиваю крепостную девушку Лушеньку, проданную матерью жестокой помещицей и выкраденную им из адского плена.

       Дослужился до чина полковника замечательный и незаслуженно забытый писатель Фёдор Фёдорович Тютчев (1860-1916), сын нашего знаменитого поэта Фёдора Иванович Тютчева (1846-1909). Фёдор Фёдорович умер от ран, полученных на фронте 1-й мировой войны, в военном госпитале в 1916 году.

       Этот список можно продолжать…

        И далеко не последним среди литераторов, прошедших закалку в армии, был Лев Николаевич Толстой, в чём мы убедимся в последующих главах. И пусть среда, в которой он был на Кавказе оказалась явно не самой лучшей, он прошёл эту школу становления без мамок и нянек самостоятельно завоёвывая свой авторитет, утверждаясь среди равных ему товарищей и отстаивая своё «я».

      Конечно, с немалыми трудностями, но Лев Толстой постепенно завоёвывал авторитет. И в сложной обстановке он не только служил, но и создавал произведения, которые выдвинули его в число читаемых писателей, что было отмечено в литературной среде.

       16 апреля. Старогладковская. «Давно не писал. Приехав около 1-го апреля в Старогладковскую, я продолжал жить так же, как жил в походе. Как игрок, который боится счесть то, что за ним записано. (…) Хотел выходить в отставку; но ложный стыд – вернуться юнкером в Россию, решительно удерживает меня. Подожду производства, которое едва ли будет – я уж привык ко всевозможным неудачам. В Новогладковской, ежели не согрешил в страстной вторник, так только потому, что Бог спас меня. Хочется взойти в старую колею уединения, порядка, добрых и хороших мыслей и занятий. Помоги мне боже. Я теперь испытываю в первый раз чувство чрезвычайно грустное и тяжёлое – сожаление о пропащей без пользы и наслаждения молодости. А чувствую, что молодость прошла. Пора с нею проститься».

       Он писал о ложном стыде? А ложный ли? Есть русская пословица: «назвался груздем, так полезай в кузов». Имеется в виду, кузовок, ну или корзинка для сбора грибов. Толстой рвался на Кавказ. Никто не гнал его туда насильно. Как же мог теперь отступить? Нет, не мог.

       Настало время первых оценок казанской разгульной жизни, жизни, которая не слишком переменилась и после отъезда из Казани. Молодости свойственно горевать о, якобы, прошедшем, хотя у Толстого ведь всё ещё было впереди. Он поверял дневнику свои горести, но и ставил перед собой задачи на исправление от недостатков, которые постоянно выискивал у себя, зачастую даже чрезмерно их преувеличивая.

 

       17 апреля. Встал рано, хотел писать; но поленился, да и начатый рассказ не увлекает меня. В нём нет лица благородного, которое бы я любил; однако мыслей больше. Перечитывал своё “Детство”. (...)

         Настало время, когда рука потянулась к перу, а перо к бумаге… Кстати, откуда же пошло это крылатое выражение – «рука тянется к перу, а перо – к бумаге?» Оказывается, от Екатерины Великой. Рассказывая о своих литературных опытах постоянному корреспонденту барону Гриму, она написала:

       «Я не могу видеть чистого пера без того, чтобы не пришла мне охота обмакнуть его в чернила; буде к тому ещё лежит на столе бумага, то, конечно, рука моя очутится с пером на этой бумаге. Начав же, не знаю я никогда, что напишу, а как рукою поведу и по бумаге, то мысль сматывается, как нитка с клубка; но как пряжа не всегда ровна, то попадается и потолще, и потонее, а иногда и узелок, или что-нибудь и совсем не принадлежащее к пряже, нитке и клубку, но совсем постороннее и к другим вещам следующее».

       Вот и Лев Толстой с очень ранних лет не мог видеть чистого пера и листа бумаги, чтобы не сесть за работу. Ну а что получалось? Главное, что всё, выходящее из-под пера, не восторгало его, во всё он находил изъяны, а, следовательно, от произведения к произведению рос над собой.

       Но что же дало толчок к литературному творчеству? Любовь? Посмотрим в последующих главах. Талант всегда находит дорогу, талант всегда пробивает толщи неважного и незначащего для человека, им обладающего. И труд, огромный труд. Грубовато сказано, но факт: «Гений – это один процент таланта и девяносто девять процентов пота».

         И Лев Толстой работал над своими произведениями, настойчиво выкраивая для этого время:

         18 апреля. «(…) писал недурно. План рассказа только теперь начинает обозначаться с ясностью. Кажется, что рассказ может быть хорош, ежели сумею искусно обойти грубую сторону его. Всё-таки провёл много праздного времени от непривычки работать. (...)

         Записи двадцатых чисел апреля свидетельствуют об упорстве Льва Толстого, о постоянных попытках, несмотря на помехи, продолжаться рассказ.

         В записи от 30 апреля появляется упоминание о какой-то Оксане, о которой более нигде и ничего не сказано. «Сулимовский при мне сказал Оксане, что я её люблю. Я убежал и совсем потерялся. …»

        Вот они – застенчивость и скромность, вот она – робость, с которой приходилось бороться особенно в молодости. А увлечения, безусловно, были, но творчество зачастую удерживало от мимолётных встреч, заставляя снова и снова окунаться в своё прошлое.

        7 мая он «изменил, сократил кое-что и придал окончательную форму рассказу», а в период с 7 по 15 мая, как записал в дневнике, «Рассказ “Святочная ночь” совершенно обдумал».

        И далее в те дни отметил: «Хочу приняться и вступить опять в колею порядочной жизни – чтение, писание, порядок и воздержание. Из-за девок, которых не имею, и креста, которого не получу, живу здесь и убиваю лучшие года своей жизни. Глупо! Господи, дай мне счастья».

       В конце мая он отметил: «Литературное поприще открыто мне блестящее; чин должен получить. Молод и умён. Чего, кажется, желать. Надо трудиться и воздерживаться, и я могу быть еще очень счастлив».

       Что это, гордыня? Нет, оказывается нет. Этакие заявления он делал не оттого, что высоко оценивал свои возможности и способности, а оттого, что, скромничая, и даже робея, стремился дать им высокую оценку с помощью дневника, самоутвердиться, обрести уверенность.

        Из светского омута он рвался на Кавказ, на свободу, как ему казалось, от всех безобразий, которые обступали его. Но и здесь устраивало далеко не всё. А главное – не было полной возможности для литературной работы, которая захватывала всё сильнее и сильнее.

 

       Тогда же, в период с 22 по 27 мая, Лев Толстой снова думал о возможной отставке «с штатским чином». И снова сетовал на службу: «Как вспомню о своей службе, то невольно выхожу из себя». И было от чего выходить из себя. 23 июня Толстой записал: «Вчера Гришка рассказывал, что я был бледен, после того, как меня ловили чеченцы, и что я не смею бить казака, который ударил бабу, что он мне сдачи даст. Всё это так меня расстроило, что я весьма живо видел очень тяжёлый сон и, поздно проснувшись, читал о том, как Обри перенёс своё несчастие и как Шекспир говорит, что человек познается в несчастье. Мне вдруг непонятно стало, как мог я всё это время так дурно вести себя. Ежели я буду ожидать обстоятельств, в которых я легко буду добродетелен и счастлив, я никогда не дождусь: в этом я убеждён».

        И вот в то время, когда вокруг царила сложная боевая обстановка, когда он находился в коллективе, не всегда ему приятном, Толстой создавал свои замечательные произведения «Детство», «Отрочество», продумывал «Юность» и «Молодость», так, к сожалению, и не написанную. Он работал над рассказом, который то притягивал, то отталкивал его своей темой, которая возвращала в прошлое, мирное и спокойное.

 

 



Арест генерала Павлова

 Арест генерала Павлова. Почему же всё-таки в Довск? "Канны" для Манштейна. Суд над Павловым. Будем бомбить Берлин

 

       Мехлис не сразу вспомнил о Павлове. Ну вызван в Москву и вызван. О том, что Сталин велел ему отправляться, откуда приехал, не знал. Дел и без того хватало. С Павловым, как он полагал, сам Сталин разбирается. Ему же надо определить пособников и сподвижников.

       Расследовать причины катастрофы, происшедшей на Западном фронте, прибыл из Москвы в помощь Мехлису и начальник Управления особых отделов наркомата обороны дивизионный комиссар Анатолий Николаевич Михеев. Он то и поинтересовался, прибыл ли Павлов в штаб фронта.

        Мехлис велел своему секретарю, бригадному комиссару, выяснить, где сейчас находится Павлов. Секретарь вскоре вернулся и доложил:

        – Первого июля был в Генеральном штабе, встречался с Жуковым. После беседы выехал в штаб фронта.

        – Первого июля? А сегодня уже третье. Найдите и пришлите ко мне.

        Через некоторое время Мехлису доложили, что Павлов в штабе фронта не появлялся.

         – То есть как не появлялся? – удивился Мехлис. – Генерал армии – не иголка в сене. Отыскать и ко мне! – приказал он своему секретарю, бригадному комиссару.

         Найти Павлова не удалось. Никто не знал, где он мог находиться.

         Мехлис бушевал. Сразу появились подозрения, что Павлов пытается скрыться. Но разве возможно скрыться человеку столь высокого ранга? Тогда что же? Тогда оставалось одно… От догадки даже дух перехватило.

         – Немедленно свяжитесь с комендатурами по трассе Москва – Смоленск!

         Приказать то приказал, но тут же и подумал, что едва ли на контрольных пунктах кто-то станет проверять машину генерала армии, тем более, не ведая о его отстранении. Да и отстранение – это ещё ведь не арест. Сегодня отстранили – завтра назначили.

        Мехлис ходил в зад и вперёд по штабной палатке, выкрикивая обвинения в адрес Павлова и даже в адрес совершенно неповинных в его исчезновении политработников, присутствовавших в его кабинете.

         Начальник 3-го управления НКО Анатолий Николаевич Михеев сказал твёрдо:

         – Не исчезнет надолго. Найдём! Отдам распоряжение органам НКВД по всему маршруту до Смоленска и по параллельным маршрутам.

         И отправился выполнять обещанное.

          Уже давно перевалило за полдень, а сведений не было. Наконец Михеев прибыл к Мехлису и сообщил:

          – Судя по полученным данным, генерал армии Павлов следует в населённый пункт Довск, находящийся на перекрёстке автодорог Славгород – Бобруйск и Могилёв – Гомель.

        – Бобруйск? – резко переспросил Мехлис. – Так ведь в Бобруйске немцы. Где Павлов сейчас?

        – По пути в Довск!

        – Немедленно перехватить и задержать. Довск, Бобруйск! – выкрикивал Мехлис раздражением. – А если к немцам сбежит? Где его удобнее перехватить?

        – Довск ему никак не миновать! – сказал Михеев.

        – Так выезжайте в Довск! Арестуйте немедленно. Ордер завтра нарком обороны выпишет. С вами поедет мой секретарь бригадный комиссар…

        – Задача понятна! – сказал Михеев.

        Действовали оперативно. Михеев заглянул в управление НКГБ и нашёл там капитана госбезопасности Ивана Григорьевича Гойко, который в первый день войны 22 июня выехал к месту нового назначения в Кобрин, что близ Бреста. Он был направлен туда на должность начальника особого отдела мотомехкорпуса, который формировался в городе Кобрине. Вечером 22 июня Гойко выехал в Минск скорым поездом. Всё ещё было по-старому, довоенному, правда дальше Минска поезда не ходили. Гойко попытался пробраться в Белосток, в штаб 10-й армии, на попутных машинах, но и это не получилось.

       Он вернулся в штаб округа и оказался в резерве особого отдела Западного округа. Вместе со штабом округа он перебрался сначала в Могилёв, а затем и в Гнёздово. Там его и нашёл начальник Управления особых отделов НКО бригадный комиссар Михеев.

        – Капитан, оружие при вас? – спросил Михеев.

        – Так точно!

        – Покажите… Заряжено?

        Гойко показал две обоймы с патронами.

        – Поедете со мной для выполнения особого задания в район Довска.

        – Слушаюсь…

        Вышли к машине, в которой уже сидел старший лейтенант, порученец Михеева. Буквально через минуту подошла ещё одна машина, из которой вышел бригадный комиссар.

        – Секретарь товарища Мехлиса прибыл, – представил его Михеев и скомандовал: – Выезжаем.

        Стрелки часов отсчитывали последние минуты 3 июня 1941 года.

        Михеев приказал водителю:

        – Маршрут: Смоленск, Рославль, Кричев. Конечный пункт – Довск. Понятно? Дорогу знаешь?

        – Так точно, знаю, – кивнул водитель.

        – Тогда вперёд. Бригадный комиссар поедет за нами.

        Уже когда двинулись в путь, Михеев, который указал Гойко место на заднем сиденье, рядом с собой, пояснил:

        – Задача: произвести арест бывшего командующего Западным фронтом генерала армии Павлова. Как мне сообщили, он должен достичь Довска к утру четвёртого июля.

         – Довска? – спросил Гойко.

         – Именно Довска. Есть опасность того, что он может оказаться в руках немцев.

         Михеев сказал обтекаемо. Он не объявил, что Павлов сам отправился к немцам, но… может оказаться…

         После паузы прибавил:

         – Немцы взяли Бобруйск ещё двадцать восьмого июня. От Довска до Бобруйска всего восемьдесят семь километров. Но, надо полагать, что передовые части немцев уже гораздо ближе к Довску.

       Конечно, у Гойко сразу возник вопрос, для чего Павлову понадобилось ехать в Довск? Но он был чекистом и знал, что в подобных обстоятельствах лишних вопросов задавать не принято.

       Расстояние от Смоленска до Довска примерно 250 километров. По хорошему шоссе в обычной обстановке часа четыре езды. Тем более уже в 4 часа утра светлым светло. Но прифронтовые дороги были выщерблены бомбёжками, прилично побиты техникой. Тем не менее в Довск прибыли часам к 8 утра. Солнце набирало силы перед летним зноем. Довск – населённый пункт небольшой. Городком не назовёшь, да и посёлком – вряд ли. Скорее село, поскольку была в Довске церковь Покрова Пресвятой Богородицы, действующая вплоть до 1935 года. В годы коллективизации образован был колхоз Ворошилова. Восстановили кузницу, прежде славившуюся на всю округу, создали машинно-тракторную станцию.

       В центре, у самого перекрёстка, небольшое здание со стандартной надписью, указывающей, что находится в нём пункт почтовой, телеграфной и телефонной связи.

       Остановились возле здания. Вышли из машины и дождались, когда подойдёт бригадный комиссар, секретарь Мехлиса.

       Михеев осмотрелся и принял решение:

       – Мы с товарищем бригадным комиссаром и лейтенантом, – он кивнул на своего порученца – будем ждать в здании почты. Мне нужно позвонить в управление, выяснить, что известно о Павлове. А вы, товарищ капитан, – обратился он к Гойко, – остаётесь наблюдать за дорогой. Особое внимание на те автомобили, что приближаются со стороны Орши и Могилёва. Машину Павлова остановить и задержать. Павлову объявите, что его просят прибыть на командный пункт, который находится в здании почтового отделения.

        Гойко вышел на дорогу и встал позади машин, придававших выдумке о командном пункте некоторое правдоподобие. Шоссе было пустынным.

       «Со стороны Орши и Могилёва? Странно. Просто в голове не укладывается, – думал Гойко. – Куда же направляется Павлов? Ведь штаб фронта далеко позади, на северо-востоке от этого перекрёстка. Неужели к немцам? Такого не может быть. Не может».

       В это трудно было поверить, хотя катастрофа, случившаяся на Западном фронте, ещё труднее поддавалась объяснению.

       Удивительно было и то, что машину Павлова велено ждать с того направления, в котором находился штаб фронта. Ведь чтобы из Москвы, откуда он выехал после встречи с начальником Генерального штаба, нужно, чтобы попасть в Довск, проехать сначала Смоленск, затем Гнёздово, а в Орше повернуть на юг, в сторону Могилёва.

        Прошёлся вдоль машин. Водители сидели на своих местах. Ждали команд. Прошло минут тридцать. Дорога со стороны Орши и Могилёва была по-прежнему пустынна.

       Но вот что-то показалось вдали, со стороны Могилёва… Пригляделся. На большой скорости мчалась легковая машина. Гойко вышел на шоссе и сделал знак остановиться. Его военная форма капитана госбезопасности произвела действие, водитель затормозил, машина даже прошла юзом и остановилась на обочине. Уже хорошо было видно, что рядом с водителем сидит генерал армии. Гойко не раз видел Павлова, когда проходил службу в Минске.

       Интересно, что Павлов сидел не на своём, а на адъютантском месте. Видимо, он специально устроился рядом с водителем, чтобы не останавливали на контрольных постах.

         Гойко заметил на заднем сиденье майора с кавалерийскими эмблемами на петлицах. Это, как выяснилось, был адъютант.

          Павлов, опустив боковое стекло, резко спросил:

       – В чём дело? Почему остановили машину? Я генерал армии Павлов. Вы что не видите?

       – Товарищ генерал армии, вас приглашают на командный пункт, – сообщил Гойко.

       – Какого чёрта! – с возмущением воскликнул Павлов и хотел уже, было, поднять стекло, заявив: – Здесь нет никакого командного пункта. Освободите дорогу. Я спешу.

        Но тут увидел быстро приближавшихся к машине Михеева и двух его спутников. Бригадного комиссара Михеева он знал в лицо. Как не знать начальника особых отделов наркомата обороны!?

       На шоссе стали появляться редкие машины и повозки. В основном они двигались со стороны Бобруйска. Проводить задержание генерала армии на глазах пусть даже немногочисленных свидетелей, не стали.

        Михеев сказал Павлову:

        – Прошу пройти в здание почтового отделения.

        Павлов оценил обстановку. Перед ним сам начальник особых отделов наркомата обороны, да ещё какой-то бригадный комиссар… Бригадный комиссар – это примерно комбриг, а комбриг – это выше полковника, но ниже генерала. При присвоении генеральских званий комбригам зачастую присваивались воинские звания генерал-майор, хотя были единичные случаи присвоения и звания генерал-лейтенант.

       Ну что ж, два фактически генерала, причём один из них чекист, а у чекистов звания имеют более высокие уровни.

       Павлов вынужден был повиноваться, вышел из машины и последовал за незнакомым бригадным комиссаром. Михеев подозвал к себе капитана Гойко и приказал задержать адъютанта генерала Павлова.

       Адъютант всё понял. Он молча достал пистолет из кобуры и протянул Михееву.

        – Ну, и где же командный пункт? – с усмешкой спросил Павлов, переступая порог здания почты.

        Михеев вошёл вслед за ним и плотно закрыл за собой дверь. Порученец Михеева позаботился о том, чтобы все сотрудники почтового отделения на время удалились из здания через запасной выход.

       Павлов ждал ответа. Михеев объявил:

       – Товарищ генерал армии, вы арестованы. Попрошу сдать личное оружие.

       – По какому праву? – спросил Павлов, повышая тон.

       – Вы арестованы по решению Центрального Комитета партии. Прошу сдать оружие и пройти к машине. Вас приказано доставить в особый отдел Западного фронта.

       Всю дорогу Павлов молчал. Его разместили на заднем сиденье между лейтенантом госбезопасности, порученцем бригадного комиссара Михеева, и капитаном госбезопасности Гойко. Сам Михеев сел впереди, рядом с водителем. В машине было тишина. Собственно, обстановка не для разговоров.

        В Смоленск прибыли уже во второй половине дня. И сразу в управление народного комиссариата государственной безопасности, в кабинет начальника.

        Первый вопрос к Павлову был самым простым, но для ответа самым сложным. Что он делал утром 4 июля в Довске? На то, что он ехал в штаб фронта было ну никак не похоже. Гнёздово находилось значительно севернее Довска на Витебском шоссе. Павлов же ехал как говорят через Рим в Крым. Ну это всё равно что, скажем, ехать из Москвы в Калинин через Вышний Волочок.

        Павлову трудно было что-то путное сказать. Он не знал оперативной обстановки последних дней, не знал даже того, что в районе Довска находился штаб 21-й армии, который развернулся в лесу в пяти километрах севернее Ветки и в 20 километрах северо-восточнее Гомеля. В предместье Довска разместился вспомогательный пункт управления. Армии в ту пору были огромными по своему составу.

       Сформированная в июне 1941 года в Приволжском военном округе в составе трёх стрелковых корпусов и частей армейского подчинения, армия с первых дней войны входила в состав группы армий резерва Ставки Главного Командования, а 2 июля 1941 года была передана в состав Западного фронта и получила задачу занять оборону по восточному берегу Днепра.

       Но никакого отношения к 21-й армии Павлов не имел. Правда в распоряжение командующего 21-й были переданы остатки 4-й армии генерала Коробкова.

       Михеев повторил вопрос:

       – С какой целью вы ехали в Довск и почему повернул на Бобруйск, занятый немцами ещё двадцать восьмого июня?

       И тогда Павлов попытался выкрутиться из сложной ситуации. Он заявил твёрдо:

       – На ваши вопросы буду отвечать только в присутствии наркома обороны Маршала Советского Союза Тимошенко или начальника Генерального штаба генерала армии Жукова.

        И тут в кабинет буквально ворвался Мехлис.

       – А-а-а! Привезли подлеца! – воскликнул он и тут же набросился на Павлова: – Попались, предатель, изменник Родины, негодяй! Сбежать к немцам хотел, – перешёл он на ты. – Не вышло!

         Мехлис бушевал долго, сдабривая свои слова нецензурными выражениями. Павлов даже не встал при его появлении и односложно твердил:

       – Я не предатель. Я сделал всё что мог.

       – Зачем вы поехали в Довск? – снова перешёл на «вы» Мехлис. – К немцам навстречу?!

       – Я не собирался к немцам. Я не предатель! – продолжал возражать Павлов.

       – Зачем тогда отправились в Довск, откуда прямой путь на Бобруйск, захваченный немцами благодаря вашим стараниям? Открыли фронт, сдали Минск. Открыли дорогу на Москву!

       Павлов так и не смог вразумительно объяснить, почему он оказался в Довске.

       Мехлис закончил свой монолог и стремительно вышел. Начальник Управления приказал капитану Гойко обыскать Павлова. Павлов к этому отнёсся довольно равнодушно. Видно было, что был напуган обвинениями Мехлиса и повторял:

       – Что Мехлис говорил? Он не прав. Я не предатель, не изменник. Так получилось.

        – Но ведь потеряна почти вся авиация округа, в Бресте погибли три дивизии, артиллерия, что была собрана на полигонах для стрельбы, досталась немцам, – спокойно, без нажима и тени упрёков сказал капитан Гойко, просто констатируя факты. – В округе не была выполнена директива от восемнадцатого июня…

       Как тут возразить?! Всё действительно так. Павлов признал вину в неподготовленности округа:

       – Да, я виноват, да, понесу ответственность за нераспорядительность, за потерю управления, за то, что многое не успел. Но я не изменник, я не изменял, я не предавал.

       Он готов был признать всё, что угодно, но только не измену, поскольку за измену расстрел. А так, так он всё ещё на что-то надеялся.

       Разговаривать было не о чём. Павлов арестован. В его вине сомнений нет. И уже были назначены следователи младший лейтенант госбезопасности Комарова и батальонный комиссар Павловский.

       Управление НКГБ фронта в ту пору непосредственно подчинялось армейскому командованию. Оно было передано в распоряжение наркомата обороны в феврале по настоятельной просьбе Тимошенко и Жукова. К моменту начала следствия над Павловым и другими генералами Сталин уже понял, что передача таковая ошибочна.

 

        Утром 5 июля 1941 года заместитель начальника следственной части 3-го Управления НКО СССР старший батальонный комиссар Павловский составил документ, под которым, вслед за его подписью поставил своё «согласен» заместитель начальника 3-го Управления НКО СССР дивизионный комиссар Тутушкин. А 6 июля было принято «Постановление 3-го Управления НКО СССР на арест Павлова Д.Г.», в тот же день утверждённое наркомом обороны Маршалом Советского Союза Тимошенко и санкционированной прокурором Союза ССР Бочковым.

        В постановлении об аресте Павлова говорилось, что обвияемый привлекался к партийной ответственности за примиренчество к правому уклону, что с 1916 по 1919 годы был в плену в Германии, готовил в СССР агентов для проведения пораженческой агитации, распространения антисоветских листовок и разного рода провокационных слухов, привлекался к партийной ответственности за разглашение военной тайны. В службе занимался очковтирательством, «пользуясь информацией вышестоящих начальников о предстоящих учениях и смотрах, соответствующим образом "подготавливал" и "решал" поставленные задачи. В боевой обстановке командовал неумело, в связи с чем были ненужные жертвы».

        Отмечалось, что Павлов неоднократно восхищался обучением германской армии и её офицерством как в бытность пребывания в Испании, так и раньше, «будучи командиром 4-й мехбригады, Павлов пользовался неизменным покровительством Уборевича и всю свою работу в бригаде строил в угоду ему… был тесно связан с врагами народа – Уборевичем, Рулевым (бывшим нач. АБТ войск БВО), Бобровым (быв. нач. штаба БВО), Карпушиным (быв. пом. нач. штаба БВО), Мальцевым (быв. нач. отдела БВО). Арестованные участники антисоветского военного заговора, быв. Начальники Разведуправления РККА Урицкий, Берзин, быв. командующий БВО Белов, быв. нарком Военно-Морского Флота Смирнов и быв. нач. штаба 21-й мехбригады Рожин, изобличают Павлова как участника этого заговора».

       Далее приводились показания арестованный Урицкого показал:

       «Особую энергию в направлении в Испанию своих людей – заговорщиков проявил Уборевич, преследуя при этом помимо целей проведения там подрывной работы выведение из-под удара особо активных заговорщиков, угрожавшего им здесь провала. Из активных заговорщиков по рекомендации Уборевича при моём активном участии был направлен Павлов, которому я дал указание создать в Испании танковые части с участием испанцев, возглавив их участниками заговора, имея целью использовать эти части для свержения республиканского правительства». В Испании «создал из иностранных троцкистов и части анархистов одну танковую роту, имея, кроме того, своих людей в остальных подразделениях испанского батальона; создал заговорщические связи в ряде бригад Центрального Фронта, в частности среди коммунистов – командиров…, проводил предательскую линию, направленную на поражение войск Республиканской Испании. Здесь Павлов поощрял трусов, троцкистов, которых незаслуженно представлял к наградам, и издевательски относился к бойцам-испанцам, разжигая среди них национальную вражду… В Испании Павлов был исключительно тесно связан с ныне арестованными Смушкевичем и Мерецковым.       

        «На основании вышеизложенного и имея в виду, что вышеуказанными материалами Павлов Дмитрий Григорьевич изобличается в совершении преступлений, предусмотренных ст. 58-1"б" и 11 УК РСФСР, руководствуясь ст. 145 и 158 УПК РСФСР,

постановил:

       Павлова Дмитрия Григорьевича арестовать по месту нахождения и подвергнуть обыску (…)»

       Допросы начались 7 июля 1941 года.

       Вся преамбула сама по себе не обещала ничего хорошего. Но с этими показаниями на него Павлов жил, командовал, стремительно рос в должностях и званиях.

       Страшнее были вопросы по поводу катастрофы Западного фронта

       Что мог ответить Павлов. Что тут говорить? Как ни выкручивайся, а получалось, что именно он сделал всё возможное, чтобы немцы продвинулись на такую глубину.

       Он не передал в войска приказ, который следовало отдать по получении директивы от 18 июня, а саму эту важнейшую директиву по приведению войск в боевую готовность, скрыл от подчинённых не только в объединениях и соединениях, но даже в самом штабе. Он парализовал большую часть авиации Белорусского Особого военного округа самыми различными способами, вплоть до того, что прилетая на аэродромы в канун войны, отдавал распоряжения отпустить лётчиков на выходные отдохнуть в ближайших населённых пунктах, где были для того условия, или приказывая снять с самолётов вооружение и боеприпасы для профилактики и ремонта. Мало того, он отдал распоряжение слить горючие для просушки баков самолётов. Он собрал за неделю до войны на полигонах всю тяжёлую артиллерию – дивизионную, корпусную, армейскую – на сборы, причём, оставил её там без средств буксировки. Он скученно разместил в Брестской крепости, кроме гарнизона, ещё две стрелковые дивизии и одну танковую в пригороде. То есть набил небольшую территорию как сельдей в бочке, в результате чего в первые часы войны три дивизии перестали существовать, уничтоженные артогнём и авианалётами. Он расположил близ границы огромные запасы вооружения – одних винтовок немцам досталось 6 миллионов, – боеприпасов, горючего. Уже со второй половины дня 22 июня гитлеровские танки и другая боевая техника заправлялись горючим, оставленным на складах. Что же касается снарядов, то ими Павлов обеспечил врага не на один год войны. Он оставил неприкрытым участок по фронту в 104 километра.

      В Минске фактически замкнулись клещи. В гигантском котле, образовавшемся в результате стремительного продвижения 2-й и 3-й немецких танковых групп, остались части и соединения 3-й, 10-й, 13-й и 4-й армий.

      Ко времени ареста уже были известны масштабы трагедии Минска. Город почти непрерывно бомбила вражеская авиация, сбрасывая не только фугасные, но и зажигательные бомбы, что вокруг всё пылало в жарком пламени, что не разрушенные бомбами здания загорались от соседственных пожаров. Особенно доставалось центру, а потому по радио постоянно передавались призывы покинуть центральные улицы города, что было просто невозможно. Враг был уже близко, его авиация занимала оставленные авиацией округа аэродромы.

         Следствие располагало данными и о том, что бойцам и командирам противовоздушной обороны в канун войны пришло странное распоряжение не сбивать не только одиночные самолёты-нарушители, но даже и группы самолётов.

         Выслушивая вопросы следователя Павлов односложно повторял, что отвечать будет только в присутствии наркома обороны или начальника Генерального штаба.

 

 

 

 

    

Глава двадцать восьмая. Размеры катастрофы.

 

       Сталин не спешил карать. Не то было время. Враг уже в Минске! Пока держится Смоленск, но положение крайне серьёзное. Ерёменко наводит порядок, восстанавливает, а точнее фактически на пустом месте создаёт фронт обороны.

       Нужно твёрдо убедиться, что те военачальники, которые пойдут под арест, действительно виновны. Да, это кажется совершенно очевидным. Но сколько ещё нюансов! Говорят, что лучше оправдать десять виновных, чем осудить одного невиновного. Но всегда ли это так? В данном случае оправдание десятка виновных генералов может обернуться новыми трагедиями.

       Снова и снова Сталин оценивал самые первые данные о трагедии Западного Особого военного округа: войска не были приведены в боевую готовность, как того требовала директива от 18 июня 1941 года. В результате более тысячи самолетов погибло на аэродромах, сотни тяжёлых орудий, находившихся в летних лагерях, на сборах, достались врагу в идеальном состоянии, Минск взят на шестой день войны, разгромлены соединения и объединения, потеряно огромное количество танков во время плохо организованных контрударов. И главное штаб округа не имел связи с войсками. Враг за неделю вышел к Березине. Это 507 километров по шоссе, а по прямой и вовсе 454 километра до Москвы! Ну и как говорится: и прочая, и прочая, и прочая…

 

       На столе у Сталина уже лежала адресованная ему записка секретаря Брестского обкома КП(б) Белоруссии, датированная 25 июня 1941 года и озаглавленная: «О положении на фронте Брест-Кобринского направления

25 июня 1941 г.».

       Записка поражала фактами:

        «ЦК ВКП(б) тов. Сталину и ЦК КП(б) Белоруссии тов. Пономаренко.

Брестский обком КП(б)Б считает необходимым информировать Вас о создавшемся положении на фронте Брест-Кобринского направления.

Обком КП(б)Б считает, что руководство 4-й армии оказалось неподготовленным организовать и руководить военными действиями. Это подтверждается целым рядом фактов. Вторжение немецких войск на нашу территорию произошло так легко потому, что ни одна часть и соединение не были готовы принять бой, поэтому вынуждены были или в беспорядке отступать, или погибнуть. В таком положении оказались 6-я и 42-я стр. дивизии в Бресте и 49-я с. д. – в Высоковском районе. В Брестской крепости, на самой границе, держали две стр. дивизии, которым даже в мирных условиях требовалось много времени для того, чтобы выйти из этой крепости и развернуться для военных операций. Кроме того, несмотря на сигнал военной опасности, командный состав жил в городе на квартирах. Естественно, при первых выстрелах среди красноармейцев создалась паника, а мощный шквал огня немецкой артиллерии быстро уничтожил обе дивизии.

По рассказам красноармейцев, которым удалось спастись, заслуживает внимания и тот факт, что не все части и соединения имели патроны, не было патронов у бойцов. В 49-й с. д. после первых же выстрелов также произошло смятение. Разработанный заранее план действий на случай войны не был изучен командирами подразделений, и, как рассказывает секретарь Высоковского РК КП(б)Б т. Рябцев, командир 49-й с. д. только в его присутствии стал давать распоряжения подразделениям, но было уже поздно. В Коссовском районе был расположен отдельный полк АРГК. 22 июня, когда областное руководство переехало туда, мы застали этот полк в таком состоянии: материальная часть находилась в г. Коссово, бойцы же были в лагерях под Барановичами (в 150 км от Коссово), а боеприпасы отсутствовали. Чтобы вывезти материальную часть из Коссово, у командира полка не хватило шоферов и трактористов. Обком КП(б)Б помог мобилизовать эти кадры на месте в гражданских организациях. Пока сумели перебросить часть орудий, было уже поздно – они были разбиты бомбами, и, по существу, все ценные орудия остались у немцев.

      Много боеприпасов и оружия погибло в складах на Бронной горе (Березовский район), а в воинских частях боеприпасов и оружия не хватало…

      Возмутительным фактом является и то, что штаб корпуса не установил связь с обкомом, выехал на командный пункт за город, потеряв связь со своими частями. Таким образом, многие командиры и политработники вместо организации эвакуации в панике бежали из города, в первую очередь спасая свои семьи, а красноармейцы в беспорядке бежали… Обком КП(б)Б считает, что необходимо принять самые срочные и решительные меры по наведению порядка в 4-й армии и укрепить руководство 4-й армии.

Секретарь Брестского обкома КП(б)Б Тупицын».

 

       Что же происходило и происходит? Как можно было в преддверии германского нападения держать две стрелковые дивизии в стенах крепости, в скученном состоянии? Да ещё одну танковую дивизию в пригороде, в двух шагах от границы? Как можно было отпустить командиров и политработников по домам в ночь, когда предполагалась агрессия, о чём не единожды предупреждалось командование Западного Особого военного округа?

        Об этом вопиющем преступлении Сталин уже знал от Ворошилова, который в первые дни войны побывал на Западном фронте.

       Ворошилов, который до мая 1940 года являлся наркомом обороны, а с мая-месяца заместителем Председателя Совета Народных Комиссаров и Председателем Комитета Обороны при Правительстве СССР даже не предполагал, что командующий войсками округа и командующий 4-й армией осуществили такую глупейшую с военной точки зрения, более того, преступную дислокацию. Он увидел эта на карте в штабе уже не округа, а фронта – Западного фронта, когда пытался добиться от Павлова, что происходит в полосе округа.

         Возвратившись в Москву, он с возмущением доложил Сталину:

         – Война на пороге, а они собирали в ловушку, в каменный мешок две стрелковые дивизии, да ещё в пределах досягаемости артиллерийских систем врага, даже не дальнобойных, располагают дивизию танковую! Я задал вопрос Павлову, почему? Он уклонился от прямого ответа. Стал нести какую-то несуразицу. Негде, мол, не в чистом же поле, а тут казармы пропадают.

        – Дрисский лагерь, – с горечью сказал Сталин.

        – Что? – не понял Ворошилов.

        – Дрисский лагерь, говорю. Но это из времён очаковских и покоренья Крыма. Лето тысяча восемьсот двенадцатого. Попытка посадить Первую Западную Барклая-де-Толли в укреплённый лагерь на левом берегу в излучине Западной Двины. То есть она бы там оказалась запертой в виду колоссального численного перевеса Наполеона. Вот и здесь…

        – Немцы просто разбомбили и расстреляли две стрелковые и танковую дивизию, причём стрелковые дивизии даже выйти из крепости не успели. В мирное то время, в спокойной обстановке на такой выход потребовались бы не одни сутки, а здесь! И о таком размещении ни Павлов не докладывал. Словно специально скрывал.

        – Словно специально? – переспросил Сталин и покачал головой.

        Из головы не выходило. Две стрелковые дивизии в крепости и одна танковая в районе Бреста. Да ведь это около сорока тысяч человек! За несколько часов!

       К Сталину стекалась информация из разных источников и от различных адресатов. Вот попросил разрешения зайти по важному вопросу член Политбюро Коганович. Он положил на стол ещё один документ – письмо секретаря Лунинецкого райкома КП(б) Белоруссии В.И. Анисимова, который по какой-то причине направил его к нему, а не к Сталину.

        Коганович произнёс только одно слово:

        – Неразбериха…

        Сталин быстро пробежал глазами текст, быстро, потому что с годами выработалась привычка именно быстро прочитывать документы, не теряя при этом важной нити, выделяя главное. В письме значилось:

        «Сейчас от Дрогичина до Лунинца и далее на восток до Житковичей сопротивление противнику оказывают отдельные части, а не какая-то организованная армия… Место пребывания командующего 4-й Армией до сих пор неизвестно, никто не руководит расстановкой сил, немцы могут беспрепятственно прийти в Лунинец, что может создать мешок для всего Пинского направления… Проведённая в нашем районе мобилизация эффекта не дала. Люди скитаются без цели, нет вооружения и нарядов на отправку людей…»

      Сталин отметил про себя, быстро взглянув на карту: до Дрогичина от Бреста, то есть от границы, примерно 100 километров, до Лунинца около 200 и до Житковичей – 260. Враг продвигался стремительно. Недаром же он столь быстро достиг Бреста. А вот и причины такого его продвижения. О них буквально кричит письмо секретаря райкома:

       «В городе полно командиров и красноармейцев из Бреста, Кобрина, не знающих, что им делать, беспрерывно продвигающихся на машинах на восток без всякой команды, так как никакого старшего войскового командира, который мог бы комбинировать действия войск, нет.

       Прибывший вчера в Лунинец генерал-майор артиллерии Дмитриев, находившийся до этого в отпуске, сам, видимо, не зная обстановки и не зная о существовании штаба армии, никаких указаний не дал. Сегодня отправился в Пинск в поисках штаба.

       В Пинске сами в панике подорвали артсклады и нефтебазы и объявили, что их бомбами, а начальник гарнизона и обком партии сбежали к нам в Лунинец, а потом, разобравшись, что это была просто паника, вернулись в Пинск, но боеприпасы, горючее пропали, – и дискредитировали себя в глазах населения.

      Шлют самолёты в разобранном виде, а собрать их негде. Их будем возвращать обратно.

       Эти факты подрывают доверие населения. Нам показывают какую-то необъяснимую расхлябанность. Все требуют немедленных мер, назначения командующего, создания штаба, значительного усиления вооруженных сил, усиления истребительной авиации, т. к. сейчас бомбардировщики немцев чувствуют себя безнаказанно...»

      Снова 4-я армия, снова речь о генерал-майоре Коробкове.

      Пока Сталин читал письмо на имя Когановича, принесли срочную телеграмму, уже на его имя, отправленную 29 июня секретарём Гомельского обкома КП (б) Белоруссии Ф.В. Жиженкова:

       «Бюро Гомельского обкома информирует Вас о некоторых фактах, имевших место с начала военных действий и продолжающихся в настоящее время.

       1. Деморализующее поведение очень значительного числа командного состава: уход с фронта командиров под предлогом сопровождения эвакуированных семейств, групповое бегство из части разлагающе действует на население и сеет панику в тылу. 27 июня группа колхозников Корналинского сельсовета Гомельского района истребительного батальона задержала и разоружила группу военных, около 200 человек, оставивших аэродром, не увидев противника, и направляющихся в Гомель. Несколько небольших групп и одиночек разоружили колхозники Уваровичского района.

       2. Незнание командованием дислокаций частей, их численности, вооружения, аэродромов, снаряжения, дислокаций баз Наркомобороны, их количества и содержимого в районе его действия тормозит быструю организацию активного отражения противника.

        3. Посылка безоружных мобилизованных в районы действия противника (27 июня по приказу командующего в Жлобине было выгружено 10 000 человек, направляемых в Минск).

        4. Все это не дает полной возможности сделать сокрушительный удар по противнику и отбросить его, а, наоборот, создало сейчас большую угрозу для Гомельского участка фронта и тем самым создает угрозу прорыва противника в тыл Киевского участка фронта».

        Постепенно приходило осознание того, что требования Директивы от 18 июня о приведении войск приграничных военных округов в боевую готовность либо не выполнялось совсем, либо, каким-то образом достигшее войск, отменялось лично командующим войсками в то время ещё Западного Особого военного округа генералом армии Павловым.

        По линии контрразведки поступали просто вопиющие факты.

        Командир 10-й смешанной авиационной дивизии, сформированной в августе 1940 года и базирующейся на аэродромы в районе городов Брест и Кобрин 21 июня получил приказ из штаба Западного Особого военного округа, в котором предписывалось «приказ от 20 июня о приведении частей в полную боевую готовность и запрещение отпусков отменить…»

       Контрразведка докладывала, что подобный приказ получил и командир 9-й смешанной авиационной дивизии, базирующейся на аэродромы в районе городов Белосток и Волковыск.

      

       21 июня всех лётчиков отпустили к семьям, а зенитную батарею, которая прикрывала аэродром, срочно отправили на учения. Под утро на аэродром приземлились транспортные Ю-52 с десантом. Аэродром был захвачен. 13-й бомбардировочный полк перестал существовать. Немцам достались целыми и невредимыми новейшие пикирующие бомбардировщики Ар-2 и Пе-2.

       И подобных докладов, писем, сообщений собиралось множество.

       До сих пор у Сталина не было серьёзных оснований подозревать измену. Для подобных подозрений необходимы факты, неопровержимые факты. И вот эти факты прямо указывали на то, что далеко не всё ладно в вопросах верности Отечеству и преданности долгу. А тут на стол лёг и ещё один документ – сообщение, полученное от разведчицы под псевдонимом «Мерлин». Под этим псевдонимом скрывалась талантливая актриса Ольги Чехова. Это была интереснейшая дама. Она являлась племянницей – дочерью родного брата – замечательной русской актрисы Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой, супруги Антона Павловича Чехова, происходившей из обрусевшей немецкой семьи. Ольга Константиновна вышла, как её тётка, тоже за Чехова – племянника Антона Павловича Михаила Александровича Чехова. В августе 1915 года у них родилась дочь, которую тоже назвали Ольгой.

       Однако в 1917 году Михаил и Ольга неожиданно расстались. Михаил стал известным актёром, женился вторично. Актёром он был разносторонним, великолепно играл как Хлестакова, так и Гамлета. В 1920 году Ольга Чехова-Книппер эмигрировал в Германию и начала сниматься в кино. Дебют состоялся в 1921 году в кинофильме «Замок Фогелед» Фридриха Вильгельма Мурнау. А уже в 1929 году она стала режиссёром при создании фильма «Шут своей любви», главную роль в котором получил Михаил Чехов. Ольга твёрдо осела в Германии, и в 1930 году получила немецкое гражданство. В 1936 году она вышла замуж за бельгийского промышленника Марселя Робинса, правда снова ненадолго – всего лишь два года продолжался этот брак. Через два года распался. Ольга Чехова стала известной в Германии актрисой, которую даже приглашали на большие приёмы, не подозревая, что она работает на советскую разведку под псевдонимом Мерлин.

       А на следующий день на стол Сталину легло донесение разведчицы. С пометкой «срочно». Она сообщала, что 22 июня была на большом приёме в честь начала войны…

      «На приёме присутствовал министр просвещения Италии. Всего около шестидесяти человек, в том числе несколько актёров. Велись разговоры о немецком походе на СССР. Геббельс выразил мнение, что до Рождества 1941 года немецкие войска будут в Москве. Я позволила себе заметить, что, по моему мнению, этого не случится, что… маленькая Германия не сможет победить СССР. Геббельс ответил, что в России будет революция, и это облегчит победу над СССР».

       Революция!? Было о чём подумать Сталину. Было… Конечно, то, что готовили слуги зарубежных тёмных сил, вряд ли можно назвать революцией – это скорее переворот, кровавый путч. Но дело не в том, как всё это назвать, дело совершенно в другом – на карту ставилось само существование не только Советской России, но и России вообще. Вполне понятно, что пятая колонна, которая не вычищена полностью, будет стараться бросить страну под пяту агрессора за малую толику воздания. Может, они, эти доморощенные холую, рассчитывали, что станут маленькими князьками, пусть из грязи, но князьками, получат рабов и будут довольствоваться тем, что бросит им как кость зарубежный хозяин.

        Понять логику таковых негодяев сложно. Сложно потому, что по-настоящему понять их может лишь такой же бессовестный, беспринципный и мерзкий негодяй как они.

        Сталин отнёсся к сообщению разведчицы очень серьёзно. Но всё же какие-то если и не сомнения, то надежды были, что Геббельс врал, как всегда. Правда, смысла врать в своём кругу у него не было никакого, разве что по привычке. Сталин помнил рассказ Молотова о том, как вели себя в его кабинете посол Германии и его советник, помнил, что на глазах у советника были слёзы. Шуленбург прекрасно понимал, что нападения на СССР – гибельно для Германии. И это понимали все, кто не знал о тайных и подлых планах руководства рейха, кто не знал о самой возможности измены в рядах командного состава Красной Армии.

      Неужели же Гитлер решился на агрессию именно потому, что поверил в возможность переворота?

       Вот когда высветился ответ на вопрос, почему Гитлер впал в истерику при получении сообщений о выдвижении 16-й армии из районов Дальнего Востока на запад. Видимо, те силы, которые находились в Западном Особом военном округе были достаточно хорошо известны. Мало того, были известны и вероятный действия командования этого крупнейшего войскового объединения, превосходящего войска вторжения по количеству танков, самолётов и артиллерийских систем. Видимо, Гитлер уже знал, что самолёты не поднимутся в воздух, поскольку в баках слит бензин и баки на просушке, а там, где не слит бензин, снято вооружение для ремонта и боеприпасы для профилактики, знал, что артиллерия соединений и объединений округа изъята из войск и собрана на полигонах для проведения стрельб, а значит в отражении нападения участвовать не будет и достанется вермахту целой и невредимой, да ещё и с боеприпасами, склады которых расположены в районах, удобных для их захвата, знал, что можно планировать заправку бронетехники и автомобилей советским горючим, склады которого тоже в удобном доступе. Знал, что в Брестскую ловушку посажено три соединения, боевая техника которых собрана на площадках, где на 22 июня запланированы сборы командного состава округа. То есть там же можно накрыть артналётом и бомбами, кроме того, командиров и командующих высокого ранга, обезглавив дивизии, корпуса и армии.

       Иначе бы, без расчёта на эти и другие факторы, нападение на Советский Союз было бы самоубийство, ведь одни только дивизии, дислоцированные в Бресте, способны были перекрыть немногие удобные направления на западе Белоруссии, прочно удерживать дефиле, даже при условии неготовности укрепрайонов, строительство которых тоже умышленно затягивалось теми силами, которые обещали Гитлеру в случае его успеха в войне, государственный переворот в Советском Союзе.

         Сообщение Ольги Чеховой о невероятном признании Геббельса в разговоре с ней, могло бы показаться фантастическим, если бы то, что она заявила не подтвердилось сполна, в первую очередь, на западном направлении.

        Сталин не забудет о важнейшей информации, полученной от Ольги Чеховой. 27 апреля она окажется на территории, занятой нашими войсками. Её найдут и отвезут в Москву для встречи со Сталиным, который лично вручит её высокую награду. Но не только ради награждения разведчицы встретится с ней Сталин. Беседы будет долгой, и среди вопросов, которые он задаст, главным будет касаться тех откровений Геббельса, что касались планировавшегося государственного переворота в СССР в 1941 году. 25 июня, на следующий день после Парада Победы, Ольгу Чехову возвратят в Германию.

      Что ж, оставалось ждать, как будут развиваться события дальше. Уже то, что на некоторых участках фронта врага встретили, как подобает, свидетельствовало о наличии в Красной Армии честных и преданных Родине генералов. И уже поступали со всех концов фронта сообщения о беспримерной храбрости советских бойцов командиров и политработников.

       

      4 июля в штаб фронта прибыл Маршал Советского Союза Тимошенко. Он поручил генерал-лейтенанту Ерёменко выехать в 22-армию, чтобы помочь в организации обороны Полоцка. В результате хорошо организованной обороны армия остановила немцев и задержала их продвижение на северном фланге центрального участка советско-германского фронта на две недели. Лишь 16 июля 1941 года город был оккупирован.

        Ерёменко, на которого была возложена ответственность за действия войск северного фаса Западного фронта, получил задачу координировать действия армий второго стратегического эшелона РККА, переданного фронту. Это были16-я, 19-я, 20-я, 21-я и 22-я армии.

      5 июля стремительное продвижение 7-й немецкой танковой дивизии, составлявшей авангард 39-го мотокорпуса было остановлено восточнее Бешенковичей 153-й стрелковой дивизией. Весь день 6 июля немцы без всякого успеха атаковали позиции дивизии. Колоссальное превосходство врага было пока основным фактором его успехов. Следом выдвигалась 20-я танковая дивизия, которая совершила глубокий охват наших позиций.

         Преодолев сопротивление советской 186-й стрелковой дивизии 22-й армии, немцы форсировали Западную Двину и 9 июля заняли западную часть Витебска, захватив целым железнодорожный мост. Это позволило переправить через Двину две мотодивизии, чем обеспечить и успех действий 20-й танковой дивизии в районе Витебска.

         Успехи обозначили там, где за дело брался генерал-лейтенант Ерёменко. В целом же обстановка на Западном фронте оставалась тяжёлой. 16 июля войска фронта оставили Смоленск. 19 июля, видя неспособность Тимошенко, Сталин поручил ему возглавить Главное командование Западного направления, поскольку это было, скорее, почётной отставкой, нежели актом доверия, ведь все бразды правления непосредственно у командующего фронтом, которым вновь стал Ерёменко. Ему удалось в тяжелейших условиях организовать переправу основных сил, окружённых в Смоленском «котле», через Соловьёво. В конце июля он был ранен и фронт пришлось снова вручить в командование Тимошенко.

       После излечения от раны Ерёменко был отозван в Москву за новым назначением.

        Сталин был удовлетворён действиями Ерёменко, сумевшего в сложной обстановке в короткие сроки восстановить управление войсками и наладить оборону.

 

        Отправляясь в поездку, Павлов не знал, что в это же самое время остатки 4-й армии, вышедшие из окружения южнее Могилёва, выдвигались в район Гомеля, поскольку была передана в оперативное подчинение 21-й армии, штаб которой в это время находился в Гомеле.

       Туда же направлялись и командующий 4-й армией генерал Коробков со своим штабом. 3 июля враг захватил город Жлобин, то есть части едва успевали уходить в тыл по шоссе Бобруйск-Гомель. Гомель готовился к обороне. Именно части и соединения 21-й армии остановили врага на подступах к нему. Гитлеровцы смогли захватить Гомель лишь 19 августа.

        21-я армия заняла оборону на линии Новый Быхов – Лоев к утру 3 июля

1941 года. Корпус комкора Петровского в составе четырёх стрелковых дивизий развернулся на восточном берегу Днепра на фронте Гадиловичи – Рогачев – Жлобин – Стрешин, с задачей не допустить форсирования Днепра немцами. 3 июля передовые части 2-й танковой группы Г. Гудериана начали переправу через р. Днепр и захватили плацдарм в районе Рогачева. Но вскоре были отброшены за Днепр. 6 июля два стрелковых полка армии форсировали Днепр и начали наступать в направлении Жлобин – Поболово, но были окружены и едва вырвались из плотного кольца.

        Бои шли со всё нарастающей интенсивностью. Генерал-майор Коробков находился в штабе армии в Гомеле, фактически отстранённый от командования, ибо возглавляли армию часто менявшиеся командующие.

       8 июля генерал-майор Коробков был арестован.

 

       Уже в первые дни войны Сталин понял, что передача военной контрразведки в подчинение в первую очередь наркомата обороны – к флоту особых претензий не было – большая и серьёзная ошибка. Многие недостатки в армии укрылись от глаз руководства страной.

       17 июля 1941 года уже не решением Политбюро, а постановлением Государственного Комитета Обороны 3-е Управление НКО и подчиненные ему отделы были вновь преобразованы соответственно в Управление особых отделов, особые отделы фронтов и армий, подчинённых НКВД СССР.

       А 19 июля 1941 года указом Президиума Верховного Совета СССР наркомом обороны был назначен Сталин. Всё это явилось звеньями одной цепи – война продиктовала необходимость сосредоточить всю власть в одних руках и не было других, более рук, кроме рук Сталина, способных остановить вражеской нашествие и спасти страну от грозившей ей гибели. К этому дня и так уже вся власть в СССР сосредоточилась в Государственном комитете обороны СССР (ГКО СССР) под руководством Сталина, к этому дню Сталин уже совмещал должность председателя ГКО СССР с должностями председателя Совнаркома СССР. Теперь необходимо взять в свои руки и пост наркома обороны, поскольку Тимошенко показал свою полную несостоятельность как в период подготовки к войне, так и в первые её недели. Не только наркомат обороны, но и все народные комиссариаты были подчинены ГКО СССР. Таким образов Сталин взвалил на свои плечи организацию военного производства и научных разработок для этого производства, организацию партизанского движения, организацию обеспечения сражающихся войск всем необходимы, одним словом в его ведении была вся жизнь и деятельность сражавшейся с врагом страны.

 

Глава двадцать девятая. Рассказ лётчика-истребителя

 

      Бой советского истребителя с четырьмя мессерами происходил буквально на глазах. Ястребок был из новых, Теремрин присмотрелся, чтобы по силуэту узнать. То, что не «Ишачёк» это уж точно.

       – Глядите, товарищ капитан! – воскликнул сержант, оказавшийся рядом на опушке леса. – Наш МиГ с фрицами схватился.

       «А ведь точно: МиГ!», – узнал Теремрин и сказал:

       – Молодец, сержант, точно определил, что МиГ…

       Да, это действительно был первый советский скоростной истребитель Микояна и Гуревича первый, перед войной принятый на вооружение: МиГ-1.

 Работа по эскизному проектированию самолёта И-200 началась 25 ноября. Он уверенно держался против мессеров, но сбить врага никак не удавалось – надёжно прикрывали фашисты друг друга. Но вот лётчик исхитрился, сделал фигуру высшего пилотажа, и один мессер пошёл к земле после меткой очереди. Пошёл даже без дыма, лишь с неприятным свистом. Видимо нашему лётчику удалось убить вражеского.

       Но тут же и МиГу досталась порция вражеского свинца. Самолёт загорелся.

       – Прыгай же, прыгай! – кричал сержант, позабыв о маскировке.

       Теремрин сказал ему:

       – Тихо, тихо! Немцы близко. Видишь выбирается из кабины.

      И действительно крохотная точка отделилась от самолёта и над ней вспыхнул купол парашюта.

      Тут же фашисты закружили возле него и наверняка бы убили лётчика или погасили купал парашюта, если бы не показались ещё два советских МиГа. Теперь мессерам пришлось туговато. Они поспешили выйти из боя, видимо, горючее было на исходе.

      Теремрин назначил группу поиска, приказал найти лётчика.

      – Будьте осторожны! Если фашисты видели бой, попытаются нашего лётчика захватить.

      Батальон Теремрина был в арьергарде. Ему было приказано прикрывать отход стрелкового полка. Полк полковника Рославлева, в свою очередь, прикрывал отход стрелковой дивизии генерала Овчарова.

     Группа ушла, а Теремрин стал рассматривать дорогу, что была впереди. Но как будто бы всё было чисто. Ударные группировки немцев уже прорвались далеко на восток. Здесь можно было встретить тыловые подразделений, ну и, конечно, резервы, которые постоянно передвигались на восток.

      К счастью, с нашим лётчиком всё обошлось. Это был молодой, говорливый и, видимо, по жизни довольно весёлый лейтенант.

      Правда, в эти минуты он был удручён, тем, что сбит, да к тому же не вражеской территории.

      – Мы с другом,бомбёры наши сопровождали, – рассказывал он. – Отогнали мессеров, да и увели их в сторону. Тут дружка подбили. Ну он потянул насколько мог в сторону своих. Дотянул бы. Я же с ними завёл карусель. Одного срезал… Ну а потом оставшиеся навалились на меня. Остальное, как понял, вы видели.

       Теремрин отдал распоряжение на отход к очередному рубежу. Сержант и солдаты пошли к своим подразделениям, а лейтенант остался с ним.

       – Что ж это такое, товарищ капитан? Что ж это делается? – спросил он, предварительно оглядевшись. Немец прёт, силищу собрал. А мы что же? дерёмся один за десятерых! А сколько бомбёров теряем! Мы то ещё на МиГах ничего. Бьём гадов…

       Теремрин только плечами пожал. Что он мог сказать, как ответить – сам многого не понимал.

       Они встали и пошли по лесной дороге. Теремрин периодически поглядывал на карту. То и дело подбегали разведчики, которые отходили последними, докладывали о всех передвижениях гитлеровцев по шоссе.

        – Да уж, силища идёт большая, – сказал наконец Теремрин. – Но ничего – одолеем!

        – Понятно, что одолеем, – убеждённо согласился лётчик. – Да только вот что меня волнует…

       Он снова огляделся, продолжил:

       – В субботу… В ту самую. Двадцать первого числа, – он снова огляделся и продолжил: – Прилетел к нам сам командующий… Павлов. С генералом Копцом, командующим авиацией – тогда ещё округа, не фронта. А аэродром наш в одиннадцати километрах от границы. Ну Павлов и говорит комполка нашему: отправь-ка, кого-нибудь в разведку. Что там у них на ближайшем к нам аэродроме делается?

       – Вы что ж за границу залетали?

       – Так их аэродромы с высоты видать! Как на ладони. Они их подтянули к границе. Так вот слетал наш лётчик. Возвратился и доложил, что там, где было три десятка самолётов, теперь не менее трёхсот. Точно и не сосчитать!

        – И что же Павлов? – уже с нескрываемым интересом спросил Теремрин.

       – А ничего. Сели они с командующим ВВС округа генералом Копцом на самолёт и улетели. А вскоре, в тот же вечер, приказ: снять с истребителей наших пулемёты для ремонта и боеприпасы для профилактики. Вот так-то. Сняли! А вооружали истребители уже под бомбами. Сколько людей и машин напрасно потеряли!

      – Неужто так было? – подивился Теремрин.        

      – Точно так. Сам под бомбами пулемёты на свой ястребок ставил. Сам взлетал под пулями мессеров.

      – Не верится, – сказал Теремрин. – Хотя…

      Он махнул рукой. После того, что видел и слышал сам, после того, что произошло, можно было поверить и в такое – была же какая-то причина того, что случилось 22 июня 1941 года.

      Пойти поговорить об этом с Рославлевым? А зачем? Смысл? Да и не обернулось бы всё против лейтенанта. А тот продолжал рассказывать о той последней мирной субботе:

      – А на соседнем аэродроме, представляете? Ну хоть стой, хоть падай… К ним тоже командующий заглянул. Ну и приказал всех лётчиков отпустить на выходной в посёлок, что километров в двадцати. Танцы там, кино и прочее. Отпустили. Так вот на их аэродром немецкие транспортники с десантом сели. Не с парашютным – нет. Прилетели и сели! И самолёты все захватили и вообще – вся аэродромная команда в плен… Успели, конечно, сбежать, вот и рассказали. О том, что их отпустили отдохнуть за хорошую службу мы ещё вечером узнали – некоторые ещё завидовали. А что – дело молодое. Отчего не потанцевать?!

       – А что с летчиками, что в посёлок уехали? – спросил Теремрин, поражённый услышанным.

       – Того не знаю. Подумать страшно, – ответил лейтенант. – Может, конечно, и успели уйти от фашистов. А может и в плен угодили. В любом случае целый полк обескровили одним махом и без боя. И летунов, подготовленных на МиГи пока маловато, да и самих МиГов. А на «Ишачках» против мессеров – это надо быть таким асом! Трудновато!

      Лейтенант всё ещё не мог отойти от всех тех событий, которые произошло в минувшие дни, да и от того, что был сбит в неравном бою. Он даже ещё не задумывался пока, где находится и что за воинская часть, в которой оказался. Наконец, пришло всё-таки понимание, что он явно не на передовой, если вообще сейчас можно было определить, где она – передовая. Что он пристал к окруженцам, а это означало, что прямо сейчас, немедленно он не сможет отправить на поиски своего полка, который тоже ведь не стоит на месте, а перелетает с одного аэродрома на другой.

       – Так вы из окружения выходите? – спросил он у Теремрина.

       – Выходим, как видишь! Приняли бой на самой границе. Выстояли, отбили все атаки, а немцы справа и слева прорвались.

       – Это вы у излучины оборонялись? – спросил лейтенант.

       – Как раз там и был район обороны моего батальона, – сказал Теремрин. – Там и встретили врага, там и приняли первый бой.

       – Вот как… Помню, помню. Летал над вами. Прикрывал. Даже юнкерсов мы однажды отгоняли. Да, жарко вам было, жарко. У меня ж всё как на ладони сверху-то.

      – Всем жарко. Всем, – вздохнул Теремрин.

      – Так что ж мне теперь делать?

      – С нами идти. Что ж ещё. Других путей к своим нет. А как пробьёмся, так и вернёшься в полк.

      Лейтенант тяжело вздохнул и с тоской посмотрел в небо.

      – Вижу, вижу, что тоскуешь. А что поделать? Сейчас надо думать о том, как к своим выйти! Хоть что там? Ту ведь только утром сегодня от своих, а мы уж не один день без всякой связи. Где сейчас немцы?

      – Минск взяли. Идут на Смоленск.

      – Что Минск? – переспросил Теремрин. – Не расслышал?

      – Минск, говорю, взяли.

      – Как? Когда?

      – Двадцать восьмого июня.

      – На шестой день войны! – ужаснулся Теремрин. – Не может быть… Этого не может быть. Ты не путаешь?

      – Как такое можно спутать? Они уже двадцать пятого к городу подошли. Ну а двадцать восьмого наши оставили город…

      Некоторое время шли молча. Теремрин приходил в себя после такой информации. Потом тихо сказал:

      – Это ж сколько нам топать до своих?!

      – Далеко, – согласился лейтенант, – мы сюда на пределе долетали, когда бомбёров сопровождали. Тем то что. У них дальность повыше нашей. А мы с подвесными баками за ними. Но в основном, конечно, мы свои воска прикрывали, переправы. Командные пункты. Сопровождать чем плохо – особо не подерёшься. Это уж сегодня так получилось. Завертелось, закрутилось… А-а! – он махнул рукой.

     

     

   Глава тридцатая. Служить России

 

       Днём над лесным массивом долго кружил германский разведчик «Рама». Была команда остановиться, замаскироваться, но это можно взвод быстро замаскироваться, ну даже роту, а дивизию? Этакую махину не спрячешь.

       Разведчик улетел, а через десяток минут всё вокруг содрогнулось от взрывов. Авианалёт в лесу… Рёв пикировщиков, свист бомб, шелест осколков по ветвям, срубаемым и летящим в низ, падающие деревья…

        Несколько заходов сделали юнкерсы. Ад продолжался не так уж долго по времени, но казался вечностью.

         Но вот всё стихло. Всё да не всё… Лес наполнился стонами раненых, ржанием лошадей. Послышались отрывистые команды, возгласы: «Санитаров, пришлите санитаров!»

         Рославлев приказал передать комбатам, чтобы доложили о потерях, и в этот момент к нему прискакал связной из штаба дивизии:

         – Товарищ полковник. Командир дивизии ранен. Просил вас прибыть к нему…

         Рославлев вскочил на коня и поскакал по лесной дороге в сторону штаба.

        День догорал, июльский жаркий день. Такой неудачный день для дивизии.

       В палатку, где лежал раненый комдив, Рославлев буквально ворвался, но замер в шаге от входа, словно не решаясь ступить дальше.

        Овчаров поднял на него глаза, кивнул и указал рукой на небольшую походную табуретку:

        – Прибыл. Хорошо, главное быстро.

        – Не те теперь расстояния между полками и штабом дивизии, – сказал Рославлев и участливо спросил: – Как ты?

        Овчаров только рукой махнул. Сказал тихо, но с необыкновенной твёрдостью, несмотря на слабость голоса:

        – Прошу тебя принять дивизию. Верю, что выведешь её к своим!

        Рославлев молча кивнул, дожидаясь того, что ещё скажет комдив. Какие-то резюме были бессмысленны, поскольку Овчаров наверняка знал, что говорил и всё взвесил, всё продумал. Понимал и характер своего ранения и перспективы…

        – Кого оставишь за себя?

        – Капитана Теремрина!

        – Вот как?! Не рано?

        – Во-первых, считаю: не рано! А, во-вторых, что, заметь, не называю главным, больше некого. Один комбат ранен, второй убит. Один Теремрин у меня здоров и деятелен.

        – Ну что же, тебе видней. Пришли его ко мне! Сейчас же, – и тихо проговорил: – Да, жаль, очень жаль.

       Он подумал, как понял Рославлев, о чём-то другом, не о том, что случилось здесь и теперь.

        – Что жаль? – спросил осторожно.

         – Жаль, что Алексей, отец его, и наш с тобой друг, не с нами.

         – Действительно, жаль, – согласился Рославлев.

         – Что же тогда произошло? Что? Ведь он же решился, решился же остаться с Россией, остаться с нами…

         Вероятно оба вспомнили в эту минуту одно и тоже.

 

 

 

         Разгар гражданской войны… Теремрин, Овчаров и Рославлев встретились в ставке Деникина. Теремрину были поручены вопросы разведки, которые зачастую тесно переплетаются с вопросами контрразведки.

       Крепко запомнился Теремрину один допрос, о котором он вечером рассказал своим друзьям.

       Утром привели к нему священника, который упрямо предрекал гибель белого движения. Привели, потому что сочли его заявления большевистской пропагандой.

       Теремрин всегда с почтением и уважением относился к духовенству – не удивительно, ведь он женился на дочери отца Николай, настоятеля храма, расположенного в селе Спасском.

       С этого и начал свой разговор с крамольным священником. Спросил, знавал ли он отца Николая? Выяснилось, что нет, не знавал. Но после заданного вопроса священник к разговору, который Алексей Николаевич не хотел именовать допросом, расположился.

       – Как вас величать?

       – Зови меня, сын мой, отцом Михаилом.

       – Отец Михаил, что вы такое говорили? Белые армии наступают. Деникин уже взял Орёл. Впереди – Тула, а там и до Москвы рукой подать. На Востоке – Колчак. Юденич грозит Петрограду.

       – Никто ничего поделать не может до тех пор, пока не окончится наказание от Бога Русскому народу за грехи; когда же окончится наказание, назначенное от Бога Русскому народу за грехи, тогда Царица Небесная Сама помилует, а что помилует – я знаю!

       – Но, позвольте, отец Михаил, что же, по-вашему, надо смириться и уступить большевикам Россию? Мы должны вытравить эту заразу с корнем.

       – Всё это бесполезно, зря только кровь льётся, ровно ничего не выйдет! Да и дух не тот…

       – Как дух не тот? Год назад мы уже сломили Германию. Если бы не февральская революция, то…

       – Именно… Если бы не февральский переворот. А кто вершил его? Большевики? Нет… Вершили его те, кто сейчас возглавляет белые армии. Разве они хотят поправить то зло, которое содеяли? Они даже не раскаялись в клятвопреступлении, в измене Помазаннику Божьему… Они не веруют, но играют в веру. Все их молитвы лживы, ибо они возводят хулу на Самого Господа.

       – Что вы такое говорите?! – воскликнул Теремрин. – Это большевики хулят Господа, а наши генералы возносят молитвы…

       – Но февральский переворот есть не только хула – февральский переворот есть действо антихристово. Запомни, сын мой – хула на Государя, Помазанника Божьего, есть хула на Самого Господа. Это истина! Она не требует доказательств. О том говорили и не раз святые праведники, предупреждая обуянное гордынею дворянство.

       – Так что же, по-вашему, надо делать?

       – Надо много и много пострадать и глубоко раскаяться всем, ибо только покаяние через страдание спасёт Россию. Святитель Тихон, Патриарх наш, сказал, что умереть нынче немудрено – нынче труднее научиться, как жить! Он проклял участников братоубийственной бойни, ибо не было среди них таких, кто сражался за Царя, за Святую Православную Самодержавную Русь. И белые, свергшие Царя, и красные, свергшие белых, содеяли дело богопротивное, богоборческое. А сражаются они не за Царя!

       – Но ведь были же какие-то причины для революции?

       – Это был заговор отступивших от Бога. В печати много писалось о том, что Царь, де виноват в том-то и том-то – повторять не хочу, дабы хулу не множить. Мол, потому и пришлось генералам нарушить присягу. Но присяга – есть клятвенное обещание перед Крестом и Евангелием, и нарушение её – есть клятвопреступление. Если бы даже действительно выполнение её было, на его взгляд, делом недостойным, то и тогда нарушивший присягу не мог бы считаться совершенно невинным и должен был искать у Церкви разрешение от клятвы. Но клятвопреступники, кто по безволию, а кто и по злому умыслу, поддались клевете и обману. Вам ведомо, сын мой, что временное правительство назначило следственную комиссию по поводу мнимых преступлений Царской Семьи? Так вот комиссия не смогла найти ни единого подтверждения клеветническим наветам. Кому больше дано, с того больше и взыщется, и посему, кто более ответственное занимал место, тот более и виновен в клятвопреступлениях. Если бы высшие военачальники ваши вместо грубых и жестоких требований к Государю отречься от престола выполнили присягу и подавили искусственно утроенный в столице бунт, Россия победила в войне. И мы давно бы уже жили в мире, ибо к весне семнадцатого года Германии истощила все свои силы. Она бы капитулировала. Но ваши генералы совершили страшный грех перед Богом и ужасное государственное преступление. Поверьте, они получат своё – никто из клятвопреступников, принуждавших Государя к отречению, а после отказа его попросту свергших Государя, не доживёт до окончания кровавой бойни. И смерть их будет ужасна, смерть их будет таковой у каждого, каковую кто заслужил.

       – Отец Михаил, но ведь церковь говорит, что всё в воле Божьей.

       – Да, всё вершится по Промыслу Божьему или по Его попущению.

       – Так почему же Бог не дарует победу тем, кто ополчился на власть безбожную? Я вижу преддверие этой победы в успешном наступлении Деникина на Москву.

       – Деникин будет остановлен и воинство его потерпит поражение!

       – Почему же Господь попустит это? Нет, я не верю. Я не хочу верить! – восклицал Теремрин.

       – А с какими лозунгами идёт на Москву белое воинство? – вопросом на вопрос ответил батюшка. – Разве лозунги не те же, что были в феврале семнадцатого, когда многие офицеры, прости меня, Господи, разъезжали по столице с красными флагами и чуть не в обнимку с солдатами и экзальтированными курсистками? Какую власть Деникин хочет посадить в Москве? Тех же бандитов, что и большевики, с одной лишь разницей – белые бандиты принесут на плечах своих иноземное иго Антанты и вынужденно, в благодарность за иноземную помощь, позволят оторвать от Земли Русской лакомые для врага куски. Нет, мало одного освобождения от безбожной власти большевиков. Оно ничего не даст русскому человеку, в душе которого останется страшный яд отпадения от Православия и Самодержавия. Только путём тяжких страданий очистится Русский народ от этого страшного яда – страдания даются на пользу.

       – Не могу этого понять. Как это – страдания на пользу. А им, врагам нашим – большевикам… Почему им нет страданий?

       – Будут, ещё как будут… Но уже не для вразумления. Их грехи слишком тяжки, ибо никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нём пребывающей. И страдания будут тяжки, и смерть страшна – и будет ждать их гиена огненная, как и всех, кто сам вызвался на роль орудия кары Божьей по злобесию своему.

       – А нас что ожидает?

       – Поражение, рассеяние и изгнание… Кто-то поляжет здесь, в родной земле, кто-то найдёт смерть свою на чужбине. А тот, кому судьба подарит через много-много лет возможность вернуться в Россию, не узнает её…

        – Рассеяние и изгнание? И нет иного пути? А скажите, отец Михаил, как относитесь вы к тем офицерам и генералам, что остались служить новой власти?

       – А какая разница, которой власти служить – той безбожной, что бросает белые армии на братоубийственную войну с помощью иноземцев или той, что, по крайней мере, защищает Русскую землю от интервентов, которые сидят на плечах белых армий? И та власть безбожная – и эта. И та против народа Русского – и эта. Большинство генералов-предателей были использованы думскими бандитами, тесно связанными с тёмными силами зла. Здесь важно, другое. Служить нужно Богу, Царю и Отечеству.

       – Но Царя же нет…

       – Стало быть, служить надо Богу и России. А где и как, каждый должен сделать выбор сам. Вы офицер, сын мой. Россия подготовила вас для защиты своих границ. Вот и надо их защищать от тех, кто уже пытался разорвать на куски Россию во время войны Крымской. Думаете, сущность западных агрессоров поменялась? Нет… Они всё те же, и планы у них прежние.

       – Служить России или покинуть её на долгие годы?! – повторил Теремрин.

       – Да, служить России. Ибо, хоть и эта война не окончилась, но ещё и другая будет. Страшная война будет. Немцы снова придут в Россию. Господь попустит, чтоб спасли они её от большевизма – точнее не сами спасли, а спасли приходом своим, дав возможность тем добрым силам, что соберутся в России, победить безбожие. Эти силы окрепнут и прогонят немцев, и Россия восстановит своё могущество…

       – И тогда многие вернутся в Россию?

       – Нет, не тогда… Много ещё испытаний будет. Но когда-то вернутся… А кто-то сложит голову в той, новой страшной войне, которая тоже станет попущением Господним за грехи и дана будет для вразумления. И ведь многие вразумлены будут, и Господь помилует Россию, дарует ей победу над страшным полчищем сатанинским. И Германия своё получит: разделена будет. О том старцы Афонские уже предрекают.

       Тут беседа, как рассказал Теремрин, была прервана неожиданно вошедшим в кабинет его непосредственным начальником. Теремрин поспешил доложить, что батюшку взяли ошибочно, что никаких призывов он не делал, а говорил о некоторых пророчества Афонских старцев, кои призывают к борьбе со злом.

       – Разве может быть церковь за большевиков, уже, как известно, многих священников побивших? Так что, я извиняюсь перед батюшкой…

       Начальник последовал примеру и позволил отпустить отца Михаила. Теремрину очень хотелось продолжить беседу, и он попросил священника о встрече.

       – На всё воля Божья, – сказал отец Михаил и пояснил, где его можно найти.

       Сильно запала тогда в душу Теремрина эта беседа. Долго в тот вечер обсуждали они её с Овчаровым и Рославлевым. Всем было о чём подумать. у каждого в России, оставались и родители, и жены, и дети.

       У Теремрина оставались и отец, и жена, и маленький сынишка. Он с нетерпением ждал того часа, когда передовые части Деникина достигнут берегов Теремры, когда освободят село Спасское. Этот час близился.

       Теремрин просился в передовые части. Он хотел первым войти в родные края. Но его не пускали. В контрразведке тоже необходимы преданные деятельные офицеры. Успешное наступление постепенно отвлекло от мыслей, навеянных священником. Ну почему, собственно, нужно верить этаким странным прорицаниям? Может быть, поэтому он так и не нашёл времени повидаться с отцом Михаилом.

       И вдруг пришло известие о поражении под Орлом.

       «Боже мой, неужели? – с ужасом подумал Теремрин. – Неужели всё случится по предречённому священником?»

       Но красные наступали, и сомнений оставалось всё меньше. Вот когда он решился на отчаянный шаг – попросил, чтобы его направили в глубокий рейд по тылам красных с целью оценки их сил и боевых возможностей. Он спешил, пока белые части ещё не откатились далеко от родных его мест, до которых, казалось, уже рукой подать.

       И ему поручили провести рейд с небольшой разведгруппой по тылам красных и установить их силы. Важно было знать, насколько опасно наступление большевиков. После длительного ночного перехода, когда забрезжил рассвет, Теремрин остановил свою разведгруппу на привал на опушке леса, на расстоянии примерно одного ночного перехода от родных мест. Выставил дозорных и прикорнул на опушке, поручив молоденькому поручику проверять посты и вообще следить за обстановкой. Он не думал, что красные будут рыскать по лесам. Зачем? У них сейчас цели ясные. Вперёд и только вперёд.

       Перед самым выходом на задание Теремрин встретился со своими однокашниками Рославлевым, Овчаровым и недавно появившимся в ставке генерала Деникина Александром Поповым. Попов неожиданно для всех стал убеждать перейти на сторону красных. Причём слова его внушали доверие. И Теремрин, находясь глубоко в тылу красных, размышлял, а не воспользоваться ли предложением Попова. Тот объяснил, к кому обратиться, каким образом сослаться на его рекомендации, даже пароль сообщил. Видно, перед тем, как идти на задание, о котором не сообщил, и о том подумали на той стороне. В ту пору нередко офицеры русской армии принимали решение остаться с Россией и защищать её. Теремрин был на грани решения, потому и отклонился несколько от указанного маршрута и решил заехать в родные места к отцу, чтобы ещё раз посоветоваться с ним.

 

       Отец пережил бурю переворотов. Ещё до войны он построил в селе школу, в которой время от времени учительствовал. После февральского переворота он занялся учительством уже серьёзно, и большевики, захватив власть, его не тронули. Издревле к учителям было уважение на Руси.

        Рославлев и Овчаров проводили своего боевого друга в путь не без тревоги. Как-то там будет? Что там?! Они решение приняли. Нужно было только осуществить задуманное.

        Простились с Тремриным перед его выходом на задание, простились в надежде, что встретятся вновь уже у красных, но больше его не видели и не знали, что с ним, где он.

 

        Овчаров с Рославлевым тогда так и не дождались своего друга и однокашника Алексея Теремрина. Их срочно направили на передовую, а там, действуя по инструкции Александра Попова, они перешли на сторону красных и уже вскоре командовали подразделениями.

        Что случилось с Теремриным, им было неизвестно. И вот в дивизию прибыл сын их друга кадетского отрочества, юнкерской юности и офицерской молодости. Они вместе прошли кадетский корпус и юнкерское училище, вместе начинали службу. Затем судьба сводила и разводила их, чтобы вновь свети в ставке Деникина.

        А потом служба в Красной Армии. Они были награждены орденами Красного Знамени. Гражданскую Овчаров закончил командиром полка, Рославлев – комбатом. Правда, в послевоенное время продвижение спорым не было. Всё же бывшие офицеры. Хоть и придраться не к чему, а настороженность оставалась. Скорее она была вызвана настороженностью ближайшего начальства перед более высоким. Мало ли, выдвинешь, а там спросят, почему. Так вот и получилось, что ко второй половине тридцатых один – Овчаров – стал командиром стрелковой дивизии и даже получил генеральское звание, вскоре после того как их ввели, а второй – Рославлев – командиром стрелкового полка.

Фронтовые судьбы

 

        Бывает же так. Прошли горнила германской – ни царапины, побывали в переделках гражданской – тоже. А тут, уже в первый месяц ранение Овчарова, и равнение очень опасное, по существу, хоть и не хотелось этого признавать, смертельное. Вот так – за один месяц сначала жена и маленький сынишка, а теперь и он сам.

        Конечно, все воспоминания о последней встрече с Теремриным, промчались в какие-то мгновения, конечно, и размышления все промелькнули столь же стремительно, поскольку уж думано передумано было столько, что уж о чём-то новом подумать сложно.

        Они просто немного помолчали. А потом вошла девушка в белом халате. Это была дочь Овчарова, и Рославлев понял, что время его истекло. Он склонился и коснулся щекой щеки друга:

        – Ну, держись!

        Наедине они всегда, всю жизнь, независимо от должностей и званий, говорили друг другу «ты», и это не только потому, что так принято у кадет, ведь кадет кадету друг и брат, они просто не могли говорить иначе. Но перед строем или на совещании, словом, перед подчинёнными, Рославлев всегда держался исключительно корректно, никоем образом, не демонстрируя свою дружбу с командиром, а Овчаров всегда старался быть по отношению к нему предельно тактичным.

        Полки дивизии выходили из окружения каждый своим маршрутом. Генерал Овчаров умело организовывал взаимодействие, и дивизия оставалась боеспособным соединением, несмотря на значительные потери.

       И вот этим жарким июльским утром совершенно неожиданно появились вражеские самолёты. Они и прежде периодические беспокоили, но не так чтобы часто, видимо, немцам было не до того. Напряжение всех сил и средств было неимоверным. Они рвались на восток, но все их графики летели к чёрту, поскольку сопротивление частей и соединений Красной Армии всё нарастало.

        Им было не до того, чтобы вычищать окруженцев. Они занимались ими разве что в те моменты, когда окруженцы готовились делать решительный рывок, чтобы выйти к своим. То есть, когда достигали наконец непосредственной близости к переднему краю, который, где был, а где и не успевал обозначиться.

        Сначала пролетел разведчик, «рама». Видели его в небе и прежде не раз. Но тут… Тут вдруг услышали грохот канонады уже довольно близко, а следом налёт.

         Овчаров тогда ещё подумал: «Вот, наконец-то почти дошли. Иначе бы вряд ли бросили столько самолётов».

         Наверное, это было последнее, что он успел подумать перед тем, как его ослепила вспышка и наступила темнота. Он пришёл в себя палатке медсанбата и первой, кого увидел, была его дочь Людмила, перепуганная, со слезами на глазах.

         Он был в забытьи, видимо, совсем недолго, потому что его даже не успели осмотреть, а только наскоро перевязали раны, чтобы остановить кровь.

          Вбежал ведущий хирург медсанбата, с вопросом:

          – Что, что с генералом?

          Людмила украдкой приложила палец к губам, мол, пришёл в себя.

          Овчаров заметил:

          – Только вот это не надо… Не надо скрывать. Я первым должен знать, что и как, ведь на мне – дивизия, на мне – все вы…

          – Сейчас, сейчас, – говорил хирург, а генерал не спускал с него цепкого взгляда, а потому не мог не понять, по мимике, по движению руки, по глазам – дело плохо. Да ведь и Людмила не зря прижимала палец к губам. Наверное, ещё прежде всё поняла.

         – Сейчас, сейчас всё сделаем. Сейчас… вот только операционную палатку восстановим…

         Генерал остановил его жестом:

         – Стойте! Сколько у меня есть? Час, полчаса, минуты? – и не добившись ответа, приказал: – Немедленно ко мне полковника Рославлева! Немедленно.

        То, сколько стремительно бросились выполнять этот приказ, свидетельствовало, что времени мало. Но ведь и определить точно практически невозможно.

        Он чувствовал осколок, который впился в грудь слишком близко к сердцу. Он не знал тонкостей, но слышал, что бывает, что пока не тронешь эту убийственную гадость, человек живёт. Быть может, в стационаре и можно было рискнуть, но здесь, в лесу, в только что восстанавливаемой операционной палатке?

         – Бессмысленные попытки не нужны! Я запрещаю их! Займитесь другими ранеными…

         В этот момент доложили о том, что капитан Теремрин прибыл по вызову и ждёт возле палатки.

 

        Николай Теремрин, получив приказ явиться к комдиву, был крайне удивлён. Уже по пути посыльный рассказал ему о тяжёлом ранении генерала, чем удивил ещё больше. Возле большой палатки медсанбата, он увидел девушку. Посыльный шепнул, что это дочь комдива Людмила.

       Он слышал, что у Овчарова красавица дочь, но даже представить себе не мог, насколько она красива.

       Теремрин уже знал о трагедии, произошедшей в первые часы войны. И вот теперь новая беда свалилась на голову девушки – она свалилась на всю дивизию, но на дочь с особой силой. Он подошёл к девушке и тихо, участливо сказал:

        – Не надо, не плачьте. Всё образуется. Врачи спасут вашего отца.

        – Я ведь учусь в медицинском. Я ведь почти врач и всё понимаю, – всхлипнув, проговорила она.

        – Такой сильный человек не может покинуть нас, – сказал Теремрин. – Он нужен нам, нужен дивизии.

        – Спасибо, что вы так говорите, – ответила девушка.

        В этот момент из палатки вышел полковник Рославлев. Он внимательно посмотрел на Теремрина и сказал:

       – Командир дивизии ждёт вас.

       Теремрин вошёл в палатку. Комдив лежал на раскладных медсанбатовских нарах, укрытый шинелью, хотя день был жарким. Он выслушал доклад и тихо молвил:

       – Присядь рядом, Николаша.

       Само обращение вызвало удивление. Прежде и командир дивизии, и командир полка называли его, как и всех остальных подчинённых, только на «вы». Теремрин присел на складной стул. Комдив слегка приподнялся на локтях и заговорил тихим, слабеющим голосом:

       – Часы мои сочтены, – и тут же жестом остановил, попытавшегося возразить Теремрина. – Я всё знаю. Ранение в живот – серьёзное ранение. Да и в грудь тоже осколок впился… Спасти меня могли бы теперь только в госпитале, да и то с трудом. Я позвал тебя, чтобы сказать очень важное. Сказать то, что собирался сказать, когда-то позднее. Речь пойдёт о твоём отце, Русском офицере Алексее Николаевиче Теремрине.

      Он сделал паузу, чтобы передохнуть – говорить ему становилось всё труднее.

      – Ты действительно ничего не знаешь об отце? – спросил и тут же прибавил: – Не отвечай, не нужно. Какое это теперь имеет значение. Вряд ли ты знаешь то, что услышишь сейчас от меня.

      – Отец погиб.

      – Значит, всё-таки погиб, – молвил комдив. – Ну что ж, тогда мне до встречи с ним там, – он указал на небо, – осталось совсем не долго. Кстати, когда он погиб?

      – Ещё в Первую мировую.

      – Тебе это точно известно?

      – Говорили, – неопределённо ответил Теремрин.

      – Мало ли что говорят… С отцом твоим мне довелось встречаться в годы гражданской войны. Так получилось, что мы, выпускники Воронежского кадетского корпуса, дружившие ещё в кадетстве своём, встретились совершенно случайно вскоре после неудачного похода Деникина на Москву. Собрались я и твой нынешний командир полковник Рославлев, который тогда был штабс-капитаном, затем к нам присоединились твой отец, кажется тогда уже подполковник, и ещё два наших однокашника, которые оказались в Екатеринодаре. А собрал нас Саша Попов. Он прибыл в город с какой-то неведомой нам миссией. У него даже фамилия была другая – но это, впрочем, к делу не относится, – почему-то с некоторой поспешностью прибавил Овчаров.

      – А что там делал мой отец?

      – Служил в армии Деникина.

      Овчаров снова сделал короткую паузу.

      Теремрин сидел ни жив, ни мёртв. Да, действительно, ни о чём из того, что поведал сейчас командир дивизии, он даже не слышал.

      – Попов собрал нас на квартире, где остановился. Вспомнили свои кадетские годы, заговорили о перспективах белого движения. Они были не слишком радужными. И вдруг Попов сказал прямо, что предлагает нам всем перейти на сторону Красной Армии и обещает всемерную поддержку. Не знаю, как мои товарищи, но я, признаться, опешил. А он, между тем, изобличил цели белого движения, поднявшего оружие вовсе не за Царя, как о том частенько говорилось, а за правительство, которое собирается посадить в России на своих штыках Антанта. Он владел убийственными фактами, хорошо разбирался в обстановке, говорил убедительно, и вскоре мы серьёзно задумались над тем, кому служим. Не буду вдаваться в подробности. Скажу одно: убедил он нас. Мы решили все втроём покинуть белую армию и остаться с Россией. И вдруг, когда уже всё было готово к переходу, твоего отца отправили на боевое задание. Вскоре и нас направили в передовые части. Больше мы его не видели.

        Слышал я краем уха, что его отец, а твой дедушка, старый боевой генерал, всю жизнь служивший России и отличившийся во многих походах и сражениях, убит красными карателями. Может быть твой отец не захотел перейти на сторону тех, кто убивает героев – защитников Отечества, ничем себя не запятнавших и не являвшихся эксплуататорами.

      Что ж, понять можно. Между ним и революцией лежала кровь отца.

      Удалось узнать у разведчиков имя убийцы. Комиссар Вавъесер.

     Комдив замолчал. Молчал и Теремрин, не зная, что сказать. Теперь он уже точно знал, что отец его воевал на стороне белых. А там уж, как судьба сложилась: либо голову сложил, либо оказался на чужбине.

       – Я не стал бы тебе говорить обо всём этом сейчас. Возможно, рассказал бы позже, когда пришло бы время. Но времени не осталось у меня самого, прибавил к сказанному комдив и откинулся на подушку.

        Теремрин приподнялся, чтобы позвать врача, но Овчаров потребовал, хоть и слабым, но не лишённым властности голосом:

       – Не спеши. Я тебе ещё не всё сказал. У меня к тебе большая просьба.

       – Слушаю вас, – молвил Теремрин.

       – Со мною здесь моя дочь, Людмила. Ну, а о горе моём, ты уже, наверное, слышал.

       – Так точно.

       – Остались у меня только Людмила и сын мой старший, который сейчас кремлёвский курсант. На второй курс перешёл. Хотел я Людмилу к бабушке в Москву отправить, да вот видишь, какая незадача. Прошу тебя, пригляди за ней. Ты ж не чужой мне человек, ты сын моего друга кадета, а кадет кадету друг и брат. Хотел попросить Рославлева, но он принимает дивизию. И так забот будет полон рот. Потому прошу тебя.

      – Обещаю, обещаю, что уберегу её от бед. А как выйдем к своим…

      – Отправь её в Москву, к бабушке.

      – Обещаю, – повторил Теремрин.

      – И вот ещё что… Только тебе могу сказать и только тебя попросить… Тут мне доложили разведчики… Нашли они разорённую стоянку медсанбата стрелковой дивизии. Из тех, что были внезапно атакованы и разбиты. Так вот. О том, что увидели разведчики, рассказывать страшно. Да, всех медсанбатов немцы перебили, но что они сделали с медсёстрами и санитарками, то есть с девушками… Нет, не могу даже говорить…

       – Я слышал о том. Звери…

       – Звери? Нет, звери не так жестоки. Голодны волки, могут и напасть, и съесть. А эти просто так, без надобности. Мало того, что насиловали, они ещё и надругались… Словом, как подумаю… Ты знаешь о чём… Уж если где-то окружат, отрежут… Живой им Людмилу не отдавай!

       – Я и сам не сдамся, и Людмилу не сдам. Обещаю, что выведу её к нашим!

      – Вот теперь я могу умереть спокойно, – молвил генерал и попросил: – Позови её, пожалуйста.

      Когда Людмила подошла к отцу, тот тихо проговорил:

      – Доченька, это Николаша Теремрин, сын моего друга и брата по кадетскому корпусу. Вручаю ему твою судьбу.

      Комдив попытался приподняться, и дочь потянулась к нему. Потянулся и Теремрин вслед за ней, чтобы помочь генералу, который судорожно схватился за руку дочери, но в следующую минуту откинулся назад и как-то странно вытянулся. Рука Людмилы, выпущенная им, оказалась в руке Теремрина, словно Овчаров соединил их перед уходом своим в мир иной.

      Людмила заплакала, причём заплакала как-то очень тихо. Видно, горе, обрушившееся на неё, не имело сил кричать громко. Недаром говорят, что только малая беда кричит – большая безмолвна.

       Похоронили генерала в том же лесу, обозначив на карте место захоронения. Никто тогда не знал, когда удастся снова прийти к этой могиле. Но верили все, что такое время наступит. Когда отошли от могилы, Рославлев сказал Теремрину:

       – Принимайте полк. Вы знаете, что мой заместитель так и не успел вернуться из отпуска, и наверняка, уже получил новое назначение. Начальник штаба погиб. Я смогу помочь советом.

       – Есть принять полк, – ответил Теремрин.

       Собственно, в полку к тому времени осталось людей не более, чем положено по штату для батальона. Но пока цело Боевое Знамя, полк жив!

        На всю жизнь запала в душу Николая Теремрина беседа с генералом. Запали и слова о крайней, даже не звериной – звери гораздо милосерднее – жестокости немцев. Он старался как можно больше быть рядом с Людмилой, старался хоть как-то утешить в её страшном горе – в течении буквально двух недель она потеряла мать, маленького братишку, и вот теперь отца…

        Не выходило из головы и напоминание генерала о том, как страшно оказаться в руках лютого врага, особенно девушкам. Он даже представить не мог, что делали эти двуногие европейские выродки, если в руки им попадали женщины в военной форме.

        И вспомнился последний отпуск, вспомнилось, как мать однажды заговорила с ним о том, что ждёт страну и весь русский народ, если эти европейские нелюди, одетые в военную форму, ступят на Землю Русскую. Вот тогда-то и достала из второго ряда книг в книжном шкафу томик Бунина.

         13 июля. Кремль

 

       13 июля 1941 года на стол дивизионного комиссара Михеева лёг рапорт начальника 3-го отдела 10-й армии. Полковой комиссар Лось докладывал о поведении в окружении Маршала Советского Союза Кулика, ещё 23 июня направленного в Белосток для руководства действиями 3-й и 10-й армий при проведении контрудара. Во время выполнения этой задачи он попал в окружение вместе со штабом 10-й армии.

       И вот, когда стало ясно, что вражеской кольцо замкнулось, Кулик, по мнению, полкового комиссара, проявил трусость и малодушие. В рапорте говорилось:

       «… Непонятно поведение Зам. Наркома Обороны маршала Кулик. Он приказал всем снять знаки различия, выбросить документы, затем переодеться в крестьянскую одежду, и сам переоделся в крестьянскую одежду. Сам он никаких документов с собой не имел, не знаю, взял ли он их с собой из Москвы. Предлагал бросить оружие, а мне лично ордена и документы, однако кроме его адъютанта, майора по званию, фамилию забыл, никто документов и оружия не бросил. Мотивировал он это тем, что, если попадёмся к противнику, он примет нас за крестьян и отпустит.

        Перед самым переходом фронта т. Кулик ехал на крестьянской подводе по той самой дороге, по которой двигались немецкие танки, … и только счастливая случайность спасла нас от встречи с немцами. Маршал т. КУЛИК говорил, что хорошо умеет плавать, однако переплывать реку не стал, а ждал, пока сколотят плот».

         Михеев уже знал, что Кулик находился в окружении две недели, что уже даже прошли слухи, что он сдался немцам. Но, судя по рапорту полкового комиссара Лося, он был постоянно на виду.

       Кому докладывать? Контрразведка по-прежнему было подчинена наркомату обороны, и он сам подчинён наркому и начальнику Генерального штаба. Пришлось всё-таки докладывать Маршалу Советского Союза Тимошенко, хотя, конечно, дело маршалов – прерогатива Сталина. но через голову не прыгнешь.

       Возможно, именно такое положение способствовало тому, что Кулику всё сошло с рук, правда, сошло весьма и весьма относительно, хотя Михеев, пользуясь отсутствием Тимошенко, всё ещё находившегося на фронте, передал документы Маленкову с выводом: «Считаю необходимым Кулика арестовать…»

        Благодаря заступничеству Тимошенко, Кулику было поручено возглавить созданную при наркоме обороны специальную группу по формированию новых стрелковых, танковых и артиллерийских частей, которая вскоре – с 28 июля – была преобразована в Главное управление формирования и комплектования войск.

        Наконец, 17 июля 1941 года на базе 3-го Управления НКО СССР и 3-го отдела НКВД СССР были созданы Управление особых отделов, особые отделы фронтов и армий, которые вновь перешли в подчинение НКВД СССР.

Уже в первые дни войны Сталин понял, что передача военной контрразведки в подчинение в первую очередь наркомату обороны – к флоту особых претензий не было – большая и серьёзная ошибка. Многие недостатки в армии укрылись от глаз руководства страной.

 

         Тогда же Михеев был вызван к Сталину.

         Сталин сразу заговорил о трагедии Западного фронта, расспросил о некоторых подробностях, поскольку Михеев, безусловно, знал благодаря своей работе там в первой половине июля, очень много такого, что не могло попасть в доклады ввиду огромного объёма информации.

        – Как вы считаете, товарищ Михеев, переподчинение контрразведки наркомату обороны сыграло отрицательную роль в том, что произошло на Западном фронте?

        – Там много причин, товарищ Сталин, – уклончиво ответил Михеев.

        – И всё же? Я говорю лишь о некоторой, определённой роли…

        – Да, товарищ Сталин, – согласился Михеев. – Значительное количество информации, направляемое в наркомат, там и оставалось, не попадая к высшему руководству страной. Ведь органы контрразведки, не будь подчинены они окружному командованию и наркомату обороны, могли бы довести до высшего руководства страной, до вас, товарищ Сталин, о том, что, к примеру, в Западном Особом военном округе и в Киевском особом военном округе требования директивы от восемнадцатого июня не выполняются.

         – Вы упомянули Киевский Особый военный округ наряду с Западным… Как вы считаете, в чём причина того, что там подобной катастрофы не было?

         – Думаю, что многие командиры дивизий, корпусов, каким-то образом, может, от соседей – из Одесского военного округа – или от пограничников, которые уже двадцатого июня были в полной боевой готовности, узнали о том, что война начнётся двадцать второго июня и на свой страх и риск приняли какие-то меры. К сожалению, орган контрразведки, подчинённые командованию этих округов, требующему не поддаваться на провокации, слишком серьёзно следили за этим и часто понапрасну обвиняли командиров в паникёрстве…

         – Вы полагаете, что на Юго-Западном фронте не вскрыт до конца нарыв, как вскрыт он на Западном фронте?

         – Да, я так полагаю и, если доверите, я готов выехать на Юго-Западный фронт. Боюсь, что некоторые сотрудники органов контрразведки, встали на короткую ногу с армейским командование за то время, пока подчинялись этому командованию и зависели от него в своей службе.

        – Так и решим, товарищ Михеев. Мы назначаем вас начальником Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта…

        – Благодарю вас за доверие, – товарищ Сталин.

        – Что же здесь благодарить, если это, в какой-то мере даже понижение в должности. Вы же возглавляли Управление всеми третьими отделами, – сказал Сталин, пытливо глядя на Михеева.

        – Сейчас самое важное направление, как вы точно определили, Юго-Западный фронт.

        – Это не я определил, это сама обстановка определила, – сказал Сталин и перешёл к постановке задачи. – Нам важно знать, какова истинная обстановка на Юго-Западном фронте, какова воля к сопротивлению агрессии, каково настроение командного состава фронта. Нет ли элементов паникёрства и трусости, которые, увы, не редкими оказались на Западном фронте? Чем дышит сам Кирпонос? Нам надо вовремя разглядеть катастрофу, если она возможна и предотвратить её. Теперь вы подчинены непосредственно Берии, и ваши доклады будут поступать все без исключения.

        Сталин пока умолчал о том, что уже через два дня взвалит на своим плечи ещё один груз, ещё одну ответственную задачу – 19 июля 1941 года указом Президиума Верховного Совета СССР он будет назначен наркомом обороны.

       – Еще раз посмотрите на месте на ход и исход танкового сражения в конце июня, – неожиданно сказал Сталин. – Я долго не мог добиться от наркомата обороны, какой ценой далась незначительная задержка в продвижении немецких танковых клиньев. В наркомате обороны размеры потерь попытались скрыть. Постарайтесь выяснить не только наши потери, но и немецкие.

       – Эта работа уже поделана, товарищ Сталин, – доложил Михеев. – У Жукова и Кирпоноса было три тысячи сто двадцать восемь танков. У Клейста, как сообщил наш агент в штабе танковой группы, семьсот двадцать восемь танков и семьдесят одно штурмовое орудие.

        – Четырёхкратное превосходство, – проговорил Сталин. – С таким превосходством действительно можно малой кровью и на чужой территории, как не уставал заявлять нам Тимошенко. И каковы итоги?

         – Большие потери, товарищ Сталин, очень большие – тихо сказал Михеев. – На тридцатое июня наши потери – два тысячи шестьсот сорок восемь танков.

         Сталин примерно знал, что потери велики. Но в наркомате обороны постоянно придумывали проволочки и обещали что-то подсчитать точнее и прочее.

        – В минувшие годы, теперь уже предвоенные, вся страна, с полным напряжением сил производила до трёх тысяч танков в год. И вот то, что сделано за год утрачено меньше чем за неделю, – он вздохнул и задал вопрос о немецких потерях, которые выяснить получила задание наша разведка. – Ну так что у немцев. Хорошо потрепали Клейста?

       – Клейст потерял двести шестьдесят машин.

       – А не выдумывает ли? Немцы мастера лжи.

       – Если б лгали, то не так разительно. Ну сказали бы под тысячу, что б было один к трём. А здесь один к десяти!..

       – Я поручил установить относительно предательства. Явных признаков нет, но…

       – Что «но»? – спросил Сталин, пристально взглянув в глаза Михееву.

       – Командиры корпусов жаловались на то, что двадцать второго июня, вскрыв секретные пакеты с боевыми задачами, были удивлены, что их корпусам указаны странные, часто пересекающиеся между собой маршруты. Многокилометровые маршруты. Вот здесь есть некоторые странности. Похоже на вредительство. Я выяснил и на Западном фронте, что такое было и там.

       Сталин уже знал, что в Генеральном штабе засел крот. Достаточно одного факты – едва началась передислокация 16-й армии в обстановке чрезвычайной секретности, как из Германии пришла нота, в которой было точно указано всё вплоть до конечной точки маршрута.

         Жуков, занимаясь поиском виновных, уже несколько раз предлагал срочно провести тотальную чистку, в первую очередь в Генштабе, а затем и войсках. Но Сталин понимал, что это предложение в сложившейся обстановке более чем неразумно и даже вредно. Опыт уже показал, что в действительности получается, что лес рубят, щепки летят, причём щепками то зачастую являются талантливые, грамотные, преданные делу партии люди. Вон Рокоссовский! Как воюет! И в этом неудачном танковом сражении сумел действовать с минимальными потерями в корпусе.

        Проводя чистку теперь, можно просто озлобить командный состав, особенно когда будет невооружённым глазом видно, что берут кого-то ошибочно. Нет, обстановка требует точечных действий. Причём надо стараться не спешить с наказание тех, кого ещё можно поставить на путь истинный, а заставить их работать на Советский Союз, ведь всех не заменишь – заменять не на кого. Надо умело использовать различные рычаги, чтобы колеблющиеся и едва не примкнувшие к заговорщикам, отошли от них и предпочли воевать честно и добросовестно. Иного в тот тяжёлый июль было не дано.

 

        – Ну что же, товарищ Михеев, – сказал Сталин как бы подводя итог разговору. – Задача перед вами стоит важная и ответственная. Архисложная, как любил говорить Ленин, задача. Желаю успеха.

        Когда Михеев покинул кабинет, Сталин подошёл к окну и долго думал над тем, что же произошло, почему военные столь высокого ранга, какими были Павлов и Кирпонос, поступают столь странно. Странно с точки зрения классовой борьбы, с точки зрения революции.

        Ведь именно для таких как они делалась революция. Кирпонос выходец из бедной крестьянской семьи. Что ожидало его, если бы не революция. Учился сначала в церковно-приходской год, затем в земской школе – три и всё. Денег на дальнейшее образования не было. Уже пятнадцатилетним участвовал в волнениях крестьян. Ну там понятно. 1907 год. Первая русская революция. Даже арестован был ненадолго. Потом работал лесником. Потом война. Воевал ротным фельдшером на Румынском фронте. Вот и всё. Потолок. Большего он достичь не мог. А вот когда грянула революция. его избрали председателя солдатского совета корпуса. В феврале 1918 года вступил в ряды РСДРП(б). В августе вступил в Красную Армию, и в сентябре уже командовал ротой, а с декабря батальоном 1-й Советской Украинской стрелковой дивизии под командованием Н. А. Щорса. И дело пошло. Вон куда вырос! С января 1941 года командовал мощнейшим Киевским Особым военным округом. Биография без сучка без задоринки. Участник войны с Финляндией. Отличился там, стал Героем Советского Союза! Но отчего же скрыл директиву от 18 июня о приведении войск в боевую готовность? Почему в округе, так же, как и в Западном Особом, не была рассредоточена авиация, почему в канун войны слили горючие из бензобаков самолётов и занялись просушкой этих баков? Это же всё и многое другое не может быть случайностью, не может быть каким-то совпадением. Неужели на чём-то поймали его заговорщики и привлекли в свои сети?

       На этот вопрос трудно было найти ответ. Тот же танковый погром в конце июня уже объяснили объективными причинами, уже завуалировали вину тех, кто руководил сражением. Да ведь и руководил не столько он, сколько Жуков.

        Кирпонос – загадка. Павлов удивлял ещё больше – ведь тоже из крестьян. Правда образование малость повыше – 4 класса церковно-приходской школы, два класса сельского училища и 4 класса гимназии. На фронт Первой мировой войны пошёл добровольцем, дослужился до старшего унтер-офицера. А вот июне 1916 года оказался в немецком плену. И Пробыл там почти два с половиной года. в январе 1919 года вернулся на родину и работал в отделе социального обеспечения и охраны труда Кологривского уездного комитета труда. Затем продбатальон, продотряд и служба в Красной Армии. Стремительный рост. Звание Героя Советского Союза за Испанию. В чём же дело? Почему ему казалось, что при немцах будет лучше. Так ведь они решили с Мерецковым. Все эти материалы уже было обобщены и находились в деле.

       Сколько таких вот генералов в армии? На первый взгляд свои, а копнёшь и неизвестно, что проявится.

       Сталин уже знал, что и Павлов, и Кирпонос не передали в войска директиву от 18 июня, что и привело к тяжёлым последствиям.

Доставить продовольствие на острие шпаги

 

      Полковник Рославлев срочно вызвал к себе на походный командный пункт капитана Теремрина.

      На лесной поляне Теремрин увидел Рославлева, нескольких штабных работников и сержанта с окровавленной повязкой на голове.

       Рославлев жестом остановил доклад Теремрина о прибытии и сказал с хитринкой:

       – Однажды генерал-фельдмаршал Румянцев вызвал к себе генерал-майора Потёмкина и сказал ему: «Прошу вас, генерал, доставить нам продовольствием на острие своей шпаги!»

       Теремрин с недоумением посмотрел на Рославлева.

       – Было это незадолго до знаменитого Кагульского сражения. Кстати, я выразился неточно – Румянце тогда был генерал-аншефом. Чувствуете, капитан, к чему я клоню?

       Рославле был в хорошем настроении, что большая редкость в те тяжелейшие дни.

       – Не-ет, – протянул Теремрин и тут же поправился, сказав более чётко, как это и положено по уставу: – Никак нет!

       – Ну да я не Румянцев, а ты, – он вдруг перешёл на «ты» и Теремрин понял, что будет ответственное задание – ты не Потёмкин. И не Кагул перед нами, а небольшой населённый пункт, возле которого, представь, наши, советские продовольственные склады. Военные склады, которые ни вывезти, ни уничтожить не успели. Понял?

        – Так точно! – воскликнул Теремрин: – Захватить склады и обеспечить продовольствием дивизию.

        – Верно! Доставить нам продовольствием на штыке трёхлинейки! – снова улыбнулся Рославлев. – Вот, сержант разведчик всё подробно

расскажет.

       Сержант кратко поведал:

       – Захватили мы обоз фрицев, ну и взяли в плен сопровождавших его. Они разговорились. Склады не вывозят никуда. Их используют для снабжения войск.

       – Понял. Разрешите выполнять…

       – Подожди, не спеши, – уже серьёзнее сказал Рославлев. – Ты ж у нас на Хасане в разведке служил?

       – Так точно. Разведротой командовал.

       – Ну так вот, в разведбате дивизии командиров не осталось. Сегодня последнего ротного, что был уже за комбата тяжело ранило. Полк, которым временно командовал, передаёшь в подчинение командиру полка подполковнику Антонову. Придётся слить полки, а то оба уже по численности к батальону приблизились.

        – А как же Боевое Знамя? Мы ведь его не утратили!

        – Временно, временно сольём, а как к своим выйдем, переформируют полки, восстановят и дивизию тоже. Ну а тебе командовать разведчиками. Справишься?

        – Так точно, товарищ полковник.

        – Возьмёшь для усиления одну стрелковую роту из нашего полка – Рославлев напомнил, что ведь и сам числится командиром полка, которым временно командовал Теремрин. – Ну и вперёд! И ещё одно задание. Это на будущее, когда доставишь продовольствие. Сдаётся мне, что где-то поблизости и склады боеприпасов размещены. Окружные. Судя по всему, немцы склады не уничтожают, а пользуются ими. Что им там нужно из боеприпасов не знаю, но не думаю, что уничтожили, раз уж захватили эту территорию.

         – Задачу понял. Разрешите выполнять?

         – Вот теперь не разрешаю – теперь приказываю доставить нам продовольствием. Вот стемнеет и действуйте. Впереди ещё марш, хоть судя по всему и не очень долгий и самое главное, самое сложное – прорыв к своим.

         Теремрин уже пошёл к своему коню, но вернулся и тихо спросил:

         – А Людмилу можно пока к вам прислать?

         – Да, да, конечно. Побудет при штабе…

        

         День клонился к вечеру. Теремрин быстро отдал распоряжения по передаче командования полком. Пора было отправляться разведбат.

         По дороге он решил проводить Людмилу к Рославлеву. Дорога недолгая. Да и ему надо было торопиться, ведь ещё предстояло познакомиться с разведчиками, а разведчики народ особый. Это он знал по опыту.

       Шли по тропинке к штабу дивизии, которая остановилась в лесном массиве на дневной отдых, тщательно замаскировав всё, что можно было замаскировать. Позади, на некотором удалении вёл под уздцы ординарец Теремрина.

        – Опасное задание? – тихо спросила Людмила.

        – Теперь всё опасное. И это не опаснее других.

        – Я буду ждать. Очень буду ждать. Берегите себя, Николай, – мягко попросила она.

        – Конечно. Я же ещё не выполнил наказ вашего папы, не доставил вас в Москву.

        – Причём здесь наказ. Просто берегите себя! Я очень прошу вас.

        Они обменялись взглядами и поняли, что хочет сказать – он ей, она ему.

        Они были рядом всего несколько дней, но на войне эти несколько дней равнялись месяцам, может даже году. С той минуты, как похоронили генерала Овчарова, Людмила почувствовала в Николай Теремрине единственного близкого ей человека, ведь он сын друга и однокашника отца. Конечно, Рославлева она знала давно, но сейчас Рославлев был слишком занят, чтобы уделить ей какое-то внимание.

        Ему хотелось сказать ей что-то такое особенное, пока и неведомое ему, ибо он ничего таково вот никому и не говорил. Сказать о любви? А что такое любовь? Его неудержимо влекло к ней, но он не знал, как сказать об этом.

        Конечно, он уже был совсем не юноша. Но как-то так пролетели сумбурно годы. Школа ВЦИК, затем служба в войсках и бои на озере Хасан. Потом академия. Конечно, какие-то встречи были – не без этого, но не оставили они следа в сердце. И вот вдруг… С ним происходило такое, чего он раньше не испытывал.

 

        Проводив Людмилу на походный КП дивизии, отправился в батальон. Встретили угрюмо, стояли в строю насупившись. Конечно, орден Красного Знамени внушал доверие.

        С чего начать? Что сказать?

        – Ну вот и снова я в разведки, среди отважных, необыкновенных ребят, – начал он.

        – Снова, а когда раньше? – спросил кто-то из строя.

        – В боях на озере Хасан.

        – С япошками, значит.

        – Ну япошки разведчики не слабые. Пришлось очень постараться, чтоб их переиграть. Но об этом после… Сейчас у нас боевая задача! Прежде хочу выразить сочувствием вам. Знаю, что батальон потерял немало отличных командиров, отважных командиров… Но, на то и война. А сегодня от нас зависит, сможет ли дивизия двигаться дальше. В некоторых подразделениях бойцы по нескольку дней не ели… На воде да на подножном корму. Хорошо ещё, что лето. Сегодня в ночь идём на наши склады. Вынесем столько продовольствия, сколько можем. Подводы нам не взять – дорога не позволяет. Так что всё на себе. Готовы?

         – Готовы, – прозвучало в ответ.

         – В помощь выделена стрелковая рота. На них – основная нагрузка. А наша задача обеспечить операцию! Товарищи сержанты, прошу собраться на этой полянке. Всем остальным готовиться к выходу…

        

         Операция прошла успешно. Быстро сняли часовых, захватили караульное помещение – всё удалось сделать без шума. Была надежда, что ночью немцы на склады за продовольствием не поедут. Они всё ещё – во всяком случае, тыловые подразделения – воевали по распорядку дня.

         Конечно, хорошо бы подводы нагрузить, но тогда надо пользоваться проезжими дорогами. А обоз всегда более уязвим.

         В ту ночь дивизия осталась на месте. Дали отдохнуть перед очередным броском. Линия фронта, точнее линия соприкосновения уже давала о себе знать не только грохотом орудий, но и трескотнёй стрелкового оружия.

         Место разведбата – близ походного командного пункта и штаба. Когда операцию закончили и передали снабженцам продукты, Теремрин дал батальону отдых и отправился на доклад к полковнику Рославлеву.

         Выслушав, Рославле поблагодарил и тихонько сказал:

         – Ну ступай, ступай. Ждёт!

         Теремрин только успел отойти от командного пункта, как скорее почувствовал, чем увидел в предрассветной пелене метнувшуюся навстречу тень.

         – Вернулся… Слава Богу, – сорвалось у ней восклицание, в котором впервые назвала на ты.

         Она сдержала свой порыв, когда была уже совсем рядом, когда едва не упала в его объятия.

         – Ну что ты, что ты, – проговорил он, раскрыв объятия и неожиданно для ней, придав к себе хрупкое и такое податливое девичье тело. – Всё выполнили без единого выстрела…

         Она отстранилась, но не резко, а как-то очень деликатно и плавно.

         Отошли несколько шагов и присели на слованное дерево.

         – Ну вот… Теперь на несколько дней продуктов хватит, – сказал Теремрин.

         – Да, это хорошо. особенно раненых бы накормить, – сказала Людмила, которая снова стала помогать в медсанбате.

         Помолчали. Она всё о чём-то сосредоточенно думала, а потом спросила, возможно, вовсе и не о том, о чём хотела спросить:

         – А прорыв – это очень страшно?

         – Не страшнее любого боя, – как можно спокойнее ответил Теремрин. – Тут вся ответственность на разведку падает. Нужно точно определить время и место прорыва, силы противника и впереди и на флангах, ну а командиру на основании этих данных, предугадать действия противника, – и после паузы сказал, как можно более уверенно: – Прорвёмся.

       Ночь медленно уходила, вот уже проступили из предрассветной мглы деревья на краю поляны, полузаросшая лесная дорога, уходившая на восток. Тишина. Ни разговоров громких, ни огонька.

        Ему так хотелось обнять Людмилу, прижать к себе, но он решался сделать этого. А о чём думала она, что хотела сказать – ведь несколько раз порывалась спросить о чём-то.

        Он решил, что её, наверное, интересует его прошлое – не такое уж и большое, а всё же. Он был постарше. После выпуска из Школы ВЦИК и послужить успел, и повоевать, и военную академию окончил. А она ещё студентка.

         Решил рассказать сам. О своей маме, о деревне, в которой вырос, и о подмосковной Малаховке, куда уехал к сестре своей мамы, к родной тётке, чтобы там окончить десятилетку – в деревне-то даже в Пирогово, что километрах в пяти от Спасского и то лишь семилетка была.

        Их уединение нарушил связной. Он подобрался неслышно и тихо сказал:

        – Товарищ капитан, вас просит полковник Рославлев.

        Мягко так сказал. Не вызывает, а просит. Видно, из-за присутствия Людмилы. И не командир дивизии, а полковник…

       Теремрин проводил её по пути к медсанбату, можно сказать не к палаткам, а к подводам медсанбата. Раненых не всегда сгружали с повозок. И палатки ставили не всегда – не каждый лесной массив позволял сделать это.

       – Вот что разведка. Тут неожиданно новые сведения поступили. Нужно их срочно проверить. Километрах в пяти севернее есть домик лесника. Ещё вчера старший лейтенант, которого ты сменил на батальоне, посылал туда по моему распоряжению разведчиков. Они вернулись. Вот. Слушай, что говорят.

        И обратился к сержанту и красноармейцу, стоявшим чуть поодаль. Повторите, что доложили. Сержант сообщил:

        – К леснику немцы наведывались, но его не тронули, только весь мёд забрали и велели ещё приготовить. Обещали приехать. У старика есть радиоприёмник. Спрятал его надёжно и слушает иногда. Так вот, немцы остановлены перед Смоленском. Смоленск в наших руках…

        «Смоленск в наших руках!? – мелькнуло в мыслях Теремрин. – Это надо же! Ещё и месяц война не идёт, а мы должны радоваться, что Смоленск в наших руках!»

       Он прогнал мысли и обратился вслух.

       – Мы обошли Минск с севера и теперь находимся значительно севернее Смоленска, – продолжал Рославлев. – Необходимо выяснить, есть ли перед нами сплошная линия соприкосновения. О фронте, как таковом, о линии фронта, – поправился он, – не говорю. Она пока не установилась. Помните, что говорил генерал Овчаров, когда требовал быстроты на марше. Пока на линии соприкосновения раздрай, легче выйти к своим. Когда фронт установится, придётся прорываться с кровью…

       Рославлев помолчал, словно что-то обдумывая и продолжил:

       – Вот что, разведка! Пошлёшь вперёд группу из толковых ребят. Вон сержант тебе подскажет, кого. Задача, определить, где есть разрывы в боевых порядках немцев. Ну а мы пока продолжим путь на восток, не покидая лесных массивов.

          И вот настал тот час, когда до наших войск было, казалось, рукой подать. Впереди река, на противоположной стороне, как сообщили разведчики, наши оборонительные позиции. Попытки немцев форсировать реку с ходу провалились, и они, похоже, перегруппировывались, чтобы прорвать оборону.

         Во второй половине дождливого июльского дня Рославлев собрал короткое совещание на обочине дороги. Дивизия была построена в походный порядок. Ждали команды.

         – Товарищи командиры! – начал Рославлев: – Выход из окружения – незнакомый для нас вид боя. Да и не предусмотрен такой вид боя уставами. Тут нам предстоит положиться только на себя. Это даже не отход. При отходе мы имеем прикрытый тыл и как правило фланги. Это и не прорыв обороны противника в наступлении – там тоже свой тыл, да и на флангах соседи справа и слева. Здесь всё иначе… Нужно не только создать группировку для прорыва, но тут же, синхронно выставить заслоны на флангах, а также прикрыть тыл. Причем необходимо создать полосу прорыва такой ширины, чтобы вывести медсанбат, хозяйственные и другие подразделения дивизии.

        Затем полковник Рославлев поставил задачи командирам частей и подразделений. Разведбату он определил место в боевом порядке рядом со штабом и медсанбатом.

        – Вы будете резервом! Единственным резервом комдива.

        Ну а затем объявил, что необходимо дать бойцам и командирам отдых, потому что начинать прорыв с рубежа в непосредственной близости от передовых частей немцев небезопасно. Выжидательный район назначил в девяти с лишним километрах от рубежа перехода в атаку и подчеркнул:

         – Такое удаление необходимо для того, чтобы противник не смог заранее определить наше выдвижение. То есть наша задача пройти в тёмное время так, чтобы не нарваться на резервы и вторые эшелоны. И внезапно ударить по передовым частям!

         Резерв. Быть близ штаба и медсанбата. Так ведь это же до первой встречи с противником. И если эта встреча будет не в пользу дивизии, разведбату придётся сделать что-то невозможное, что-то невероятное, придётся действовать в качестве ударного, штурмового подразделения.

         Отдых. Для кого отдых, а кому и глаз не сомкнуть. Теремрин собрал сержантский состав, всё рассказал, обо всём предупредил и приказал отдыхать.

        А потом отправился к повозкам медсанбата. Дождь прекратился и палатки поспешили свернуть. Ведь скоро выход…

        Людмила словно почувствовала, что он освободился. Вышла навстречу. И присесть то было некуда – кругом сырость после дождя. Медленно пошли по лесной дороге.

        – Завтра бой, – сказала она и попросила: – Береги себя! Не дай мне перенести ещё один удар. И так уже свалилось…

       Она всхлипнула и он, наконец, обнял её, обнял осторожно, с некоторой робостью.

       – Я уверен, что всё будет в порядке, уверен, слышишь… Ну а если что случится, ну придётся разведбату прикрывать обход или атаковать противника, атакующего с фланга, если вдруг нас отрежут от дивизии и придётся выходить самостоятельно, обещай мне, что поедешь к моей маме. Адрес простой – ты, наверное, его уже запомнила…

       – Запомнила, – прошептала она. – Но ты думаешь…

       – Я ни о чём плохом не думаю. Я – заговорённый! На Хасане в таких переделках бывал… Расскажу. После войны расскажу. Сейчас не буду, чтоб не пугать. Это на всякий случай… Это если потеряемся в огне войны. Приедешь в моей маме и скажешь, что ты моя невеста…

       – Кто? – с замиранием сердца и придыханием переспросила Людмила. – Кто я?

       – Моя невеста! Разве ты не согласишься выйти за меня замуж?

       Вот так необычно и внезапно он сделал предложение. Людмила потянулась к нему, и он впервые коснулся своими губами её губ.

       – Так ты согласна?

       – А ты разве не понял? Я никогда и ни с кем не целовалась. Это первый поцелуй.

       Они ещё немного побродили близ медсанбата, но ему надо было смешить в батальон. Ещё оставались дела перед началом выдвижения.

       – И не тревожься раньше времени. Основная задача батальона всё же прикрывать штаб и медсанбат. Особенно медсанбат! Ну а что касается резерва – так это если что-то пойдёт не так. Но будем надеяться. Полковник Рославлев очень грамотный командир. Очень. Он всё предусмотрел. Поверь, всё!

       Прощальный поцелуй, и они расстались.

 

       Вышли ещё до полуночи, чтобы успеть к рассвету достичь назначенного полковником Рославлем рубежа перехода в атаку. Собственно, название рубежа в данном случае весьма условно. Ведь рубеж перехода в атаку назначается на удалении стремительного броска от первой траншеи. А здесь никаких траншей.

        Части и подразделения врага отдыхали. Они всё ещё соблюдали распорядок дня. Этакий немецкий педантизм. Хотя соблюдали последние деньки. Близилось время, когда не до того будет.

        Разведбат, как подразделение наиболее боеспособное, был в готовности ударить там, где что-то пойдёт не по плану, но разведроты полков, шедшие впереди, с задачами справились, сняли часовых, устроили панику во вражеском расположении. Передовые роты развили успех и вскоре участок прорыва был очищен для выхода дивизии.

         Разведбат в самый ответственный момент был брошен против атаковавших во фланг немцев и в предутренней мгле ликвидировал опасность в жестоком рукопашном бою. Теремрин дрался в первых рядах и заслужил одобрительные возгласы новых своих подчинённых.

        На нашей стороне услышали шум боя, к тому же группа разведчиков сумела проскочить заранее, чтобы сообщить о прорыве. Контратака частей обороняющей в этой полосе дивизии решила дело окончательно.

       К рассвету всё было завершено и к полудню дивизия полностью вышла из окружения.

      

       Дивизия вышла из окружения, но тут же стало известно, что полковник Рославлев ранен. Теремрин поспешил в медсанбат дивизии. Там уже был командир полка, которому предстояло теперь принять командования. Рядом с ним стояли ещё два незнакомых командира – полковник и подполковник, как выяснилось, из штаба армии, в полосе которой дивизия вышла к своим.

       – А, вот и наш командир разведбата. Ему поручил генерал Овчаров, по возможности, проводить дочь в Москву, – сказал командир полка.

       – Ну проводить в Москву возможности нет, – ответил на это на знакомый Теремрину полковник. – У меня другое предложение… Поручить дочери генерала сопровождение полковника Рославлева. Ваш медсанбат свёртывается, и раненые будут отправлены прямо в санитарные поезда, поскольку армейский госпиталь начал передислокацию. В городе держать его невозможно – налёты врага почти непрерывны.

       Он подошёл к повозке, на которой лежал на носилках Рославлев. Тот был без сознаний.

       Полковник повернулся к стоявшему рядом военврачу третьего ранга, спросил:

       – Транспортировать можно?

       Военврач третьего ранга вздохнув ответил:

       – Можно или нельзя, товарищ полковник, вопрос не стоит. Другого нам не дано. Будем надеяться, что выдержит транспортировку…

        – Тогда вот что… Берите мою машину. Я пока буду работать в дивизии. Берите и немедленно выезжайте. Вы, капитан, передадите раненого полковника в санитарный поезд. Если что, на станции должен быть кто-то из армейских медиков. Я сейчас напишу записку… Грузите пока Рославлева. На заднем сидении уместится…

        Он открыл планшет. Быстро написал несколько фраз и подал записку Теремрину:

         – Торопитесь. Гроза надвигается. Нынче гроза – защита. В грозу немцы не летают. Сдадите полковника в поезд и сразу назад… Мы пока с майором поработаем в дивизии.

         Теремрин посмотрел на майора. Тот кивнул, мол, поторапливайся. Это был, судя по форме, сотрудник особого отдела.

         Людмила села сзади, Рославлева уложили так, что его голова оказалась у ней на коленях. Военврач третьего ранга протянул какие-то медикаменты, пояснил:

         – Если придёт в себя, уколите. Рана болезненная, боюсь, как бы не случилось шока.

         – Поняла, спасибо, – прошептала Людмила.

       Помчались по исковерканной бомбами дороге, объезжая воронки. На дороге работали красноармейцы, выравнивая проезжую часть. Небо гремело и грохотало. Тёмно-вишнёвая туча наплывала с запада, а значит, гроза бушевала где-то за линией соприкосновения с врагом. Оставалось какое-то время, чтобы успеть на станцию, которая заявляла о себе шумом и паровозными гудками.

       Остановились в стороне от станционной здания, уже превращённого в развалины. Прямо у ближайшей платформы увидели зелёные вагоны с начертанными на них огромными красными крестами.

       Теремрин выскочил из машины почти что на ходу и поспешил на платформу. Возле одного из вагонов увидел высокого военного в белом халате, распоряжавшегося погрузкой раненых.

        – Товарищ военврач, извините, не вижу знаков различия, я привёз полковник Рославлева, командира дивизии, – прибавил для пущей важности – в конце концов, Рославлев действительно выводил из окружения дивизию в качестве её командира.

        – Из госпиталя?

        – Нет, прямо из медсанбата дивизии, только что вышедшей из окружения. Командир дивизии ранен при прорыве. Его будет сопровождать дочь генерала Овчарова, погибшего в бою.

        – Полковника погрузите в пятый вагон, – кивнул военврач и с опозданием представился, – Начальник поезда военврач второго ранга Колосов. – Да, никаких сопровождающих…

         Теремрин протянул записку:

         – Вот, полковник из штаба армии велел передать…

         – Я не подчиняюсь армейскому командованию. Что это? – он всё же прочитал и сказал – У меня поезд переполнен. Никаких сопровождающих.

         – Девушка, Людмила Овчарова, выходила с нами от самой границы. Она потеряла в первый день войны мать и маленького братишку, а несколько дней назад – отца.

         – Ну и что, у нас у всех горе. А у меня поезд переполнен. И записка мне не указ. И не мешайте, молодой человек, мне нужно завершить загрузку, пока погода нелётная. А то дадут нам здесь жару.

          – Девушка будет помогать в дороге. Она закончила пятый курс второго московского медицинского института, спешит, что бы завершить учёбу и на фронт…

          – Второго меда? – переспросил военврач, уж было собиравшийся уйти. – Как сказали? Овчарова? Овчарова, Овчарова.

         – Да, да Овчарова, – услышал Теремрин за спиной голос Людмилы. – мы с вашим сыном, Стасиком Колосовым в одной группе…

        – Да-а-а, а я гляжу фамилия знакомая. Стасик называл тех, кого отрезала война где-то на западе. Ну ладно, беру грех на душу. Кстати, имей в виду, девушка, что выпуск ускорен и скоро получите дипломы! Ну вперёд. Несите своего полковника.

         Теремрин подбежал к машине, прихватив во пути случайно попавшегося на глаза санитара и вместе с ним взял носилки. Водителю крикнул:

         – Я сейчас, быстро.

         Возле вагона носилки передали санитарам поезда. Те уже приноровились к размещению раненых в вагонах.

         Рославлев застонал и приоткрыл глаза, Людмила тут же схватилась за сумку с медикаментами, достала шприц.

         – Нет, нет, Людмилочка, – мягко сказал начальник поезда. – Теперь это уже наши заботы. Всё что нужно врачи поезда сделают. Прощайтесь со своим провожатым. Вон уже небо очищается. Заканчиваем погрузку, – и, обращаясь к кому-то в поезде, сообщил: – Девушку берём с собой… Кстати, путь наш в Москву. Госпитальные отделения созданы при мединститутах и медучилищах… Так что ещё, может, и ваш полковник во второй мед попадёт.

         У Теремрина отлегло на душе. Поезд прямо в Москву. Вот только бы успел, пока не отгремела гроза. Впрочем, паровоз уже перегнали на другой конец состава.

         Всё, последние минуты перед отправлением. Теремрин стоял возле Людмилы и не мог на неё наглядеться. Она и в этой обстановке была прекрасна, чудные русые волосы, всё время собранные на голове под шапочкой, теперь, плохо заколотые впопыхах, рассыпались по белому халату. Она поправила шапочку, но кудряшки выбились из-под неё.

         – Ну что ж, Рославлеву от меня привет. Пусть поправляется. Передай, что я выполнил поручение генерала Овчарова, хоть и не полностью, но выполнил. Ну да поезд в Москву идёт.

        Говорили о чём-то совсем не о том, о чём говорить хотелось.

        Начальник поезда ступил на подножку вагона и сказал:

        – Всё, прощайтесь. Людмила, прошу в вагон!

        Поезд слегка качнулся, скрипнули вагонные рессоры, натянулись соединительные тросы, и состав стал медленно набирать скорость.

        Теремрин не любил долгие проводы, да и некогда было. Он поспешил к машине, но на пристанционной площади его окликнули.

         – Разведка! Теремок! Привет!

         Это был голос фронтового товарища по событиям на Хасане. Именно он, танкист, Володя Корнев, в ту пору майор, командир танкового батальона, звал Николая то Разведка, то Теремок!

         Теремрин обернулся. К нему шёл крепыш в танкистском комбинезоне, см четырьмя прямоугольника в петлицах, свидетельствующие о том, что Корнев уже полковник.

        Обнялись.

        – Какими судьбами? – спросили друг у друга почти одновременно и оба рассмеялись.

        – Да вот привёз на санитарный поезд командира полка, который вывел нашу дивизию из окружения, – сообщил Теремрин. – А вы? – спросил в свою очередь, наверное, впервые назвав старого боевого товарища на «вы», всё-таки полковник.

        Тот махнул рукой:

        – Да ладно, мы с тобой всегда на ты были. Ну задержался в званиях, зато ты у нас академик! – воскликнул комбриг, узнав, что Теремрин прибыл в дивизию после окончания академии. – Ну и куда теперь? Небось на переформирование? – и, не дожидаясь ответа: – Слушай, а ко мне не хочешь перейти? А у меня как раз одного комбата нет. Погиб при воздушном налёте. Пойдёшь ко мне?

        – К тебе? – недоверчиво переспросил Теремрин. – Куда же к тебе? Ты ж вроде как танкист, а я пехота.

        – Да вот, потрепало нашу танковую дивизию, в которой я полков командовал. Комдив погиб. А тут пятнадцатого июля директивное письмо Ставки об упразднении танковых мехкорпусов и переходе от дивизионной к бригадной организации автобронетанковых войск. Это из-за крупных потерь. Меня комбригом назначили.

      – Военно-учётная специальность не позволит, – сказал Теремрини, – А то бы с большим удовольствием к вам. Помню, по Хасану лихого танкового комбата! А вот теперь целая бригада!

      – Какая теперь военно-учётная специальность?! Вон иногда сержантов приходится взводными ставить. Тем более не совсем танки – у меня как раз моторизованный батальон автоматчиков без командира остался.

       – Я с радостью!

       – Тогда быстро свои данные… Дивизия, полк… А то заберу тебя, а там в дезертиры запишут. Да не бойся, держать не будут. Скорее всего рядовой и сержантский состав в другое соединение передадут, а офицеров в тыл – формировать новые части и соединение.

       Полковник Корнев выслушал Теремрин. Записывать не стал, что записывать – номерка дивизии и полка? Так запомнил. Попросил подождать и направился к штабной машине, стоявшей под деревьями. Через пару минут он вернулся и заявил:

        – Все, отпуская своего водителя. Да скажи, чтобы передал там – назначен командиром батальона в танковую бригаду, – и он назвал номер. Это из штаба официально подтвердят. Или надо съездить? Вещи какие личные?

        – Какие вещи?! Всё в городке под бомбами погибло. А теперь всё мое хозяйство в командирской сумке! – и Теремрин похлопал рукой по переброшенной через плечо своей походной канцелярии. Наряд солдатский таков, что встал и готов!

        Да, собственно, особенно его ничего в дивизии и не держало. Если бы она не направлялась на переформирования, ещё куда ни шло, да и то, своим батальоном всего неделю командовал, а разведбатом и того меньше.

       – Ну, а теперь за мной, в бригаду. Я ведь здесь по тем же делам, что и ты, только. Начальника штаба на поезд привёз. Мы вместе с ним с самой границы. Вот и решил проводить, тем более отдых небольшой нам дали. Но только до вечера!

         Гроза прогремела. Быстротечны июльские грозы. И только выглянуло солнце, как появились немецкий пикировщики.

         Корнев сказал водителю:

         – Давай, гони вон к тем развалинам. Туда они не будут бомбы кидать. А на станции будет лихо.

         Уже торопливо стучали зенитный автоматы, гулко ухали зенитные пушки больших калибров.

         Теремрин попытался прикинуть, далеко ли успел уйти санитарный поезд, который увозил Людмилу. С полчаса прошло… Выходило, что если километров до шестидесяти в час хотя бы разогнался, то уж около трёх десятков километр отмахал. А что, состав, как он заметил, новый, в переделках ещё не побывал, да и паровоз быстроходный. Небось, раньше скорые поезда таскал.

          В полуразрушенном городе всё-таки встали под кроны высоких деревьев. Что дразнить фрицев? Уже замечено, что любили они погоняться за отдельными машинами, тем более штабными. Главное, менее опасно, чем прорываться через зенитный огонь к станции.

          – Вот так и живём, – со вздохом сказал Корнеев. – Наших ястребков и не видать почти. Редкие гости на небе, н-да, редкие. Да ты, небось, уж и сам это увидел.

         – Увидел. Ещё на границе район обороны утюжили. Да и на марше не раз бомбили. Комдив наш, генерал Овчаров, смертельное ранение получил.

         Вскоре впереди замаячил лесной массив. Свернули на просёлок и скрылись в зелени деревьев. Вдоль дороги стояли тщательно замаскированные танки, наши, родные тридцатьчетвёрки, которыми часто любовался Теремрин ещё до войны.

        Начиналась новая жизнь, служба в танковых войсках.

 «Канны» для Манштейна

 

       В тот знойный день середины июля, когда отовсюду поступали только сведения малоприятные, а то и просто горькие, главнокомандующий войсками Северо-Западного направления Климент Ефремович Ворошилов услышал доклад, который не мог не порадовать:

       – Товарищ Маршал Советского Союза, двести тридцать седьмая стрелковая дивизия нанесла поражение дивизии СС «Мёртвая голова». Эсэсовцы полностью разгромлены, товарищ Маршал…

       – Я не ослышался? – переспросил Ворошилов. – Нашей стрелковой дивизией разгромлена германская дивизия? Да к тому же не просто дивизия, а дивизия СС? – переспросил он и попросил уточнить: – Вы проверили данные?

        – Точно, товарищ маршал, точно! – почти кричал командарм генерал-лейтенант Морозов. – Когда мне комдив доложил, я тоже не сразу поверил ему. Я так и сказал: «Не врите! Одна дивизия не может уничтожить дивизию противника, да еще немецкую». Ну и приказал пока убитых немцев не хоронить. Выслал комиссию, и она подтвердила. Враг разбит с огромными для него потерями!

       – Хорошо, коли так. Это успех. Немедленно доложу Верховному.

       Но командующий армией попросил не спешить с докладом, пояснив, что уже выслал Маршалу документы особой важности, которые захвачены в штабе самого Манштейна, отступившего на сорок километров.

       – Связной уже в пути. По времени, уже должен вот-вот быть в вас. Он оперативник. Доложит в подробностях.

       – Хорошо.

       Маршал встал и, потирая руки, прошёл по просторной комнате, служившей ему кабинетом. В трудные недели начального периода войны такие сведения были нужны как воздух.

 

       Тут нужно коротко объяснить, что происходило на Ленинградском направлении, и что планировал враг.

        Далеко не везде немцам сразу сопутствовал успех. Так генерал Манштейн, имея 56-й моторизованный корпус общей численностью 60 тысяч, не смог развивать стремительное выступление, несмотря на то, что ему противостояли советские части Северо-Западного фронта числом менее 10 тысяч человек.

      Советские войска отходили, но вели упорные сдерживающие бои и, наконец, крепко встали на берегу Западной Двины. И тогда Манштейн пошёл на гнуснейшую хитрость – переодел в военную форму красноармейцев и командиров крупные силы и они, благодаря подобному приёму, сумели форсировать реку и захватить плацдарм, но дальше продвинуться не смог и целую неделю отбивал атаки советских войск. Советские части контратаковали несмотря на то, что враг имел двенадцатикратный перевес в живой силе и баснословный в боевой технике. Бои за Двинск, которые вела 27-я армия, продолжались вплоть до 2 июля, а каждая задержка врага давала возможность нашему командованию организовать оборону на новых рубежах.

        Манштейн потребовал подкреплений и получил в своё распоряжение

свежую моторизованную дивизию СС «Мёртвая голова» и 121-я пехотную дивизию.

        Вперёд рванули холёные эсэсовцы разведбата дивизии, но воинами нашей 42-й танковой дивизии батальон был разбит и на поле боя остались догорать свыше десятка танков и полутора десятков бронетранспортеров. В качестве трофеев нам досталось 18 орудий, 200 автомашин, 126 исправных мотоциклов и 34 пленных эсэсовца, в том числе два офицера…

        А затем наши войска стали бить Манштейна с удивительной регулярностью, они окружили 8-я танковую дивизию и продолжили наступление, хотя перевес в силах был на стороне немцев.

        16 июля донесение командования Северо-Западного фронта в Генеральный штаб за №012 сообщало: «Противник силами до одной танковой дивизии и одной моторизованной дивизии окружён и уничтожен в районе Пески, Пирогово, Волоцко, Бараново, Заборовье…».

        Лишь 18 июля наше наступление было остановлено.

        А ведь до первого успешного контрудара с начала войны немецкая граппа армий «Север» под командованием генерал-фельдмаршала фон Лееба буквально мчалась на Ленинград, отмахивая в среднем 25, а то и более километров за сутки. Впереди 4-я танковая группа генерал-полковника Эриха Гёпнера.

         Потеря Ленинграда могла стать роковой для Москвы, ведь по планам Гитлера сразу после захвата Ленинграда группа армия «Север» должна была повернуть на Москву. Падения Ленинграда могло высвободить ля этого значительные силы. Мало того, захват Ленинграда стал бы губительным и для Балтийского флота, полностью лишавшегося всех своих баз.

        Враг рвался вперёд в большим упорство. 8 июля группе армией «Север» была поставлена задача сильным ударом правого крыла 4-й танковой группы отрезать Ленинград от центральных районов СССР и фактически изолировать его. 9 июля танковая группа рванулась вперёд, не дожидаясь подхода 16-й и 18-й армий. 41-й моторизованный корпус генерала Райнхардта начал наступление на Лугу, а 56-м моторизованный корпус генерала Манштейна двинулся через города Порхов и Новгород на Чудово. Главной задачей было перерезать Октябрьскую железную дорогу, соединяющую Ленинград с Москвой.

         После горького сообщения о потере Минска, в Ставку пришли новые данные, теперь о потери Прибалтики и о том, что только за первые 18 дней войны враг продвинулся в глубину советской территории на 450 километров. Почти вся Прибалтика оказалась оккупированной.

         Причины были те же, что и на Западном фронте: очень низкие плотности в обороне, неподготовленные встречные контрудары, в результате которых происходили напрасные потери танков и экипажей, не умение командованием использовать естественные преграды, реки, заболоченные участки местности, узкие межозёрные дефиле. Ну и, конечно, потеря связи.

 Ограниченное количество радиостанций, отсутствие необходимых навыков у командного состава в применении радиосредств не позволили организовать безотказную работу радиосвязи. Из-за запоздалой или искаженной информации решения, принимаемые командующими фронтом и армиями, часто не соответствовали складывавшейся обстановке.

        10 июля 1941 года Сталин срочно создаёт Главное командование Северо-Западного направления, которому подчиняет Северный и Северо-Западный фронты, а также Северный и Балтийский флоты.

         Главнокомандующий Маршал Советского Союза Климент Ефремович Ворошилов немедленно вылетает в Ленинград. Начальником штаба к ему назначается генерал-майор Матвей Васильевич Захаров, будущий – после войны – начальник Генерального штаба, Маршал Советского Союза, а накануне и в первые дни нашествия хорошо зарекомендовавший себя в должности начальника штаба Одесского военного округа. Членом Военного

совета направления становится Андрей Александрович Жданов.

        И сразу по вступлении в Главное командование Северо-Западным направлением, Ворошилов оценивает обстановку и, правильно предвидя, что немцы стремятся захватить Новгород с дальнейшим выходом к Октябрьской железной дороге, соединяющей Ленинград с Москвой, приказывает командующему11-й армией не позднее 14 июля нанести контрудар под Сольцами во фланг 56-му моторизованному корпусу генерала Манштейна.

      Не с ходу, не бегом, не бросая массы танков на массы противотанковой и зенитной артиллерии, как делалось это до сих пор и на Юго-Западном, и на Западном и на Северо-Западном фронтах, а хорошо подготовившись и используя образовавшиеся промежутки в боевых порядках противника и открытый фланг корпуса. И ещё один очень важный документы был взят в разгромленном германском штабе – руководящие указания по применению танковых дивизий, составленные ещё после победы над Францией и засекреченные…

        Для Манштейна советский контрудар был совершенно неожиданным. Ударная группировка, созданная по приказу Ворошилова, не имела численного превосходства. В неё входило было пять неполных уже потрёпанных стрелковых дивизий, а у Манштейна их было шесть, причём, одна из них танковая, практические не понесшая ещё потерь и две механизированные. Не имея возможности быть сильными во всей полосе предполагаемых действий, Ворошилов создал превосходство на участках удара, в результате была окружена целая танковую дивизия, уничтожен тыл корпусу и захвачены в качестве трофеев свыше 400 автомобилей, столь необходимых в этот сложный для фронтов период.

      Одновременно враг был остановлен на Лужском оборонительном рубеже.

      Успешные наступательные действия 11-й армии продолжаются до 18 июля и лишь 19 числа врагу удаётся остановить её продвижение вперёд.

       Именно эти действия Ворошилова срывают захват врагом Ленинграда и направления всех освободившихся сил на Москву. То есть он спасает и Ленинград, и Москву, поскольку и без этих войск, как показали дальнейшие события, Москве пришлось очень и очень трудно. На целый месяц столь необходимый для организации обороны Ленинграда, было задержано наступление немцев.

       Герой гражданской войны «первый маршал» Климент Ефремович Ворошилов оказался в нужное время и в нужном месте.

      По существу он, своими грамотными действиями сорвал на Северо-Западном направлении выполнение плана «Вариант Барбаросса», что, конечно, не могли ему простить враги, окопавшиеся во властных структурах Советского Союза и в военном ведомстве, рассчитывающие на государственный переворот в условиях военного поражения. Потому то об этом первом значительном успехе, о первом окружении немецкой дивизии, практически «забыли» в военно-исторической литературе.

       Продуманно, решительно, без истеричных бросков танков на сильную противотанковую оборону он провёл быстро, но тщательно подготовку к контрудару и не только спас положение, но и захватил важнейшие документы, свидетельствующие о том, что германское командование медленно но верно приходит в ужас из-за мужественного сопротивления красноармейцев и командиров и в этом своём нарастающем отчаянии уже готовит новое страшное преступление – применения химического оружия.

 

        И вот в результате первого успешного советского контрудара были захвачены важнейшие документы, которые немедленно были отправлены Сталину. Что ж, и раньше поступали данные о том, что Гитлер готов применить против СССР химическое и бактериологическое оружие. Пришлось принимать меры по линии разведок, чтобы дать понять – безнаказанно это преступление не пройдёт.

         Предупреждение о том, что если таковое оружие будет применено против СССР, то советские военно-воздушные силы зальют отравляющими веществами Германию, как будто бы подействовало. Но логика войн такова, что как не запрещай то или иное оружие, в критический для себя момент та или иная сторона либо для своего спасения, либо для обеспечения такового спасения в будущем, отбросит все запреты. Для Германии июльские дни 1941 года становились решающими. От них зависела не только близкая победа, на которую рассчитывала гитлеровская клика, от них зависело само существование нацистской Германии, поскольку затяжную войну – что прекрасно понимали людоеды Гитлера – им не выиграть.

 

        План «Вариант Барбаросса» уже трещал по швам, несмотря на успехи первых дней, даже недель войны, на сохраняющееся численное превосходство и завоёванное, благодаря необыкновенным способностям некоторых генералов павловского типа превосходство в артиллерии, пополненной сотнями советских орудий, в танках, в самолётах, в других видах вооружения и в материальных средствах. Красная Армия усиливала сопротивление с каждым днём. И гитлеровская клика, почувствовав это с того самого момента, когда Сталин полностью взял на себя руководство отражением нашествия, забила тревогу.

       «Неужели они действительно решили использовать столь бесчеловечное оружие? – размышлял Сталин. – Что ж, от них можно этого ожидать…»

       Сталин хорошо помнил подобные преступления немцев в годы первой мировой войны. В апреле 1915 года германские войска применили отравляющие вещества – хлор – против войск Антанты в районе бельгийского города Ипр.

        Много погибших, огромное количество оставшихся на всю жизнь калеками. Спустя неделю отравляющие вещества были применены против русской армии в районе Варшавы.

        Но и этого мало. В ночь на 13 июля 1917 года новая химическая атака – обстрел в районе уже печально известного Ипра англо-французских войск снарядами, начинёнными боеприпасами кожно-нарывного действий. Это отравляющее вещество вошло в историю как иприт от названия пункта его первого применения.

       Если на такое преступление решилось преступное кайзеровское командование, то что можно было ожидать от преступного в квадрате, кубе, а может и гораздо большей степени гитлеровского командования?

       Сталин вызвал к себе Лаврентия Берию. Необходимо было принимать срочные меры.

       – Садись, Лаврентий… Садись и читай, – Сталин положил перед ним присланные Ворошиловым документы, а сам медленно пошёл вдоль длинного стола, раскуривая трубку.

       Остановившись, резко повернулся и спросил:

        – Что думаешь, Лаврентий?

        – Однажды мы их уже предупреждали… Ещё в мае…

        – Но то было предупреждение предвоенное. Они сделали вид, что их это не касается, а потому, как видишь, не слишком побеспокоились.

      – Будем снова использовать внешнюю разведку? – спросил Берия.

      Сталин кивнул и сказал твёрдо:

       – Необходимо довести до руководства рейха то, что, если они используют хотя бы каплю отравляющих веществ против наших войск, мы зальём всю Германию своим химическими и бактериологическими боевыми средствами. Ну а о том, что у нас такого оружия предостаточно, их военные знают. Сами помогали налаживать такое производство на рубеже двадцатых-тридцатых годов.

        – Поручу Судоплатову! – сказал Берия. – Доведёт через Стаменова.

        Посол Болгарии в СССР Стаменов был ценнейшим агентом советской разведки и использовался для наиболее важных операций.

       Перед тем как покинуть кабинет, Берия всё же спросил:

       – А поверят ли? Как залить? Каким образом мы сможем их залить? Не поверят.

       – Поможем поверить! – задумчиво сказал Сталин. Он уже знал, что надо сделать немедленно и произнёс фразу, в первую минуту показавшуюся Берии фантастической:

       –Предупредим, что зальём с воздуха! И покажем, что сделать это мы в состоянии!

       Большего пока не сказал, и Берия отправился выполнять указание.

       Теперь предстояло пригвоздить германский фашизм к позорному столбу перед всем миром.

       22 июля 1941 года в вечерней сводке Совинформбюро диктор Левитан сообщил: «15 июля в боях западнее Ситня, что восточнее Пскова, при отступлении немецких частей нашими войсками захвачены секретные документы и химическое имущество 2-го батальона 52 миномётного химического полка противника. В одном из захваченных пакетов находились: секретная инструкция НД № 199 «Стрельба химическими снарядами и минами», издания 1940 года, и секретные дополнения к инструкции, разосланные войскам 11 июня текущего года... Германский фашизм втайне готовит новое чудовищное злодеяние – широкое применение отравляющих веществ...».

       Таким образом, действия Ворошилова не только предотвратили быстрый выход германский войск к Ленинграду, но и начало применения химического оружия, что могло привести уже к очень серьёзным последствиям. Если такая война начинается, её уже трудно остановить.

        Суд над Павловым

 

         Первые победы всегда радостны. Но горечь поражений навсегда остаётся в сердцах, требующих возмездия за тяжёлые жертвы этих поражений, за потерянные территории, за оставленные города.

         Следствие над генералом Павловым, главным виновником катастрофы Западного фронта, катастрофы, заложенной ещё в Западном Особом военном округе, которым он командовал, завершилось в канун даты памятной и горькой – 21 июля 1941 года, и ровно через месяц после начала катастрофы.

Закрытое судебное заседание Военной коллегии Верховного Суда Союза ССР началось в ноль часов 20 минут 22 июля 1941 года. Символично. Ровно месяц назад именно в эти ночные часы Западный Особый военный округ приближался к неминуемой уже катастрофе, которая обрушилась на него ещё до рассвета, именно в эти часы враг завершал последние приготовления к нашествию, а командующий войсками округа генерал армии Павлов, досадуя, что звонок наркома обороны вытащил его из театра, обозначал в штабе видимостью дел, прикрывающей полное бездействие.

         В зале всё как обычно. Подсудимые в отведённом им месте. Тогда ещё клетки для таковых особей не предусматривались.

         Привычная команда:

         – Встать, суд идёт! – поданная секретарём военным юристом Мазуром. И выход председательствующего армейского военного юриста Ульриха и членов – дивизионных военных юристов Орлова и Кандыбина. Вот только подсудимые необычные – бывший командующий войсками Западного фронта Павлов, пока ещё генерал армии, бывший начальник штаба фронта Климовских, пока ещё генерал-майор, бывший начальник связи штаба Западного фронта Григорьева, пока ещё генерал-майор и бывший командующий 4-й армией Коробков, тоже пока ещё, последние часы числящийся генерал-майором Красной Армии.

      Всё по протоколу. Председательствующий, как это и предписано, удостоверившись «в самоличности подсудимых» задаёт вопрос:

      – Вручена ли обвиняемым копия обвинительного заключения, – и, услышав утвердительные ответы, интересуется: – Ознакомились ли обвиняемый с обвинительным заключением?

      Да, обвинительное заключение у всех на руках. С ним все четверо ознакомились.

       После оглашения состава суда очередной вопрос к обвиняемым по поводу отводов. Отводов нет.

       Обвиняемые сидят молча, между собой не переговариваются. Всё, что можно, уже сказано. Говорить не о чем. Настала пора защищаться каждому самостоятельно.

       Председательствующий громко, внятно, хорошо поставленным голосом, читает обвинительное заключение по делу подсудимого Павлова. Тишина, только голос председательствующего.

      Первый вопрос к бывшему командующему, понятно ли ему обвинение. А обвиняется он в измене!

      Павлов встаёт. Голос дрожит. Многое он передумал в заключении. И ужас теперь только перед одним – перед обвинением в измене. Всё что угодно, только не это. Измена – это смертная казнь…

      Думал ли он в те жуткие для него минуты хотя бы о тех 45 тысячах красноармейцев, командиров и политработников, которых казнил силами немцев в Бресте, казнил жестоко, казнил, запертых в стенах и принявших смерть в казармах, из которых под бомбами и снарядами выйти было практически невозможно? Вряд ли он думал о них. Он думал о себе, только о себе – вдруг простят, ну пусть снизят в должности, пусть пошлют командовать армией, даже корпусом или дивизией…

        Но, сейчас нужно быть собранным, твёрдым, уверенным в себе и в своей правоте, которая правотой по определению быть не может – сколько загублено жизней, кроме тех, что загублены в Бресте, сколько оставлено врагу совершенно исправной боевой техники, особенно ценнейшей – артиллерии, словно специально собранной на полигонах для проведения стрельб, сколько оставлено винтовок, боеприпасов, обмундирования, горючего… А ведь именно он разместил всё это, созданное самоотверженным трудом народа, созданное за годы, чтобы отдать за несколько часов.

       Говорит твёрдо:

       – Предъявленное мне обвинение понятно. Виновным себя в участии в антисоветском военном заговоре не признаю. Участником антисоветской заговорщической организации я никогда не был.

        Но так в чём же виноват-то? Почитай ведь Западного Особого военного округа нет. Он, превратившийся с началом войны в Западный фронт, практически растворился в полях и лесах Белоруссии, на местности, крайне сложной для наступательных действий и очень удобной для действий оборонительных. Ведь только две стрелковых и одна танковая дивизия, погибшие в Бресте, могли, используя местность – множество болот, озёр с узкими дефиле, остановить многократно превосходящего противника, создав в этих узких местах эшелонированную оборону. Не остановили. Не остановили, потому что перестали сами существовать.

       Но признавать хоть что-то надо, и он делает попытку выкрутиться. Брест. Одна из самых больных мест именно Брест. Ну никак не объяснить, никак не оправдать гибель 45 тысяч бойцов, командиров, политработников:

       – Я признаю себя виновным в том, что не успел проверить выполнение командующим четвёртой армией Коробковым моего приказа об эвакуации войск из Бреста. Ещё в начале июня месяца я отдал приказ о выводе частей из Бреста в лагеря. Коробков же моего приказа не выполнил, в результате чего три дивизии при выходе из города были разгромлены противником.

         Ну что же, в этом вопрос слово за самим Коробковым, который ёрзает на скамье подсудимых, всем своим видом демонстрируя неприятие того, что говорит его недавний начальник.

        Но ведь даже Брест – это цветочки. Ведь как ни крути, а на суде ещё фигурируют все документы, показывающие действительный, а не омерзительно извращённый Хрущёвым во второй половине пятидесятых. Протоколы допросов отразили директиву, изъятую из архивов Генерального штаба и многих других архивов. Директиву с требованием привести войска в боевую готовность и переданную ещё 18 июня, за четыре дня до нашествия.

       – Я признаю себя виновным в том, что директиву Генерального штаба РККА я понял по-своему и не ввел её в действие заранее, то есть до наступления противника. Я знал, что противник вот-вот выступит, но из Москвы меня уверили, что всё в порядке, и мне было приказано быть спокойным и не паниковать. Фамилию, кто мне это говорил, назвать не могу.

      Вот так, словно «чья-то баба сказала», да и только. В те минуты Павлов, конечно, не вспомнил о том, как в присутствии Голованова сам уверял Сталина, с которым говорил по телефону, что на границах всё спокойно, и подготовка к нападению только слухи. В те минуты он ещё не знал, что будет с ним и тем более не мог знать, что пройдут годы и Голованов расскажет о том, как Павлов убеждал Сталина в спокойствии на границах и в том, что ни о каком нашествии речи быть не может, убеждал даже не за сутки, а за полсуток до начала вторжения.

       Заседание продолжается. Павлов меняет показания, просит не верить тем, что дал несколько часов назад, а верить тем, что дал во время предварительного следствия 7 июля.

       Председательствующий изменяет направленность вопросов – теперь речь идёт об участии в заговоре, именно о том, чего более всего боится Павлов.

       Показания, который он дал 21 июля 1941 года особенно опасны для него, а председательствующий хочет уточнить:

       – Вот двадцать первого июля вы говорили: «Впервые о целях и задачах заговора я узнал, еще будучи в Испании в тысяча девятьсот тридцать седьмом году от Мерецкова».

       Павлову не известно, что с Мерецковым, где он. Ему не известно, что Мерецков в заключении. Он отвечает:

        – Будучи в Испании, я имел одну беседу с Мерецковым, во время которой Мерецков мне говорил: «Вот наберёмся опыта в этой войне и этот опыт перенесём в свои войска». Тогда же из парижских газет я узнал об антисоветском военном заговоре, существовавшем в РККА.

      Однако председательствующий напоминает, что всего несколько часов Павлов признался в своей вражеской деятельности.

        Павлов снова пытается отказаться от своих слов:

        – Антисоветской деятельностью я никогда не занимался. Показания о своем участии в антисоветском военном заговоре я дал, будучи в невменяемом состоянии.

        – Но ведь вы заявляли, – парирует председательствующий, взяв со стола документ читает: – «Цели и задачи заговора, которые мне изложил Мерецков, сводились к тому, чтобы произвести в армии смену руководства, поставив во главе армии угодных заговорщикам людей – Уборевича и Тухачевского».

         – Такой разговор у вас с ним был?

         Павлов спешит возразить:

         – Такого разговора у меня с ним не было.

         Председательствующий армвоенюрист Ульрих потребовал уточнения:

         – Какие разговоры вы имели с Мерецковым об антисоветском военном заговоре по возвращении из Испании?

        Ответ снова уводил от заданного направления:

        – По возвращении из Испании, в разговоре с Мерецковым о вскрытом заговоре в армии, я спросил у него, куда мы денем эту сволочь. Мерецков мне ответил: «Нам сейчас не до заговорщических дел. Наша работа запущена, и нам надо, засучив рукава, работать».

        – Но позвольте, – возразил Ульрих, – 21 июля вы говорили по этому поводу совершенно другое. Вот, – и он снова зачитал показания: – «По возвращении из Испании, в разговоре с Мерецковым по вопросам заговора, мы решили, в целях сохранения себя от провала, антисоветскую деятельность временно не проводить, уйти в глубокое подполье, проявляя себя по линии службы только с положительной стороны».

       И снова попытка вывернуться:

       – На предварительном следствии я говорил то, что и суду. Следователь же на основании этого записал иначе. Я подписал.

       – А как вы объясните свои следующие слова, сказанные не далее как вчера 21 июля: «Поддерживая всё время с Мерецковым постоянную связь, последний в неоднократных беседах со мной систематически высказывал свои пораженческие настроения, доказывал неизбежность поражения Красной Армии в предстоящей войне с немцами. С момента начала военных действий Германии на Западе Мерецков говорил, что сейчас немцам не до нас, но в случае нападения их на Советский Союз и победы германской армии хуже нам от этого не будет». Такой разговор у вас с Мерецковым был?

       Пришлось признать, но с оговоркой:

       – Да, такой разговор у меня с ним был. Этот разговор происходил у меня с ним в январе месяце тысяча девятьсот сорокового года в Райволе.

       – Кому это «нам хуже не будет»?

       Павлов помялся. Что тут ответить:

       – Я понял его, что мне и ему.

       – Вы соглашались с ним? – спросил Ульрих.

       – Я не возражал ему, так как этот разговор происходил во время выпивки, – нашёлся Павлов и признал: – В этом я виноват.

        Следующий вопрос снова поставил в трудное положение:

         – Вы докладывали кому-либо об этом разговоре?

          – Нет, и в этом я также виноват.

          Ульрих коснулся испанских событий:

          – Мерецков вам говорил о том, что Штерн являлся участником заговора?

          Павлов не мог не понять, что следствие очень хорошо информировано и о его деятельности в Испании. Попытался и здесь выйти сухим из воды, хотя сделать это сложно:

         – Нет, не говорил. На предварительном следствии я назвал Штерна участником заговора только лишь потому, что он во время Гвадалахарского сражения отдал преступное приказание об отходе частей из Гвадалахары. На основании этого я сделал вывод, что он участник заговора.

         Это сражение проходило с 8 по 23 марта 1937 года и осталось в истории Испанской Гражданской войны, как Гвадалахарская операция.

          Но Ульрих не стал развивать испанскую теме и заговорил о вредительстве, в котором Павлов вынужден был признаться во время следствия.

         – Вы дали такие показания, – напомнил он и снова зачитал протокол допроса: – «Для того, чтобы обмануть партию и правительство, мне известно точно, что Генеральным штабом план заказов на военное время по танкам, автомобилям и тракторам был завышен раз в десять. Генеральный штаб обосновывал это завышение наличием мощностей, в то время как фактически мощности, которые могла бы дать промышленность, были значительно ниже… Этим планом Мерецков имел намерение на военное время запутать все расчёты по поставкам в армию танков, тракторов и автомобилей».

       – Эти показания вы подтверждаете?

       – В основном да. Такой план был. В нём была написана такая чушь. На основании этого я и пришёл к выводу, что план заказов на военное время был составлен с целью обмана партии и правительства.

        Выслушав ответ Павлова, Ульрих напомнил о том, что тот признался в личной предательской деятельности по подрыву обороноспособности Красной Армии, в частности о дезорганизации связи в округе. И заключил вопросом:

        – Вы подтверждаете эти показания?

        Павлов заговорил торопливо:

        – Данные показания я не подтверждаю. Вообще командующий связью не руководит. Организацией связи в армии руководит начальник штаба, а не командующий. Этот пункт, что я сознательно не руководил организаций связи в армии, я записал для того, чтобы скорее предстать перед пролетарским судом.

       Ух ты, ну прямо совесть проснулась. Пролетарского суда захотел, забыв видно, что все эти заговоры преследовали в качестве одной из целей ликвидацию всякой, впрочем, так ещё окончательно и не завоёванной, хотя и декларированной, гегемонии пролетариата.

       Попытался Павел снять с себя вину за разоружение укрепрайонов на старой границе до того, как были завершено строительство оборонительных сооружений на новой государственной границе 1939 года:

       – Мои показания и в отношении УРов, что я якобы сознательно не ставил вопрос о приведении их в боеготовность, также не отвечают действительности. Подчиненные мне укрепленные районы были в лучшем состоянии, чем в других местах, что может подтвердить народный комиссар обороны СССР.

       Но тут уже Ульрих привёл показания бывшего начальника штаба округа Климовских, который высказал иное мнение: «Работы по строительству укрепленных районов проходили чрезвычайно медленно. К началу военных действий из 600 огневых точек было вооружено 189 и то не полностью оборудованы»

      Нет, и в этом Павлов не хотел быть виновным:

      – Климовских говорит совершенно верно. Об этом я докладывал Центральному Комитету.

       – Когда же докладывали?

       – В мае тысяча девятьсот сорок первого года!

       Уж куду более современен доклад? В мае! За месяц до нашествия? Что можно сделать за месяц? Можно было и доложить без риска, что укрепрайоны будут приведены в полную готовность.

        Ульрих напомнил:

        – О боеготовности укрепленных районов вы сами на предварительном следствии показали: «Я сознательно не ставил резко вопроса о приведении в боеготовность укрепленных районов, в результате УРы были небоеспособны, а УРовские войска даже по плану мая месяца не были развернуты».

 

      И снова попытка уйти от обвинения в измене:

      – Эти показания я подтверждаю, только прошу вычеркнуть из них слово «сознательно».

      Ульрих покачал головой. Что уж там отрицать сознательное вредительство. И снова зачитал показания, данные Павловым накануне: «Будучи озлоблен тем обстоятельством, что многие ранее близкие мне командиры Красной Армии были арестованы и осуждены, я избрал самый верный способ мести – организацию поражения Красной Армии в войне с Германией».

          И далее: «Я частично успел сделать то, что в свое время не удалось Тухачевскому и Уборевичу, то есть открыть фронт немцам».

         Ко моменту суда уже было точно известно, что Павлов оставил открытыми свыше ста километров фронта. Эту полосу прикрывали лишь пограничные заставы, которые стояли насмерть и держались столько, сколько могли держаться, пока не погибли все до единого пограничники.

         Павлов поспешил и здесь отбить обвинение:

         – Никакого озлобления у меня никогда не было. У меня не было основания быть озлобленным. Я был Героем Советского Союза. С прошлой верхушкой в армии я связан не был. На предварительном следствии меня в течение пятнадцати дней допрашивали о заговоре. Я хотел скорее предстать перед судом и ему доложить о действительных поражениях армии. Поэтому я писал и о злобе и называл себя тем, кем я никогда не был.

           – Но как же быть с показаниями от одиннадцатого июля?

           – Это также вынужденные показания.

           – Вынужденные? Читаю: «...Основной причиной поражения на Западном фронте является моя предательская работа как участника заговорщической организации, хотя этому в значительной мере способствовали и другие объективные условия, о которых я показал на допросе девятого июля».

 

        – Всё это записано неверно. Это мои вынужденные показания. И девятого июля записано неверно. В тот день я чувствовал себя хуже, чем вчера, двадцать первого июля.

         Тем не менее, Ульрих напомнил то, что Павлов говорил 9 июля: «В отношении авиации. Я целиком доверил на слово рассредоточение авиации по полевым аэродромам, а на аэродромах по отдельным самолетам, не проверил правильность доклада командующего ВВС Копца и его заместителя Таюрского. Допустил преступную ошибку, что авиацию разместили на полевых аэродромах ближе к границе, на аэродромах, предназначенных для занятий на случай нашего наступления, но никак не обороны».

         – Эти показания вы подтверждаете?

          – Это совершенно правильно. В начале военных действий Копец и Таюрский доложили мне, что приказ народного комиссара обороны СССР о сосредоточенном расположении авиации ими выполнен. Но я физически не мог проверить правильность их доклада. После первой бомбежки авиадивизия была разгромлена. Копец застрелился потому, что он трус.

       Что ж, Копец возразить уже не мог. Помнил ли Павлов как они с ним сделали облёт приграничных аэродромов и практически полностью нарушили боеготовность, где пилотов по домам распустив, где, разоружив самолёты, потому что вот именно в ночь на 22 июня возникла необходимость снять для профилактики боеприпасы и для ремонта пулемёты. Да ещё и горючее слить для немедленной просушки баков. Тут возразить было сложно. Что было то было, а потому Павлов попытался всё свалить на застрелившегося командующего авиацией округа.

      Несколько вопросов с разрешения председателя задали члены суда. Дивизионный военныйюрист Кандыбина задал вопрос, знал ли Павлов о сосредоточении германских войск на границе.

        Павлов признал:

       – Я своевременно знал, что немецкие войска подтягивались к нашей границе, и, согласно донесений нашей разведки, предполагал о возможном наступлении немецких войск. Несмотря на заверения из Москвы, что всё в порядке, я отдал приказ командующим привести войска в боевое состояние и занять все сооружения боевого типа.

        Это было явной ложью. Не Москва уверяла Павлова, что всё тихо и спокойно, а напротив, Павлов попытался убедить Сталина накануне вторжения, что немцы не собираются нападать.

        Он продолжал сочинять то, что опровергалось ужасающими фактами. На головы спящих бойцов и командиров посыпались бомбы и снаряды, а Павлов говорил:

        – Были розданы войскам патроны. Поэтому сказать, что мы не готовились, – нельзя. Свои показания, данные в начале предварительного следствия, в отношении командующего четвёртой армией Коробкова я полностью подтверждаю. После того как я отдал приказ командующим привести войска в боевое состояние, Коробков доложил мне, что его войска к бою готовы. На деле же оказалось, что при первом выстреле его войска разбежались. Состояние боеготовности четвёртой армии, находящейся в Бресте, я не проверял. Я поверил на слово Коробкову о готовности его частей к бою.

       Павлов, конечно, помнил, как удалил из округа, командовавшего 4-й армией генерал-майора Василия Ивановича Чуйкова, удалил за то, что тот буквально забросал требованиями вывести из Бреста и рассредоточить две стрелковые и одну танковые дивизии, представлявшие собою великолепную цель и для артиллерии, и для авиации немцев. Коробков оказался более покладистым. Он вообще не считал нужным вступать с ним в какие-либо споры.

       И вот своё получил от этого самого командующего. На вопрос члена суда

диввоенюриста Орлова о том, как он оценивает готовность округа к войне, Павлов ответил:

       – Я считаю, что все войска Западного фронта к войне были вполне подготовлены. И я бы не сказал, что война застала нас врасплох и неподготовленными. В период с двадцать второго по двадцать шестое июня, как в войсках, так и в руководстве паники не было, за исключением четвертой армии, в которой чувствовалась полная растерянность командования. При отходе на новые оборонительные позиции неорганизованности не было. Все знали, куда надо было отходить. К противовоздушной обороне столица Белоруссии Минск была подготовлена, кроме того, она охранялась четырьмя дивизиями.

        Но Орлов прекрасно владел информацией, ведь сообщения в Москву поступали в том числе и по партийным каналам. Вся необходимая информация была естественно предоставлена следствию. 

        Орлов задал прямой вопрос:

        – А чем объяснить, что 26 июня Минск был брошен на произвол судьбы?

        Павлов задумался. Действительно. Ответить сложно. Очень сложно. И снова попытался найти виновников:

        – Правительство выехало из Минска еще 24 июня.

        Орлов возмутился:

        – При чём здесь правительство? Вы же командующий фронтом.

        Снова вопрос, на который нет ответа – ответа, который бы помог Павлову. И всё же он ответил, хоть и противореча тому, что сказал до этого:

       – Да, я был командующим фронтом. Положение, в котором оказался Минск, говорит о том, что Минск полностью обороной обеспечен не был.

       Орлов не давал передышки:

        – Чем объяснить, что части не были обеспечены боеприпасами?

        – Боеприпасы были, кроме бронебойных. Последние находились от войсковых частей на расстоянии ста километров.

       Вот и до бездарного или даже преступного размещения складов добрались. Павлов, танкист с прошлом. Неужели он не понимал, что в войне с немцами бронебойные снаряды едва ли не самые главные. Ведь стратегия немцев – танковые клинья.

       А следующая фраза не могла не вызвать горькой иронии:

       – По обороне Минска мною были приняты все меры, вплоть до доклада правительству.

       Докладами по танкам! Разве что так.

       После этого председательствующий переключился на бывшего начальника штаба фронта Климовских. Снова вопросы, снова ответы. Павлову было что послушать.

      Климовских тоже пытался увернуться от измены и упорно заявлял:

      – Причина поражения заключается в том, что работники штаба фронта, в том числе и я, и командиры отдельных соединений преступно халатно относились к своим обязанностям как до начала военных действий, так и во время войны.

      А вот на вопрос о том, кто виновен в том, что к началу военных действий из 600 огневых точек было вооружено 189 и то не полностью, Коимовских прямо заявил:

       – За это несут ответственность: командующий войсками Павлов, пом. комвойсками по УРам Михайлин и в известной доле я несу ответственность, как начальник штаба.

      То есть он – лишь в известной доле, что не слишком понравилось Павлову, но, опять же в известной доле, Климовских был прав. Зато Климовских признал, что за неподготовленность связи, «за отсутствие самостоятельных линий и средств связи для общевойскового командования, ВВС и ПВО ответственность ложится на начальника связи фронта и на него самого.

       На вопрос же о сосредоточении врага на границах, снова переложил вину на Павлова:

      – Данными о сосредоточении врага мы располагали, но мы были дезинформированы Павловым, который уверял, что противник концентрирует легкие танки.

       Ну и далее опять о внезапности и так далее:

      – Первый удар противника по нашим войскам был настолько ошеломляющим, что он вызвал растерянность всего командного состава штаба фронта. В этом виновны: Павлов, как командующий фронтом, я — как начальник штаба фронта, начальник связи Григорьев, начальник артиллерии и другие командиры.

       А далее полное отрицание участия в антисоветской заговорщической организации.

       Но члены суда продолжали разбор именно предательской деятельности. Подсудимому сообщили показания Павлова на предварительном следствии:

      Тогда Павлов заявил:

      – Командир мехкорпуса Оборин больше занимался административными делами и ни в коей мере не боевой готовностью своего корпуса, в то время как корпус имел более четырёхсот пятидесяти танков. Оборин с началом военных действий потерял управление и был бит по частям. Предательской деятельностью считаю действия начальника штаба Сандалова и командующего четвёртой армией Коробкова.

      Снова о Коробкове! И вину Коробкова Климовских тоже подтвердил.

      Начальнику связи фронта был задан вопрос о причинах нарушения связи.

      Тот от части признал вину:

      – Виновным признаю себя в том, что после разрушения противником ряда узлов связи я не сумел их восстановить.

      В итоге подсудимый Григорьев заявил:

      – Война, начавшаяся двадцать второго июня, застала Западный особый военный округ врасплох. Мирное настроение, царившее все время в штабе, безусловно передавалось и в войска. Только этим «благодушием» можно объяснить тот факт, что авиация была немецким налётом застигнута на земле. Штабы армий находились на зимних квартирах и были разгромлены и, наконец, часть войск подвергалась бомбардировке на своих зимних квартирах.

       Ну а на вопрос о виновниках, прямо указал:

       – Виновны командующий — Павлов, начальник штаба — Климовских, член Военного совета Фоминых и другие. О том, что война близка, войска извещены не были. И после телеграммы начальника Генерального штаба от восемнадцатого июня войска округа не были приведены в боевую готовность.

       Это подтвердил и подсудимый Коробков, бывший командующий 4-й армией.

       – Виновным себя не признаю. Я могу признать себя виновным только лишь в том, что не мог определить точного начала военных действий. Приказ народного комиссара обороны мы получили в четыре утра, когда противник начал нас бомбить.

      То есть он прямо заявил, что командующий округом директиву от 18 июня 1941 года по приведению войск в боевую готовность, от него, как, впрочем, и от других командующих армиями, скрыл.

      Не преминул напомнить, что в командование армией вступил лишь

6 апреля 1941 года, сменив генерал-майора Чуйкова. Ещё один камешек в огород Павлову. Чуйков был твёрд, обладал сильной волей и не давал покоя Павлову. Взять хотя бы вопрос о дивизиях в Бресте. Без командующего войсками округа такой вопрос решить было невозможно, ведь для того, чтобы передислоцировать войсковые соединения, необходимо выбрать и согласовать с руководством республики и областей это размещение.

      Опроверг Коробков и заявления Павлова о растерянности в армии, о потере связи с дивизиями, причём подчеркнул, что Павлов ни разу – пока был при исполнении высокой должности командующего – не был у него в армии и не мог знать, как обстоят дела.

        Ульрих напомнил о гибели трёх дивизий в Бресте.

        – Подсудимый Павлов утверждает, что вы не выполнили его приказ о заблаговременном выводе соединений из Бреста. 

       Коробков заявил твёрдо:

       – Приказ о выводе частей из Бреста никем не отдавался. Я лично такого приказа не видел.

       Ульрих предоставил слово Павлову. Тат заявил:

       – В июне месяце по моему приказу был направлен командир двадцать восьмого стрелкового корпуса Попов с заданием к пятнадцатому июня все войска эвакуировать из Бреста в лагеря.

       Коробков снова возразил:

        – Я об этом не знал. Значит, Попова надо привлекать к уголовной ответственности за то, что он не выполнил приказа командующего.

 

         – Ну что же, – заявил председательствующий, – подсудимые, отвечая на поставленные им вопросы, ничем существенным судебное следствие не дополнили, а потому заседания объявляю законченным. Предоставляется последнее слово. Подсудимый Павлов, слушаем вас.

       Услышав сообщение об окончании заседания, Павлов побледнел, а когда ему предоставили слово, поспешно, словно боясь, что его не выслушают полностью, что не дадут высказаться, не дадут убедить в том, что он не предатель, а убедить в том было необходимо, поскольку, как ему казалось, именно обвинение в измене для него смертельно. Он всё ещё надеялся на чудо, надеялся на то, что его пошлют на фронт искупить вину. В эти минуты он, наверное, готов был пойти на фронт в любой должности.

         Начал с просьбы, даже требования, хотя в его положение требование, мягко говоря, не совсем уместно:

         – Я прошу исключить из моих показаний вражескую деятельность, так как таковой я не занимался. Причиной поражения частей Западного фронта являлось то, что записано в моих показаниях от седьмого июля, и то, что стрелковые дивизии в настоящее время являются недостаточными в борьбе с крупными танковыми частями противника. Количество пехотных дивизий не обеспечит победы над врагом. Надо немедленно организовывать новые противотанковые дивизии с новой материальной частью, которые и обеспечат победу. Коробков удара трех механизированных дивизий противника выдержать не мог, так как ему было нечем бороться с ними.

       Он старался увести суд от того самого страшного, что висело над ним дамокловым мечом – причём в данном случае оснащённость дивизий армии Коробкова, если целых три дивизии даже не вышли на оборонительные рубежи, а практически полностью погибли в стенах крепости.

        Он запоздало бил себя грудь, заявляя:

        – Я не смог правильно организовать управление войсками за отсутствием достаточной связи. Я должен был потребовать радистов из Москвы, но этого не сделал.

         Да ведь дело не только в количестве радиостанций, дело ещё и в том, что даже проводные линии связи были нарушены не только бомбами, но и многочисленными диверсионными группами. А тут ведь тоже не на кого свалить вину – органы контрразведки, именуемые в ту пору особыми отделами, находились в подчинении военного командования, то есть и его, Павлова, в том числе. И это прекрасно понимали и председательствующий, и члены суда. Лишь 17 июля 1941 года на основании постановления ГКО 3-е Управление НКО и подчиненные ему отделы были выведены из подчинения военных и возвращены в состав НКВД СССР

       Нечего было заявить Павлову, кроме самых общих слов и по поводу укреплённых районов.

       – Я организовал всё зависящее от меня. Но должен сказать, что выполнение мероприятий правительства было замедленно.

         Как, почему, кем? Сам, понял, что неубедительно и поспешное прибавил:

        – Я прошу доложить нашему правительству, что в Западном особом фронте измены и предательства не было. Все работали с большим напряжением. Мы в данное время сидим на скамье подсудимых не потому, что совершили преступления в период военных действий, а потому, что недостаточно готовились в мирное время к этой войне.

       Вот так. Правительство уже стало нашим. А ведь ещё недавно соглашался с Мерецковым, что при немцах хуже не будет.

       Ничего нового и путного не сказал и Климовских. Он старательно отрицал измену, а закончил просьбой:

       – Я прошу дать мне возможность искупить свою вину перед Родиной, и я все силы отдам на благо Родины.

       Если бы он отдал все эти силы перед войной, сколько бы жизней советских бойцов и командиров было бы сохранено!

       Бывший начальник связи штаба Западного фронта Григорьев снова говорил о том, что враг в нарушении виноват в нарушении связи – он ведь

нанес решительный удар и нарушил как телеграфную, так и телефонную связь. И тоже напирал на то, что не был предателем:

       – Я никогда не был преступником перед Советским Союзом. Я честно старался исполнять свой долг, но не мог его выполнить, ибо в моём распоряжении не было частей. Части не были своевременно отмобилизованы, не были своевременно отмобилизованы войска связи Генштаба. Если только мне будет дана возможность, я готов работать в любой должности на благо родины.

       Бывший командующий 4-й армией Коробков заявил о том, что армии, по существу, у него не было.

       – Четвёртая армия состояла из четырёх дивизий и вновь сформированного корпуса. Мои дивизии были растянуты на расстоянии 150 км. Сдержать наступление 3-х мехдивизий противника я не мог, так как мои силы были незначительными и пополнение ко мне не поступало.

       И он сделал попытку откреститься от Бреста, где никак уж не были дивизии растянуты на 150 километров. А две из них – стрелковые –

располагались на фронте, шириною в западные бастионы Брестской крепости.

        И снова о внезапности и силе удара:

        – Первые два дня начала военных действий моим частям двигаться нельзя было из-за огромного количества самолетов противника. Буквально каждая наша автомашина расстреливалась противником. Силы были неравные. Враг превосходил нас во всех отношениях.

       И опять просьба о пощаде, просьба дать вот теперь, после всего что произошло, исправить ошибки. А что же раньше?

       А время неумолимо текло, а стрелки часов приближались к рубежу, который стал роковым для сотен тысяч бойцов, командиров и политработников округа, оставшихся на полях сражений или попавших в плен. Теперь оно неумолимо приближалось к роковому рубежу для виновников трагедии.

       Суд, как это и положено, удалился на совещание.

       Часы показали 3 часа 20 минут, когда Ульрих, Орлов и Кандыбин вернулись в зал и прозвучала команда:

       – Встать! Суд идёт!

 

        Жёстко и грозно прозвучали слова Ульриха, они не просто звучали, они гудели, отражаясь во всех уголках пустынного зала – ведь на заседании присутствовали лишь председательствующий, два члена суда, секретарь, четверо подсудимых и конвой.

      – Приговор Военной коллегии Верховного суда Союза СССР. Двадцать второго июля тысяча девятьсот сорок первого года!

        Именем Союза Советских Социалистических Республик Военная Коллегия Верховного Суда Союза ССР в составе: председательствующего – армвоенюриста Ульриха, членов – диввоенюристов Орлова и Кандыбина, при секретаре военном юристе Мазуре в закрытом судебном заседании в городе Москве двадцать второго июля тысяча девятьсот сорок первого года рассмотрела дело по обвинению:

       Павлова Дмитрия Григорьевича, тысяча восемьсот девяносто седьмого года рождения, бывшего командующего Западным фронтом, генерала армии;

       Климовских Владимира Ефимовича, тысяча восемьсот девяноста пятого года рождения, бывшего начальника штаба Западного фронта, генерал-майора;

        Григорьева Андрея Терентьевича, тысяча восемьсот восемьдесят девятого года рождения, бывшего начальника связи Западного фронта, генерал-майора;

       Коробкова Александра Андреевича, тысяча восемьсот девяносто седьмого года рождения, бывшего командующего четвёртой армией, генерал- майора, – в преступлениях, предусмотренных…»

       Далее Ульрих назвал статьи ст. ст. 193–17/6 и 193–20/6 УК РСФСР…

       И продолжил зачитывать приговор:

       – Предварительным и судебным следствием установлено, что подсудимые Павлов и Климовских, будучи первый – командующим войсками Западного фронта, а второй – начальником штаба того же фронта, в период начала военных действий германских войск против Союза Советских Социалистических Республик проявили трусость, бездействие власти, нераспорядительность, допустили развал управления войсками, сдачу оружия противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций частями Красной Армии, тем самым дезорганизовали оборону страну и создали возможность противнику прорвать фронт Красной Армии.

Обвиняемый Григорьев, являясь начальником связи Западного фронта и располагая возможностями к налаживанию боеспособной связи штаба фронта с действующими воинскими соединениями, проявил паникерство, преступное бездействие в части обеспечения организации работы связи фронта, в результате чего с первых дней военных действий было нарушено управление войсками и нормальное взаимодействие воинских соединений, а связь фактически была выведена из строя;

        Обвиняемый Коробков, занимая должность командующего четвёртой армией; проявил трусость, малодушие и преступное бездействие в возложенных на него обязанностях, в результате чего вверенные ему вооруженные силы понесли большие потери и были дезорганизованы.

Таким образом, обвиняемые Павлов, Климовских, Григорьев и Коробков вследствие своей трусости, бездействия и паникерства нанесли серьёзный ущерб Рабоче-Крестьянской Красной Армии, создали возможность прорыва фронта противником в одном из главных направлений и тем самым совершили преступления, предусмотренные…»

       И снова прозвучали уже названные статьи…

        Возможно, в этот момент у заговорщиков отлегло от сердца. Нет, не измене, не предательство – то есть прислушались, поверили, значит и просьбу искупить вину услышали?

        А председательствующий перешёл к главному для них, и они замерли в тревожном ожидании, хотя и с надеждами…

        – Исходя из изложенного и руководствуясь статьями 319 и 320 УПК РСФСР, Военная Коллегия Верховного Суда СССР

Приговорила…»

       Вот он момент истины, вот сейчас объявят о лишении должностей, о снижении в званиях и на фронт! На фронт! Что думали они, ещё минуту назад обвиняемые, которые уже в следующие минуты, не – даже секунды станут уже осуждённым судом. К чему осуждёнными?

       А голос председательствующего наполнился торжественными нотками…

       – Павлова Дмитрия Григорьевича, Климовских Владимира Ефимовича, Григорьева Андрея Терентьевича и Коробкова Александра Андреевича лишить военных званий: Павлова — «генерал армии», а остальных троих военного звания «генерал-майор».

        Мгновение, но мгновение на таком жизненном рубеже может позволить подумать о том – ну что же, пусть, пусть. Пусть не генералами, но на фронт, или пусть даже в лагерь, только бы…

        Но председатель обрушил убийственные слова! Слова, которые, наверное, разверзли небеса для этих четверых, как разверзли небеса германские бомбы унёсшие в первые мгновения войны тысячи, тысячи и тысячи их подчинённых, а заодно мирных граждан…

       – и подвергнуть всех четырёх высшей мере наказания – расстрелу с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества.

       На основании статьи тридцать третей УК РСФСР возбудить ходатайство перед Президиумом Верховного Совета СССР о лишении осуждённого Павлова звания Героя Советского Союза, трёх орденов Ленина, двух орденов «Красная Звезда», юбилейной медали в ознаменование «20-летия РККА» и осужденных Климовских и Коробкова орденов «Красное Знамя» и юбилейных медалей «20-летие РККА».

        Приговор окончательный и кассационному обжалованию не подлежит.

        Председательствующий В. Ульрих. Члены А. Орлов и Д. Кандыбин».

 

      Оглашение приговора продолжалось около пяти минут. В 3 часа 25 минут оно закончилось. За пять минут до того, как, судя по многочисленным документам и воспоминаниям, германская авиация поднялась в воздух, чтобы пересечь границы СССР, обозначив тем самым начало нашествия.

       Генералы, теперь уже бывшие, замерли в оцепенении. Они понимали, что с ними не шутки шутят, что следствие, продолжавшееся для одних две недели, для других – несколько меньше, не сулит ничего хорошего, но продолжали надеяться до самого последнего мгновения, что не разделят участь к тому времени уже не тысяч, а сотен тысяч павших в боях на Западном фронте. Вспомнил ли о них Павлов? Вспомнил ли о том, как ровно месяц назад гибли под бомбами бойцы и командиры двух стрелковых и одной танковой дивизий, переставших существовать уже в первые часы войны?

         Не учёл, не потребовал, не доложил, не проверил, не настоял… Какие-то всё не командирские фразы звучали на следствии. А за этими фразами – сотни тысяч похоронок – если, конечно, было кому и о ком писать эти похоронки на погибших в Брестской крепости. А за ними – этими фразами, стон и плачь в сотнях тысяч советских семей. Много будет слёз, много горя впереди. Но этого первого удара могло не быть. Во всяком случае, он мог затронуть никак не сотни тысяч семей, если бы гражданин Павлов, стоящий сейчас у скамьи подсудимых своевременно учёл, потребовал, доложил, проверил, настоял… Точнее, если бы он захотел учесть, потребовать, проверить, настоять, если хотя бы не скрыл от подчинённых директиву от 18 июня 1941 года о приведении войск в боевую готовность, а направил её в войска, всё было бы иначе. Нет, не могло бы быть, а именно было иначе. Тому свидетельством массовый героизм советских бойцов, командиров и политработников, которые, не имея связи с командованием, не получая никаких приказов и распоряжений, стояли на смерть. Если бы он выполнил требования этой директивы, подобно тому, как это сделали командующие Прибалтийским Особым и Одесским военными округами, война началась иначе. Сокрытие директивы не только напрасно погубило сотни тысяч воинов округа, но и стало роковым для тысяч пограничников, которые, выполнив свои боевые задачи, должны были дождаться поддержки от войск и продолжать выполнение уже новых задач, не менее важных и ответственных, ибо тылы фронтов кишели диверсантами, наносящими колоссальный вред, нападавшими на штабы, на командиров и политработников.

       Пограничники, которые несли службы в полосе ответственности Западного Особого военного округа, были преданы Павловым так же, как преданы и воины округа…

       И вот теперь прозвучал жёсткий договор, именно жёсткий, а не жестокий, ибо жестокостью была смерть бойцов и командиров стрелковых дивизий, заживо сгоревших или умерших мучительной смертью под развалинами бастионов.

        «Высшей мере, высшей мере, – стучало в висках, – обжалованию не подлежит, обжалованию не подлежит».

        А конвоиры уже получили приказ вывести приговорённых из зала. Они выходили в растерянности. Надежды? Быть может, они ещё теплились… Это не было никаких надежд на спасение у воинов, оказавшихся в ловушке бастионов, сгоравших прямо там, в помещениях с засыпанными выходами или задыхавшихся в пустотах под обломками.

         Приговорённых посадили в машину. Никто ничего не объяснял, никто ничего не говорил. Их просто вывезли на знаменитый впоследствии так называемый Бутовский полигон, где именно 22 июля, ровно через месяц после начала трагедии Западного фронта, был подведён этой трагедии первый итог.

          Они так и не узнали, почему им не вменили в вину измену Родине, а применили в столь суровом варианте статьи, предполагающие наказание за трусость и прочие грехи, перечисленные в приговоре.

         Это было решено в Кремле. 19 июля Сталин, не имея возможности более доверять отражение нашествия тем, кто допустил катастрофические неудачи, стал во главе русского воинства в качестве народного комиссара обороны.

          Когда принесли материалы дела Павлова и его подчинённых, он, прочитав выводы и заключения, долго ходил по кабинеты, а потом сказал твёрдо:

        – Нет, так не пойдёт. Стать переквалифицировать. Измена!? Мне докладывают, что и так уже в войсках говорят о предательстве генералов! Нет. В войсках должны знать, что эти бывшие генералы проявили трусость, малодушие и преступное бездействие, что и привело к трагедии Западного фронта.

        И после небольшой паузы, прибавил:

        – Командирам подразделений, частей, соединений, командующим объединений придётся отдавать много приказов, которые могут показаться, на первый взгляд, даже преступными, хотя будут необходимыми. Не надо давать почву для размышлений. Приказ командира должен быть законом… Ну а коли командир будет не прав, мы его сами поправим. На то у нас достаточно возможностей. Всё! Заканчивайте это дело!

 

На Берлин!

 

       25 июля Берия доложил Сталину, что Судоплатов приступил к порученной ему операции по доведению до заправил рейха данных о возможно применении химического и бактериологического оружия против Германии, в случае использования такового оружия гитлеровцами на фронте.

       А вскоре генерал Лавров прибыл к Сталину, чтобы доложить о реакции окружения Гитлера на обещание залить Германию отравляющими веществами, в случае применения таковых на советско-германском фронте.

        – И что же они по этому поводу думают?

        – Посмеиваются, товарищ Сталин, мол прикрыть свои войска советы не могут, применить обычные бомбы по наступающим не могут, а на Берлин замахнулись…

       Сталин усмехнулся:

        – Посмеиваются, говорите… Ну что ж, пусть так, но смеётся тот, кто смеётся последним!

        26 июля в кабинет Сталина прибыли нарком Военно-морского флота СССР адмирал Кузнецов и командующий военно-воздушными силами ВМФ генерал-лейтенант Жаворонков.

         Истинную причину, которая побудила к этому вызову и постановке боевой задачи особой важности он не назвал. Всё, что относилось к операции, начатой Судоплатовым, касалось только участников этой операции – таковы непреложные правила разведки.

         Кузнецову и Жаворонкову Сталин сказал:

        – Немцы начали налёты на Москву! Как вы знаете, первый налёт произведён двадцать второго июля, второй – двадцать четвёртого июля! И сразу Геббельс объявил, что советская авиация разгромлена, а главнокомандующий люфтваффе Герман Геринг пообещал: «Ни одна бомба никогда не упадёт на столицу рейха». Так вот надо показать всему миру, что это ложь. Необходимо нанести бомбовые удары по военным объектам Берлина. – Сталин сделал паузу, чтобы дать осмыслить свои слова и прямо спросил: – Какие будут предложения?

        – Разрешите, товарищ Сталин? – начал Жаворонков.

        Сталин молча кивнул.

        Жаворонков продолжил:

        – Мы уже думали об этом. Очень бы хотелось наказать немцев. Налёты на Берлин можно произвести силами Военно-морской авиации Балтийского флота с аэродрома «Кагул» на острове Эзель. Это – самая западная на данный момент территория.

       – Но она же находится в тылу врага? Точнее, она находится западнее тех рубежей, которых немцы достигли на сухопутном театре военных действий.

       – Моонзундский архипелаг хорошо укреплён. Мы будем работать с его аэродромов по Берлину.

       – Когда можно произвести первый налёт? И какие силы вы собираетесь привлечь?

         Жаворонков доложил, что налёт будет произведён 1-м минно-торпедным авиационным полком 8-й авиабригады ВВС Балтийского флота под командованием полковника Преображенского. Для налёта можно «использовать дальние бомбардировщики ДБ-3, ДБ-ЗФ (Ил-4), а также новые ТБ-7 и Ер-2 ВВС и ВВС ВМФ, которые с учётом предельного радиуса действия могли достать до Берлина и вернуться обратно. Учитывая дальность полёта (около 900 км в одну сторону, 1765 км в обе стороны, из них над морем 1400 км) и мощную ПВО противника, успех операции был возможен лишь при выполнении нескольких условий: полёт необходимо было осуществлять на большой высоте, возвращаться назад по прямому курсу и иметь на борту лишь одну бомбу весом 500 кг или две бомбы по 250 кг».

        – Маловато, – сказал Сталин и тут же прибавил: – Впрочем, нам важен политический эффект! Готовьте операцию. Приказ произвести бомбовый удар по Берлину и его военно-промышленным объектам получите завтра же. Командование операцией поручаю вам, товарищ Жаворонкову, ответственным за исход будете вы, товарищ назначен Кузнецов.

        27 июля соответствующий личный приказ Сталина был отдан.

        До командования и до непосредственных участников операции было доведено официально, что бомбардировка Берлина – ответ на воздушные налёты на Москву. Политическая составляющая крайне важна. Но не менее важно другое – заставить врага крепко задуматься, прежде чем решиться на применение химического и бактериологического оружия.

 



Июнь сорок первого. Бездарность или измена

Главы: "1941. Первое утро войны" и "Бездарность или измена"

 

       Те, кто 22 июня 1941 года оказался на улицах Москвы примерно в районе шести утра, собираясь на работу или торопясь на первую электричку, чтобы отправиться на дачу, не мог не заметить одну странность.

 

В ясное, солнечное утро слишком много чёрных, явно служебных, автомобилей мчалось к центру Москвы. Слишком много, ведь утро-то воскресное. Не могли не обратить внимания на эти автомобили и водители поливальных машин, вышедших на улицы города точно по графику и зашуршавших своими водомётами. Не могли не подивиться этому обстоятельству и многочисленные дворники, зашумевшие своими мётлами примерно в то же самое утреннее время. Служебные автомобили мчались со всех концов Москвы и чем ближе они оказывались к центру, тем выше была их удивительная для воскресного раннего утра концентрация. Москва просыпалась, готовилась к выходному, готовилась к мирному, счастливому дню. Москвичи же – те, кто собирался на дачу, уже были на ногах и тоже с удивлением смотрели на автомобили, мчавшиеся совсем в ином для выходного дня направлении.

       Впрочем, все удивления были минутными, ведь впереди – отдых, впереди встреча с природой, с лесом, с подмосковными речками и озёрами, в ту пору сплошь пригодными для купания, для рыбалки, для всех радостей, которые они могли дарить уставшим за рабочую неделю москвичам, причём, неделю, несколько более спокойную, нежели предыдущие – спокойствие придало Заявление ТАСС, прозвучавшее по радио 13 июня и опубликованное в субботу 14 июня во всех центральных газетах.

        Автомобили мчались к Старой площади, на которой находился рядом с ЦК ВКП(б) Московский городской комитет партии.

         Руководители Москвы кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК и первый секретарь Московского горкома ВКП (б) Александр Сергеевич Щербаков и председатель горисполкома Василий Прохорович Пронин, получившие сообщение из Кремля о начале войны, назначили на 6 часов 30 минут утра расширенное совещание, на которое в срочном порядке вызвали ответственных руководителей города и районов, а также НКО, НКВД и директоров крупнейших предприятий.

       Раннее воскресное утро, а почти все стояночные места перед знанием Горкома оказались занятыми уже в начале седьмого. Впрочем, Старая площадь окружена в основном административными зданиями, а потому такое скопление машин вряд ли было слишком заметно. Разве что с верхних этажей домов, что на противоположной стороне, за бульваром можно было всё это различить. Но до того ли москвичам, чтобы рассматривать в такую рань то, что происходит на улице.

      Те, кто не спешили за город, отсыпались, ведь даже магазины с товарами самой первой необходимости – с молочными продуктами и хлебом, где вкусно пах свежевыпеченный хлеб – открывались значительно позже, чем началось совещание.

      Рано было ещё пробуждаться и тем, кто собирался отправиться на праздники – детский в «Сокольниках», который должен был начаться в 11.00, и спортивный, на стадионе «Динамо». Тот был назначен на 12.00.

      В Киеве, Риге, Каунасе, в Бресте и других приграничных городах уже два часа гибли люди, на аэродромах Западного особого военного округа горели выстроенные по линеечке самолёты, а в столице о том, что началась война знали только руководители партии и правительства в Кремле и вот теперь сообщение об агрессии должно было прозвучать на совещании, большинство участников которого недоумевало по поводу столь раннего вызова. Лишь руководители районов Москвы всё поняли уже в тот самый момент, когда получили распоряжение Горкома прибыть на Старую площадь в столь ранний час.

        Заметили неладное, разве что верующие, спешившие на утреннюю службу в немногочисленные действующие храмы Москвы. Им, этим прихожанам, суждено было узнать о страшной беде, нависшей над страной, раньше, чем большинству москвичей.

 

       В 6.30 по Московскому времени Щербаков вышел на трибуну, окинул взглядом зал, замерший в ожидании и объявил:

       – Товарищи, сегодня в четыре часа утра германские войска атаковали наши границы. Вражеская авиации нанесла массированные бомбовые удары по приграничным районам и по многим городам, в том числе по Минску и Киеву. Это война, товарищи, жестокая война… Нам предстоит сегодня, сейчас выработать важнейшие направления работы, определить первоочередные мероприятия по переводу городского хозяйства на военные рельсы.

        Щербаков потребовал немедленно усилить охрану метрополитена, систем водоснабжения, тепловой и электрической энергии, транспорта, продовольственных складов, холодильников, канала имени Москвы, железнодорожных вокзалов, оборонных предприятий и других важнейших объектов. Поручил разработать концепцию маскировки Москвы, срочно организовать изготовление макетов и муляжей, с помощью которых изменить контуры исторических памятников, правительственных зданий.

       Важнейшим был и вопрос пропуска в столицу. Право въезда в Москву оставалось только для тех, кто имел московскую прописку. А как быть с теми, кто работал в Москве, а жил в Подмосковье? Щербаков дал указание посторонних в город с 23 июня не пускать, но и здесь возникли подводные камни, ведь не пускать рабочих заводов и фабрик, столичных учреждений, означало парализовать работу многих предприятий, которые и так должны были лишиться значительного числа работников в связи с объявленной мобилизацией.

        В конце концов приняли решение учредить специальные пропуска, причём не только для иногородних, но и для москвичей, которые выезжали на дачи и в леса за грибами и ягодами. Предупредили: выехал за город – назад без пропуска не попадёшь.

       Завершая совещание, Щербаков объявил:

       – Товарищи, в двенадцать ноль-ноль будет передано важное правительственное сообщение. Нужно объявить о том людям, как можно большему количеству людей.

       Между тем страна перестраивалась на военные рельсы. В 9 часов тридцать минут Михаил Иванович Калинин подписал по поручению Сталина указы о введении военного положения, об образовании Ставки Главного командования, о военных трибуналах и о всеобщей мобилизации, которой подлежали все военнообязанные с 1905 по 1918 года рождения.

 

        В 10 часов позвонили из Киева и сообщили о новом налёте германской авиации. После окончания налёта пришло сообщение о том, что бомбили

железнодорожный вокзал, завод «Большевик», авиазавод, электростанции, военные аэродромы, жилые дома.

        Но Минск по-прежнему молчал.

        Пришло сообщение о том, что после утренней службы прозвучало «Послание пастырям и пасомым Христовой Православной Церкви», сделанное местоблюстителем Патриаршего престола митрополитом Московским и Коломенским Сергием (Страгородским).

        Митрополит, получивший ранним утром из Кремля сообщение о начале войны, сам, не имея возможности привлечь машинистку, напечатал послание, с которым выступил сам и которое отправил в храмы Православной церкви. Он заявил:

        «В последние годы мы, жители России, утешали себя надеждой, что военный пожар, охвативший едва не весь мир, не коснется нашей страны, но фашизм, признающий законом только голую силу и привыкший глумиться над высокими требованиями чести и морали, оказался и на этот раз верным себе. Фашиствующие разбойники напали на нашу родину. Попирая всякие договоры и обещания, они внезапно обрушились на нас, и вот кровь мирных граждан уже орошает родную землю. Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла шведского, Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят ещё раз попытаться поставить народ наш на колени пред неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью родины, кровными заветами любви к своему Отечеству.

Но не первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божиею помощью, и на сей раз он развеет в прах фашистскую вражескую силу. Наши предки не падали духом и при худшем положении потому, что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своем долге перед родиной и верой, и выходили победителями. Не посрамим же их славного имени и мы – православные, родные им и по плоти, и по вере. Отечество защищается оружием и общим народным подвигом, общей готовностью послужить Отечеству в тяжкий час испытания всем, чем каждый может. Тут есть дело рабочим, крестьянам, учёным, женщинам и мужчинам, юношам и старикам. Всякий может и должен внести в общий подвиг свою долю труда, заботы и искусства. Вспомним святых вождей русского народа, например Александра Невского, Димитрия Донского, полагавших свои души за народ и родину. Да и не только вожди это делали. Вспомним неисчислимые тысячи простых православных воинов, безвестные имена которых русский народ увековечил в своей славной легенде о богатырях Илье Муромце, Добрыне Никитиче и Алеше Поповиче, разбивших наголову Соловья Разбойника.

       Православная наша Церковь всегда разделяла судьбу народа. Вместе с ним она и испытания несла и утешалась его успехами. Не оставит она народа своего и теперь. Благословляет она небесным благословением и предстоящий всенародный подвиг.

       Если кому, то именно нам нужно помнить заповедь Христову: «Больши сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя». Душу свою полагает не только тот, кто будет убит на поле сражения за свой народ и его благо, но и всякий, кто жертвует собой, своим здоровьем или выгодой ради родины. Нам, пастырям Церкви, в такое время, когда Отечество призывает всех на подвиг, недостойно будет лишь молчаливо посматривать на то, что кругом делается, малодушного не ободрить, огорченного не утешить, колеблющемуся не напомнить о долге и о воле Божией. А если, сверх того, молчаливость пастыря, его некасательство к переживаемому паствой объяснится ещё и лукавыми соображениями насчёт возможных выгод на той стороне границы, то это будет прямая измена родине и своему пастырскому долгу, поскольку Церкви нужен пастырь, несущий свою службу истинно «ради Иисуса, а не ради хлеба куса», как выражался святитель Димитрий Ростовский. Положим же души своя вместе с нашей паствой. Путем самоотвержения шли неисчислимые тысячи наших православных воинов, полагавших жизнь свою за родину и веру во все времена нашествий врагов на нашу родину. Они умирали, не думая о славе, они думали только о том, что родине нужна жертва с их стороны, и смиренно жертвовали всем и самой жизнью своей.

      Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины.

      Господь нам дарует победу».

      Разосланное послание было подписано: «Патриарший местоблюститель смиренный Сергий, митрополит Московский и Коломенский.

Москва

22 июня 1941 года».

       Вероломное, подлое нападение фашистской нечисти на Советский Союз, в умах и сердцах всех честных людей мира существующий как Россия, заставило по-новому взглянуть на взаимоотношения Церкви и государства, представлявшего собою Державу Российскую, а послание местоблюстителя патриаршего престола отозвалось в первых строках обращения Сталина, прозвучавшего 3 июля 1941 года.

 

      А между тем, утром 22 июня в Кремле продолжалась подготовка к важнейшему и ответственному правительственному сообщению.

        На заседании Политбюро было принято решение сделать заявление по радио по поводу нападения фашистской Германии на Советский Союз. Конечно, все полагали, что с таким заявлением должен выступить Сталин и только он один. Сталин сказал твёрдо: выступить должен Молотов.

      Члены Политбюро пытались настаивать на том, что народу СССР будет непонятно, почему со столь важным заявлением выступить не он – глава партии и правительства, а Молотов. Сталин настоял на своём. Выступить должен Молотов.

       Он не стал разъяснять причины своего отказа. Он просто принял волевое решение, с которым никто не мог не согласиться, быть может, впервые не получив точного пояснения. Лишь много лет спустя Молотов сделал те пояснения, которых так и не добились члены Политбюро:

       «Почему я, а не Сталин? Он не хотел выступать первым, нужно, чтобы была более ясная картина, какой тон и какой подход. Он, как автомат, сразу не мог на всё ответить, это невозможно. Человек ведь. Но не только человек – это не совсем точно. Он и человек, и политик. Как политик, он должен был и выждать, и кое-что посмотреть, ведь у него манера выступлений была очень чёткая, а сразу сориентироваться, дать чёткий ответ в то время было невозможно. Он сказал, что подождёт несколько дней и выступит, когда прояснится положение на фронтах».

       По радио уже было объявлено о том, что в 12.00 будет сделано важное правительственное заявление. Подавляющее большинство советских людей не знали, о чём пойдёт речь, хотя тревожность обстановки, несколько сниженная Заявлением ТАСС, конечно оставалась.

       Текст выступления, как и все важнейшие документы того времени, был подготовлен под руководством Сталина, если не сказать – практически продиктован им самим. Молотов несколько раз прочитал готовый текст.

        Ну, с Богом! Быть может именно так мысленно проводил его Сталин, когда Вячеслав Михайлович в 12.05 вышел из его кабинета.

        До Центрального телеграфа – рукой подать. В 12.15 была включена аппаратура и голос Молотов разнёсся на всю советскую страну, по всем городам и весям, его услышали во всём мире все, кто имел возможность и хотел услышать Москву в этот тяжёлый для советского государства день.

        Молотов настроился на выступление. Голос звучал спокойно, твёрдо:

        – Граждане и гражданки Советского Союза!

        Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление:

        Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории.

        Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то, что между СССР и Германией заключён договор о ненападении, и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то, что за всё время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей.

       Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5 часов 30 минут утра сделал мне, как народному комиссару иностранных дел, заявление от имени своего правительства о том, что Германское правительство решило выступить с войной против Советского Союза в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы.

       В ответ на это мною от имени Советского правительства было заявлено, что до последней минуты Германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству, что Германия совершила нападение на Советский Союз, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская Германия является нападающей стороной.

       По поручению Правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчёт несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта.

       Теперь, когда нападение на Советский Союз уже свершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ – отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей родины.

        Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.

        Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы Советской авиации с честью выполнят долг перед родиной, перед советским народом, и нанесут сокрушительный удар агрессору.

       Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В своё время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной и Наполеон потерпел поражение, пришёл к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу.

      Правительство Советского Союза выражает твёрдую уверенность в том, что всё население нашей страны, все рабочие, крестьяне, интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочён и един, как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

       Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, ещё теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина.

      Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!

      После выступления Молотов вернулся в кабинет Сталина.

      Едва Молотов вошёл в кабинет, как поступило новое сообщение. Германские войска захватили Гродно и начали бомбить Минск. Из Киева и Севастополя тоже поступили данные о бомбардировках.

         Выслушав данные о налётах вражеской авиации, Сталин велел срочно вызвать к нему руководство Москвы.

       Вскоре в его кабинет снова, уже второй раз за этот день – первый раз они были ночью – прибыли Щербаков и Пронин. Нужно было согласовать некоторые вопросы, которые Щербаков предполагал поставить на заседании, назначенном в Горкоме партии на 15.00.

        – Товарищ Сталин, – начал Щербаков, – учитывая то, что Германия располагает самолётами, способными достичь Москвы, предлагаю немедленно установить на всех высотных точках зенитные батареи.

       – Это правильное решение, – согласился Сталин. – Согласуйте его с руководством Красной Армии. – Средства противовоздушной обороны будут выделены немедленно.

       Решив ещё ряд важных вопросов, Щербаков и Пронин уехали на Старую площадь.

        Сталин связался с наркомом обороны Маршалом Советского Союза Тимошенко, чтобы выяснить обстановку на фронтах. С началом войны все округа становились фронтами. И лишь Одесский военный округ стал армией, вошедшей во вновь созданный ещё накануне Южный фронт.       

        Тимошенко отвечал на вопросы невнятно. Уточняем, мол, связываемся с командующими.

        – Докладывать мне об обстановке на фронтах каждый полчаса! – приказал Сталин.

       Но докладывать наркому обороны было не о чем. Лишь командование Южного фронта полностью сохранило управление войсками, и блицкриг забуксовал в полосе фронта уже в первый день войны. Командующий Западным Особым военным округом генерал армии Павлов вообще не владел обстановкой в полосе своего фронта. Связь с армиями фронта была полностью потеряна. Вражеские танковые клинья совершали глубокий обход и охват основной группировки войск, и Павлов не имел данных о том, каких рубежей и на какое время они достигли.

       Ну, допустим, Гродно в 15 километрах от границы, допустим внезапным ударом его удалось захватить врагу. Но дальше-то, дальше насколько продвинулись наступающие германские войска?

        Сталина прежде всего, конечно, интересовала обстановка на западном направлении, но именно на здесь, на традиционном пути агрессоров на Москву, была полнейшая неясность.

        Как было приказано Сталиным, Тимошенко через полчаса сделал первый доклад, но он снова касался Южного фронта.

        – Измаил обороняется стойко! Пресечено до пятнадцати попыток врага переправиться через Прут и Дунай. Пограничников успешно поддерживает артиллерия пятьдесят первой стрелковой дивизии генерала Цирульникова.

        В последующие дни в своих докладах Тимошенко всё больше напирал на данные, получаемые с Южного и даже с Юго-Западного фронтов.

        Там действительно дела шли неплохо. Измаил стоял твёрдо. Даже наши войска захватили плацдарм на правом берегу Дуная. Перемышль был захвачен немцами 22 июня, но уже утром 23 июня части 99-й стрелковой дивизии Николая Ивановича Дементьева во взаимодействии с батальонами Перемышльского укрепрайона и пограничниками освободили город и прочно удерживали его вплоть до 27 июня 1941 года. Государственная граница СССР на этом участке была полностью восстановлена. Причём захваченный плацдарм на правом берегу Дуная дивизия удерживала вплоть до 19 июля. И лишь по приказу командования отошла на левый берег. Но всё это было позже, а 23 июня, выслушав доклад о действиях 99-й стрелковой дивизии, Сталин сразу дал указание наградить отличившихся бойцов и командиров, а дивизии вручить орден Красного Знамени. Перемышль стал первым городом, освобождённым от захватчиков в годы войны, а дивизия первым награждённым соединением.

        Но всё это явилось, хотя и знаковым, и очень важным, но всего лишь частным успехом. В целом нарком обороны Маршал Советского Союза Тимошенко и начальник Генерального штаба генерал армии Жуков обстановкой не владели и руководством фронтами практически утратили.

        Сталин вновь потребовал от Тимошенко доложить обстановку в первую очередь на Западном фронте. Тимошенко стал что-то нести несуразное, и Сталин призвал его к порядку. Тимошенко в ответ надерзил…

         Выслушав всё это, Сталин сказал Молотову:

         – Правильно, что выступал сегодня ты, – видимо всё же и у него оставались некоторые сомнения, но теперь он убедился, что был прав, что и отметил: – Я звонил сейчас командующим фронтами, они не знают даже точной обстановки, поэтому мне просто нельзя было сегодня выступать, будет ещё время и повод, и мне придётся выступать не раз.

       Он помолчал и заговорил о первоочередных задачах:

       – Сейчас важно упорными боями сдерживать продвижение противника, а тем временем организовать силами стрелковых и механизированных корпусов, составляющих наш второй эшелон, прочную оборону в глубине полосы действий фронта.

 

       Не добившись ничего путного по телефону Сталин неожиданно для Тимошенко и Жукова приехал в наркомат обороны.

        В кабинете наркома находился Жуков. Оба ощетинились, понимая, что ничего хорошего от подобного визита ждать не стоит.

        Сталин, поначалу демонстрировавший удивительной спокойствие и уравновешенность, не получив никакой информации от находившихся в полной прострации наркома и начальника Генерального штаба, назвал их слепыми котятами.

        Жуков, желая хоть как-то оправдаться, стал что-то говорить о заранее продуманных контрударах Юго-Западного фронта во фланг группировки врага, рвавшейся к Москве по традиционному маршруту: Брест – Минск – Смоленск… Об уничтожении наступавшего врага.

        – Вот и вылетайте в качестве представителя Ставки к Кирпоносу. Он сейчас Тернополе? Заберите в Киеве Хрущёва и езжайте в штаб фронта. Организуйте мощный контрудар!

        Наступила тишина. Что это – смещение с должности начальника Генерального штаба? Жуков встревожился. Его отрывали от руководства войсками Красной Армии. Тимошенко молчал потому, что хоть и стремился лишиться должности наркома и получить что-то тихое и незаметное, не знал, чем всё это может окончиться.

       – Но как же Генштаб? – наконец спросил Жуков.

       Сталин повернулся к нему и, вероятно, хотел сказать прямо, что от вас тут в любом случае толку нет, но сдержался и проговорил мягче:

       – Мы здесь как-нибудь без вас справимся.

       Больше в наркомате обороны делать было нечего. Сталин вернулся в Кремль, в свой кабинет, где в приёмной его уже ждали многие и многие посетители из разных ведомств.

       Войну выигрывают не только на полях сражений, войну выигрывают в конструкторских бюро, научно-исследовательских институтах, на самолетостроительных и танковых (они в основном именовались тракторными) заводах и прочих оборонных предприятиях, войну выигрывают на колхозных полях, на фабриках по пошиву одежды, словом везде, где существует производство, необходимое фронту. Сталину предстояло руководить всем, что служило обеспечением ведущих бои войск. И вот, как оказалось, предстояло руководить войсками, поскольку и этого он пока, увы, не мог поручить в полной мере никому.

 

Бездарность или измена

          

      По приказу Сталина Жуков прибыл на Юго-Западный фронт. Ему предстояло выполнить то, о чём он не раз говорил на совещаниях, что закладывал в стратегические планы – мощными контрударами подсечь основания вражеских клиньев, врезавшихся в советскую землю. Он не раз заявлял о возможности окружения и уничтожения врага путём нанесения мощных танковых контрударов, встречных контрударов. Ну что ж, настала пора перейти от слов к делу. Численное превосходство было на данном направлении на стороне Жукова и Кирпоноса.

   

        Действиями наших войск руководил представитель ставки генерал армии Жуков, который не сумел организовать и провести единое и организованное наступление соединений, позволив тем самым уничтожать их по частям.

       Прибыв в штаб Юго-Западного фронта, он, как водится, узурпировал власть, как обычно стал грубить, угрожать расстрелами и изводить противоречивыми указаниями командующих и командиров всех степеней.

      В распоряжении Жукова было пять мехкорпусов, имевших 2803 танка и подоспевшая танковая дивизия, имевшая 325 танков. Всего 3128 танков, причём весьма значительное количество новых образцов – Т-34 и КВ. Против него действовала 1-я танковая группа в составе четырёх танковых дивизий вермахта, имевшая 585 танков и переданную в распоряжение Клейста ещё одну танковую дивизия, в которой было 143 танка. Итого – 728 танков и 71 штурмовое орудие.

        Именно под командованием Жукова «действия советских мехкорпусов свелись к изолированным контратакам на разных направлениях».

        Как отметили впоследствии историки: «Соединения Красной армии, имевшие на данном участке фронта подавляющее техническое превосходство, не смогли нанести противнику существенных потерь в живой силе и технике, а также оказались не в состоянии перехватить стратегическую наступательную инициативу и изменить ход боевых действий в свою пользу. Тактическое превосходство вермахта и проблемы в Красной армии (плохо налаженная система снабжения танковых корпусов, отсутствие прикрытия с воздуха и полная потеря оперативного управления) позволили немецким войскам выиграть сражение, в результате чего Красная армия потеряла огромное количество танков».

       На 30 июня потери составили 2648 наших танков или 85 процентов всего танкового парка, а немцы потеряли 260 машин.

       Ну и поскольку поле сражения осталось за немцами, то им удалось впоследствии восстановить и вернуть в строй 222 танка. Все подбитые советские танки остались на захваченной врагом территории…

      В целом же Юго-Западный фронт, которому усердно помогал гениальный генерал Жуков, и настрой, которому он создал на последующие дни, за 15 суток войны потерял 4381 танк из 5826 имевшихся на момент начала войны.

       Это было потрясение. Жуков попытался откреститься от всего того, что произошло, обвиняя командование Юго-Западным фронтом и грозя всеми бедами и страстями, которые обрушатся на их головы. После разноса член Военного совета Киевского особого военного округа, теперь уже Юго-Западного фронта, корпусной комиссар Николай Николаевич Вашугин (1900-1941)28 июня 1941 года застрелился.

       Член РКП(б) с 1918 Вашугин добровольно вступил в Красную Армию в 1919 году, начал службу политработником, а в июле 1928 года стал командиром и военным комиссаром стрелкового полка, в 1933 году окончил Военную академию имени Фрунзе в 1933, затем в 1937 был направлен на Высшие стрелково-тактические курсы «Выстрел», после окончания которых был в августе 1937 года назначен командиром 43-го стрелкового полка, а в октябре 1938 года стал сразу членом Военного совета Ленинградского военного округа. Участвовал в советско-финской войне (1939-1940) годов в должности был члена Военного совета 7-й и 15-й армий. После окончания войны вернулся на пост члена Военного совета Ленинградского военного округа. Осенью 1940 года был назначен членом Военного совета Киевского Особого военного округа, с 22 июня – Юго-Западного фронта. Сорокалетний военачальник, деятельный, храбрый, обладавший несомненным опытом, награждённый Орденом Ленина, не мог перенести катастрофы, связанной с потерей огромного количества танков, и покончил с собой. Нельзя оправдать такое решение воина, орденоносца, командира в недавнем прошлом и политработника высокого ранга. Но, наверное, можно объяснить те ужасные переживания, которые свалились на него после страшного и ничем не оправданного разгрома.

      О чём думал он, принимая такое ужасное нечеловеческое решение? Быть может о том, что за несколько дней было потеряно то, что создавалось годами. Прежде всего люди. Невосполнимы людские потери, невосполнимы потери в первую очередь людей, советских людей, одетых в военную форму красноармейцев и командиров танковых войск, предназначенных «гремя огнём, сверкая блеском стали» крушить иноземного ворога, посмевшего перейти границы Советской Родины. А ведь это были не просто советские люди, это были воины, подготовленные к управлению танками, к ведению огня из танковых пушек, к командованию танковыми подразделениями. Насколько подготовлены? Нет, это поражение не давало ответа на такой вопрос. Виновные не командиры взводов, рот, даже комбаты и командиры полков – виновны командиры и начальники повыше, даже много выше.

       Титанический труд народа, обеспечивший обучение и совершенствование мастерства этих воинов, пропал даром. Титанический труд, который заставлял советских людей во многом себе отказывать в предвоенные годы, чтобы подготовить Красную Армию. Всё уничтожено росчерком пера, решением военачальников, наделённых правом командовать, управлять массами войск. Но если на первом месте сама человеческая жизнь, а на втором – высокая подготовка экипажей, подразделений, то есть и третий элемент. Сама боевая техника. Она ведь не упала с неба, она создавалась опять-таки годами и создавалась тоже самоотверженным трудом советского народа, отказывающего себе во многом ради могущества армии.

      И вот, когда эта техника должна была своим количеством, да и качеством тоже, поскольку немало было в советских танковых корпусах новейших танков Т-34 и КВ, принести победу, ибо самые лучшие и храбрые воины, не вооруженные против до зубов вооружённого врага не могут обеспечить этой победы, боевая техника либо ни в чём не уступающая, либо превосходящая вражескую, осталась на поле боя разбитой и сожжённой. 2648 наших танков, то есть 85 процентов от общего количество, имевшегося в распоряжении Жукова и Кирпоноса, руководивших сражением, была утрачена. И всё это против 260 уничтоженных танков врага.

         А ведь превосходство у Жукова и Кирпоноса над Клейстом было колоссальным – 3128 советских танков против 728 танков и 71 штурмовых орудий. Четырёхкратное превосходство! Четырёхкратное! О таком можно только мечтать!

       Как можно такое пережить человеку честному, человеку разумному! Сложно пережить, очень сложно. Не смог он бравурно рапортовать, как это сделал Жуков, возвратившись в Москву, что хотя и не достигнуто полной победы над Клейстом, значительно задержано продвижение его войск! Оставалось только добавить, что за эту задержку подарено Германии, нуждавшейся в любом сырье для ведения войны, 2648 танков на металлолом, на переплавку.

       Задержка продвижения врага?! Что ж, это, конечно, очень важно. Но Сталину далеко не сразу стала известна цена таковой задержки. Соотношения потерь Тимошенко с Жуковым, вполне естественно, постарались скрыть.

 

                                                          ***

      Вот тут так и напрашивается авторское отступление. И не просто, а с публикацией отрывка из воспоминаний настоящего, боевого танкиста, который едва не попал под военный трибунал из-за потери танков.

      С 1982 по 1992 год мне посчастливилось проходить службу в Военном издательстве, в военно-мемуарной редакции и отредактировать свыше 50 книг серии «Военные мемуары» и значительное количество брошюр серии «Рассказывают фронтовики», и воспоминаний, помещаемых в военно-мемуарный сборники «На земле, в небесах и на море». А это общение с десятками авторов-фронтовиков. Среди многих, самых различных рассказов о войне, зачастую по цензурным соображениям не попадавших на страницы выходивших книг, были и такие, которые касались суровых наказаний, предусматриваемых за утрату боевой техники, даже в жестоком бою.

        Предлагаю рассказ полковника Маламуж, который в годы войны воевал и стрелком радистом пикирующего бомбардировщика Пе-2, и стрелком радистом командирского танка в печально известной Харьковской операции, предательски проваленной Тимошенко и Хрущёвым, и командовать взводом в Прохоровском сражении, ещё будучи курсантом танкового училища, и затем командиром взвода и роты до конца войны.

       Отрывок из воспоминаний, который хотелось бы привести, касается того времени, когда лейтенант Леонид Григорьевич Маламуж командовал танковым взводов и за пять дней потерял три танка Т-34, но потерял по вполне объективным обстоятельствам:

       «Наша 4-я танковая бригада 2-го Тацинского танкового корпуса двинулась на Гумбинск, успешно продвигаясь вперёд, так как противник не ожидал прорыва, и к исходу дня остановилась перед Каукеменом для дозаправки и пополнения боеприпасами. Командир батальона поставил мне задачу прикрыть вводом правый фланг батальона, а с рассветом, когда бригада возобновит наступление, занять своё место в боевом порядке.

       Я решил занять позицию на высоте с немецким кладбищем. Послал два танка на высотку с расстояния 150 метров танк от танка, но они не успели дойти и до середины высоты, как оба загорелись и покатили вниз. Кто стрелял, и откуда не засекли. Что делать? Задача поставлена. Надо выполнять.

         На высоте виднелся большой дуб, а кладбище освещалось луной – октябрь.

       Говорю механику водителю:

       – Дуй к дубу!

       А сам дрожу, как бобик зимой – жду удара, но тихо. Стал под дубом. Тихо. Задаю себе вопрос, почему не стреляли?

       Вдруг докладывает наводчик орудия, что впереди уступом стоят два Т-34 фронтом на батальон, а к нам бортом, а на башне сидят танкисты.

       Что делать? Бить по своим – расстреляют. Почему же они подожгли мои два танка, если свои? Если свои, то почему стоят фронтом на своих? Почему не подожгли меня? Сто почему, и ни одного ответа. Докладываю по радио – комбат молчит.

       Решаю сам пройти пешком метров 500 – 600 по кладбищу, подкрасться к этим танкам и разобраться, что к чему. Экипажу приказываю зарядить орудие бронебойным снарядом. Если после моего окрика танкисты спрячутся в танк, то стрелять по танкам без моей команды.

       Подкрадываюсь к танкам и «ласково» окликаю их. Они прячутся в танки, и тут же мой наводчик выстрелил. Один из танков загорелся. А пока я добежал до своего танка, были сожжены оба немецких танка. Оказалось, что это были две немецкие «Пантеры», которые были с виду почти точной копией нашей тридцатьчетвёрки, скопированной гитлеровцами.

       Докладываю командиру батальона – опять молчит. Потом уж я узнал, что танкисты сгоревших танков взвода, оставшиеся в живых, доложили командиру батальона, что сгорели все, в том числе и командирский танк, а командир взвода Маламуж, то есть я, погиб. Когда же я утром вернулся в батальон, то вся моя рота кричала «Ура!». Все любили меня за доброту, юмор и балагурство.

       Вот такие бывают случаи на войне. В этой же Гумбининской операции был и такой случай».

 

      Отвлекусь! Как видим, лейтенант Маламуж уничтожил два немецких танка! Это отличный результат! Если бы каждый даже не танк, а взвод танков из той танковой армады, которую посылали в бой генералы армии Жуков и Кирпанос уничтожили по два немецких танка, успех был бы на советской стороне…

      Но и с лейтенантом Маламуж едва случилась беда…

 

       «Часа через два наступления, в очередной атаке мой танк подбило, танк не сгорел, но был не боеспособен, и меня пересадили на другой танк, где погиб лейтенант Шишов Коля.

       Около 16 часов, встретив ожесточённое сопротивление Герингской дивизии немцев, мы остановились. Подъехал командир бригады полковник Лосик, остановился возле меня и говорит:

       – Ну ка, атакуй-ка на большой скорости впереди лежащую рощу.

       А я ему:

       – А немцы там есть?

       Он:

       – Вот я тебя и посылаю, чтобы узнать, есть ли они, и разведать огневые точки противника.

       Я на танке проскочил метров 100 – 150 и получил два снаряда – один в лоб, другой в гусеницу. Выскочили из башни все, но механик-водитель Горбушин остался в танке. Танк с механиком-водителем сгорел».

 

      Вот так… Один танк потерян в бою, а второй – второй по приказу полковника Лосика вызвал, можно сказать, огонь на себя и заставил врага обнаружить свои позиции.

 

       «К вечеру дали третий танк. Даже не знаю, вместо кого.

       У нас в бригаде была такая поговорка:

       – Танкист, чего смеёшься?

       – Танк сгорел?

       – А почему плачешь?

       – Другой танк дали!

       Так и со мной случилось. Не успел убыть в тыл бригады, как получил очередной танк...

      Я выполнял задачу по поддержке пехоты нашей мотострелковой бригады. Получив распоряжение возвратиться в свою роту, повёл взвод кратчайшим путём и попал под минометный огонь врага. Одна из мин упала на трансмиссию танка, разворотила защитную сетку и пробила правый радиатор. Вентилятор двигателя гнал воду, но я до роты добрался.

       Я доложил командиру роты, что дальше двигаться не могу. Танк можно было только буксировать или взорвать. Ротный послал к комбату, который выслушал, но ничего не решил, а направил к заместителю командира бригады по бронетанковой технике.

       Все разводили руками, а колонна, между тем, уже приготовилась к движению, так как вся авиация фронта уже начала бомбить немцев, обеспечивая наш выход. Вижу, что всем не до меня, все отводят виновато глаза и уходят на прорыв, оставив мой танк с экипажем. В танке осталось 7 снарядов, 3 пулемётных диска, автомат и 5 гранат Ф-1.

       Ситуация же для меня сложилась такая: если танк подобьют немцы, а я как-то выйду из окружения, то меня расстреляют, а остальных членов экипажа отправят в штрафбат, посчитав, что мы взорвали танк. Оставалось одно – драться до последнего снаряда и умереть, к животу приложив гранату.  

       Страшно не было, а было обидно, что так обошлись со мной. Но командиров моих тоже можно было понять – каждый спасал свою жизнь, а война ожесточила сердца, многих сделав бессердечными.

       В голове промчалась короткая жизнь, промелькнули лица родных и близких. Так, наверное, и у членов экипажа. Вдруг докладывает наводчик оружия:

       – В прицел вижу пехоту противника.

       Я командую:

       – Осколочным! Без колпачка!

       Это чтобы больше поразить пехоты.

       А, между тем, уже тщательно прицелившись, наводчик докладывает, что это наша пехота.

       К танку подошли 6 человек автоматчиков и спрашивают:

       –  Товарищ лейтенант, вы ждёте нас?

       Оказалось, что они ночью были в боевом охранении, а когда роты и батальон ушли, их забыли – потом спишут, как боевые потери.

         В это время мой взгляд остановился на бидонах для молока, которые стояли у коровника, так как у каждого фольварка были у местных хозяев коровы, гуси, свиньи и озеро.

        Мелькнула дельная мысль… Приказал пехотинцам взять каждому по бидону и бегом к озеру, чтобы набрать воды и к танку, а наводчику развернуть башню и открыть люк над мотором. Залили 3 бидона воды в радиатор и заполнили бидоны снова по три на каждый борт. Автоматчики сели на броню, и мы двинулись вперёд, догонять бригаду. Механику-водителю приказал, как будет 100 градусов воды сразу останавливать машину.

       Так, непрерывно подливая воду, и ехали, пополняя бидоны водой по пути в попадающих ручейках, болотцах. По дороге встретили несколько подбитых танков противника и раздавленных орудий и миномётов. Немного оживились. Каждую минуту готовы были открыть огонь из пушки. Десант тоже приготовился для ведения огня из автоматов. Так ко второй половине дня я и догнал свои главные силы, которые готовились к прорыву закрытой немцами нашей бреши.

       Увидев у меня на танке чёрных и мокрых автоматчиков, командир роты капитан Белезий поприветствовал меня сжатием рук, а потом показал большой палец. Остальные экипажи роты виновато приветствовали меня, так как для них я уже был покойник. 

       В прорыве я уже не участвовал. Позже танк отбуксировали в ремонт, и на следующее утро я уже занял свой боевое место в обороне. Но противник нас не беспокоил. Дня через два за мной приехал на мотоцикле старшина из особого отдела бригады (СМЕРШ) и повёз меня в тыл за 6 километров к «контрикам».

       Помнится, захожу в землянку и вижу: сидят три морды и девка писарь. Спрашивают:

       – Ну, лейтенант, доложи нам, как ты умудрился за пять дней сжечь три танка? А один танк ведь стоит полмиллиона рублей!

       Меня этот вопрос взмутил до глубины души, и я вспылил. Заявил:

       – Прежде чем такие вопросы задавать, надо побывать там, где бой идёт и умирают люди, а не прятаться за 5 – 6 километров в землянках. Я горел на глазах у командира бригады.

       Высказав всё это, послал их, этих «вояк», на три буквы, с пристуком повернулся и пошёл к выходу. Этот короткий путь для меня показался вечностью, так как я ожидал пулю в спину – от этой сволоты можно было ожидать, что угодно, но обошлось, и я пешком потопал до района обороны батальона.

       Дело в том, что «контрики» искали виновных, то есть стрелочников, так как задачу корпус и бригады не выполнили, а технику и личный состав потеряли. Всего в корпусе расстреляли человек двенадцать, в том числе и моего товарища лейтенанта Гришу Закордонца. Его танк подбило, но танк не сгорел, а экипаж и раненый Закордонец его покинули.

       Вскоре после «встречи» с «контриками» во фронтовой газете «За славу Родины» появилась статья Ильи Эренбурга – фронтового в ту пору корреспондента: «Как воюет комсомольский экипаж», и ещё спустя некоторое время за эту операцию мне вручили орден Отечественной войны».

 

      Спасло чудо! Но ведь чудо случалось не всегда.

      Вот уж поистине можно перефразировать известную поговорку: убийство одного человека – преступление, убийство миллионов – статистика. Так и здесь: потеря одной машины в бою – преступление. Потеря 2648 танков – неудача в сражении.

Отход

   

     Два дня удерживал свой район обороны стрелковый батальон капитана Теремрина, как удерживали свои районы и другие батальоны, потрёпанные ещё во время бомбёжки военного городка, два дня удерживал участок обороны стрелковый полк полковника Рославлева. Два дня удерживал свой участок обороны и полк – сосед слева. Но враг ударил в стык со стрелковой дивизией, полоса обороны которой проходила севернее. Ударил сильно, используя большое количество танков. Соседняя дивизия, поднятая по тревоге, когда уже сыпались бомбы и рвались снаряды, так и не успела прочно занять позиции, понесла значительные потери и не сумела сдержать натиск врага.

      Мало того, в этом соединении в большинстве своём были призывники из прибалтийских республик, призванных после их присоединения к СССР. Там, увы, далеко не все были сторонниками такого присоединения. Доходило до того, что в некоторых подразделениях красноармейцы, к которым можно было вполне применить термин «так называемые», убивали командиров и разбегались под ударами немцев.

       Гитлеровцы обошли дивизию Овчарова справа и пришлось выдвигать полк второго эшелона на угрожаемое направление, чтобы прикрыть полки первого эшелона и обеспечить им возможность вести бой с противником, наседающим с фронта.

       Овчаров провёл ряд контратак и восстановил положение в полосе дивизии, но часть сил пришлось отвлечь на занятие круговой обороны, поскольку враг был уже в тылу дивизии. По предвоенным тактическим нормативам стрелковая дивизия оборонялась в полосе 8-12 километров по фронту и 4-6 километров в глубину.

       Враг рвался вперёд, в его задачу входило продвижение на большую глубину с целью глубокого охвата и обхода основной группировки Западного Особого военного округа, превратившегося с началом боевых действий в Западный фронт. Тем не менее атаки на позиции дивизии не прекращались, а потому и потери множились, и боеприпасы расходовались, а пополнить их было неоткуда. Склады дивизии подверглись авиационным и артиллерийским ударом и значительно пострадали.

       На третьи сутки натиск не ослабел, хотя было ясно, что основные силы врага уже глубоко в нашем тылу и что ударные танковые и моторизованные соединения рвутся на восток. И вот именно в эти третьи сутки боёв сначала к командирам полков, а от них к командиру дивизии пошли доклады о том, что боеприпасы на исходе.

       Рославлев понимал, что настала пора принимать сложное решение, пора брать на себя огромную ответственность – оставить позиции и пробиваться к своим. Дивизия поредела, поредел и штаб. Ещё при бомбёжке погиб начальник штаба дивизии, тяжёлое ранение при налёте уже на командный пункт получил начальник политотдела. Пришло сообщение и о гибели двух командиров полков. Погибли комбаты, ротные, взводные командиры…

       Истекал день 24 июня – третий день войны. Опускалась ночь, которая давала передышку. Уже было замечено, что гитлеровцы укладывались на ночной отдых. Но начинали боевые действия рано.

       Перед фронтом дивизии всё стихло.

       Вот уже исчезли из глаз деревья на взгорке, лишь силуэты проступали на фоне светлого неба.

        Овчаров попросил позвать к нему своего заместителя полковника Круглова. Одновременно велел отправить связного к полковнику Рославлеву, которого тоже вызвал к себе на командный пункт дивизии. А пока заговорил с заместителем:

        – Вот что, Иван Анисимович, принимаю решение прорываться к своим. Всю ответственность за оставление позиций беру на себя. Иначе завтра к исходу дня мы останемся без боеприпасов и тогда… Ну сам понимаешь!

       – Согласен с вами, товарищ генерал. Похоже, что немцы прорвались глубоко. Час назад подобрали раненого лётчика. Сбили над нами. Он сказал, что сегодня немцы вышли на подступы к Минску. Я как раз собирался вам доложить об этом.

        – К Минску! Не может быть. А город?

        – Ну город-то им, конечно, не взять! – уверенно заявил Круглов. – Всё ж столица Белоруссии!

        – Ну что ж, видно в ближайшее время контрудара на нашем направлении не будет, – сказал Овчаров. – Значит, решение правильное. Будем прорываться. А я смотрю с фронта натиск ослабили. Думаю, что завтра нас будут утюжить снарядами и бомбами. Словом, надо немедленно уходить в леса!

        Он подошёл к карте, пригласил к ней Круглова.

        – Поезжайте, Иван Анисимович в полк второго эшелона. Его назначаю в авангард. В арьергарде будет полк Рославлева. Ну а в полку второго эшелона командир погиб, заместитель у него молодой, только назначили, начальник штаба – тоже недавно выдвинут. Помоги им. На все сборы четыре часа! В два часа ночи начинаете движение. Вряд ли немцы будут ожидать удара. Отдыхают по ночам.

        Он посветил фонариком на карту. Отдых отдыхом, но кто знает, не пролетит ли ночной разведчик. В палатке полумрак.

         – Участок прорыва: развилка дорог – угол леса Хвойный. После прорыва выдвигаться по маршруту развилка лесных дорог, домик лесника, – карандаш замер на обозначении железнодорожной станции, с которой должны были уезжать семьи командных кадров дивизии, в том числе и его супруга с маленьким сыном и дочерью. – Нет, станцию лучше обойти. Тут обозначены лесные тропы…

       – А как же машины?

       – Автотранспорт вывести из строя. До развилки лесных дорог можно использовать, а дальше… Дальше по проходимости. Там, где не пройти, там и вывести из строя. И организуйте разведку. Самую тщательную! Возьмите с собой в полк наших дивизионных разведчиков. Выберите самых лучших. Снабдите радиостанцией. Но радиостанция только для экстренной связи, для доклада о внезапной встрече с крупными силами противника. Все доклады связными. Мы должны знать всё, что делается впереди. Всё! Моё место в колонне основных сил дивизии.

       Уточнили ещё целый ряд важнейших моментов и стали прощаться.

        – Если бы хоть примерно знать, где наши, – сказал полковник Круглов. – Сколько нам идти до них…

        – Вы уже поняли, что я выбрал направление на расположение командного пункта нашего стрелкового корпуса, – сказал Овчаров. – Вдруг они ещё на месте, ещё держатся…

        Проводив Круглова, генерал Овчаров вышел из палатки. Тишина. Такая тишина, что не верилось, что идёт война. Не где-то идёт, а здесь, именно здесь, что совсем недалеко проходят позиции гитлеровских войск, обложивших дивизию и, как видно, готовящихся приступить к её полному уничтожению.

        Посмотрел на часы. Сколько потребуется Рославлеву, чтобы добраться верхом по ночной дороге. Рославлев был отличных наездником – сказывались годы и первой империалистической и гражданской войн.

        Задача полку Рославлеву предстояла едва ли не самая сложная. Если полк, назначенный в авангард, вполне мог вырваться из кольца и углубиться в лес – а леса в этой местности глухие и бесконечные, – то Рославлеву нужно было идти уже по растревоженному муравейнику, а то, быть может, и подвергаться артобстрелам и авиационным ударам, если они действительно назначены на завтра.

        Прискакал Рославлев, легко спрыгнул с коня, отдал поводья ординарцу и доложил:

        – Товарищ генерал, по вашему приказанию прибыл!

        – Ну, здорово дружище, – по-братски, по-кадетски, обняв его и прибавив: – Рад видеть живым и невредимым.

        – Что нам, старикам, сделается!? Почитай вторую войну в этих краях встречаем. Чувствую, звал не случайно?

        – Да, дорогой мой, немцы на подступах к Минску. Мы в их глубоком тылу. Боеприпасы на исходе! Если ещё сутки простоим, то и воевать будет нечем. Словом, принял решение прорываться к своим! Круглова отправил в полк второго эшелона – он пойдёт в авангарде. Тебе самое сложное – прикрывать отход дивизии. Арьергард!

        – Есть, товарищ генерал! Будем прикрывать!

        – Пойдём к карте! Поставлю задачу и поспеши в полк. Авангард выходит через четыре часа, в два ноль-ноль. Прорваться надо на рассвете, пока они ещё не очухались. Ну а тебя хочу предупредить… Не нравится мне поведение немцев. Натиск ослабили, чего-то ждут. Как думаешь, чего? Начнут нас утюжить?

        – Полагаю, что уже подтянули тяжёлую артиллерию и приготовили авиацию, чтобы завтра устроить молотилку и покончить с нами, так что решение верное. Придётся отходить.

        – Вот-вот! Против бомб мы бессильны! Что мы там можем зенитными пулемётами в полках, да двенадцатью зенитными пушками дивизионными. Командный пункт прикрыть? А при массированном налёте? Когда будут утюжить нас? Так что прорываемся к своим. Твоя боевая задача…

        Сделав необходимые пометки на своей рабочей карте командира, полковник убрал её в планшет и, попрощавшись, поспешил в своей стрелковый полк, по-прежнему твердо занимавший участок обороны.

       Овчаров отдал распоряжения комсоставу штаба дивизии, приказал оповестить все подразделения о том, что завтра начинается выдвижение в тыл.

       Поговорил и с заместителем начальника политотдела, исполняющего должность начальника. Ведь нужно было разъяснить решение, поставить задачи активу. А то ведь как же так? Стояли насмерть, да и приказы были одни – стоять насмерть. И вдруг…

        Как же жалко было покидать прекрасно оборудованную полосу обороны, как жаль оставлять подготовленные заранее участки обороны полков, прекрасные батальонные районы обороны. Вон ведь – четыре дня стояли. И хотя крупные силы танков прорвались и ушли на восток, но пехоту сдержали. Где уж там танкисты себе пехоту нашли, кто знает. Может с других направлений подмогу эту им перебросили, но через дивизию Овчарова враг не прошёл.

        Да, прорыв был невероятной силы. Одновременная атака по всему фронту полосы дивизии. Давление примерно равное на все участки полков. А с большака – танки. Масса танков. Сколько их было? Никто даже не сосчитал. Развернулись в предбоевой порядок и даже не перестраиваясь в линию пошли вперёд, смяли оказавшийся на пути опорный пункт, снова выстроились в походные колонны уже в тылу дивизии и ушли в глубь нашей территории.

       Как тут считать? Выполнила дивизия задачу или не выполнила? Она остановила такие силы, которые по своим штатным нормативам не могла остановить, но остановила. Но танки? Их было слишком много! Слишком! Они настоль рвались вперёд, что их даже не интересовали ни тылы дивизии, ни лежащий чуть в стороне полуразрушенный дивизионный городок. Вперёд и только вперёд. Почерк Гудериана? Может быть. Овчаров не знал, чьи танковые силы наступали на этом направлении. Просто он читал теоретические стать и книги этого танкового генерала Вермахта.

       Изучил он и историю прорыва армады немецких танков через Бельгию и другие лоскутные страны Европы во Францию.

       И вот стало известно, что враг уже у стен Минска!

       Ну что ж, скорость, не многим уступающая скорости движения грузового транспорта по магистралям. Не единичных автомобилей, а именно колонн грузовых машин. Это что же? Нигде и никакого сопротивления? Не хотелось в это верить. Но раненый лётчик утверждал, что немцы вышли на подступы к столице Белоруссии.

       Овчаров ждал хоть каких-то известий от старшего командования, ждал какого-то чуда – мощного танкового контрудара, например, но ожидания оказались напрасными.

       Истекали третьи сутки, и в полосе дивизии была тишина. Он понимал, что тишина перед грозой. Не станут же немцы мириться с тем, что у них в тылу твёрдо стоит на позициях целая красная дивизия.

       Его окликнули из темноты. Он услышал знакомый и родной голос. Это была дочь Людмила. Она пришла вся в походной экипировке. Через плечо – сумка с красным крестом. Проводил её военврач из медсанбата, располагавшегося неподалёку от командного пункта.

        – Товарищ генерал-майор, командир медсанбата приказал фельдшеру Людмиле Овчаровой быть во время прорыва при вас.

       Фельдшеру? Сказала именно фельдшеру, а не военфельдшеру, ибо военфельдшер – воинское звание. А Людмила – она ещё и не врач, но уже и не просто студентка, а почти выпускница. Значит, может считаться фельдшером. Ну не медсестра же.

       – Хорошо! – кивнул Овчаров.

       Он отправил Людмилу в медсанбат сразу после того, как она вернулась в дивизию. Понимал, что в медсанбате каждые руки медика скоро будут на вес золота. Ну а на марше? Что ж, пусть будет при нём. В штабе тоже могут появиться раненые. В таком виде боя, который предстоял, нет тыла, и все равны перед ранением и смертью.

       – Отдохни перед дорогой, – сказал он дочери. – Скоро выступаем.

       – Как скоро? – попыталась уточнить она.

       – Примерно через три-четыре часа выступаем.

       Точное время назвать не мог. Никому не было известно, сколько его, этого времени, потребуется полку второго эшелона, чтобы прорвать фронт окружения. Надеялся, что потребуется немного, но… Надо ведь предстояло ещё и выставить заслоны, чтобы гитлеровцы не могли снова замкнуть кольцо.

      Такой вид боя сложен, сам бой непредсказуем. Нужно прорвать фронт, а затем начать вывод под прикрытием с фланга не только боевые, но и тыловые подразделения, в том числе и медсанбат, заполненный ранеными за четыре дня боёв, ранеными, которых некуда было эвакуировать, ведь в обычном виде боя после оказания квалифицированной медицинской помощи, согласно разработанной тактике действий немногие раненые остаются на лечение в медсанбате. Большая часть эвакуируется по установленным этапам сначала в госпитали армейские, а затем и в тыловые военные госпитали.

        – А ты что не отдыхаешь? – спросила Людмила.

        – Мне, доченька, не до отдыха. Особенно в эту ночь. Ещё очень много дел, очень много. Ступай, приляг на мою походную кровать. Не хотелось бы думать об этом, но, увы, и тебе работы в ходе прорыва хватит!

        – Будут бои?

        Генерал горько усмехнулся:

        – Теперь всегда бои. Война! Ну иди, отдохни.

        Овчаров оставался на командном пункте вплоть до самого доклада своего заместите, который сообщил через делегата связи о начале выдвижения к хорошо разведанным вражеским заслонам:

        – Разведчики доложили, что у немцев тишина. Часовые выставлены, но остальные спят. Приказал без шума снять часовых и уничтожить противника на участке прорыва.

        Пока связной добирался до командного пункта, прошло какое-то время. И вдруг с того направления, в котором выдвинулся полк, раздались выстрелы. А через минуту уже загрохотало всё на довольно широком фронте, на всём фронте прорыва.

        Удивительно, но, когда послышался шум боя, как-то сразу стало спокойнее на душе. Началось, началось! А ведь ожидания – тяжелей, неизмеримо тяжелей!

       

       Грохот боя, приглушённый расстоянием, услышал и Теремрин, уже спешивший на командный пункт полка по срочному вызову полковника Рославлева.

       Рославлев был немногословен:

       – Товарищи командиры! Нам приказано прикрывать отход дивизии. Вы слышите шум боя?! Это полк второго эшелона, прорывая фронт окружения. Полк второго эшелона – авангард. Мы с вами – арьергард. Слушайте боевые задачи…

        Батальону капитана Теремрина полковник Рославлев приказал замыкать колонну полка.

        – Вам необходимо выделить тыловую походную заставу. Назначьте наиболее подготовленную роту с наиболее грамотным командиром! Думаю роту.., – Рославлев сделал паузу…

       Теремрин назвал роту и фамилию командира.

       Рославлев после небольшой паузы кивнул:

       – Согласен. Командир достойный. Вы понимаете всю ответственность и сложность, стоящих перед ним задач.

        – Так что, понимаю…

        На этом краткая постановка задач закончилась.

        – Все свободны. По местам! – приказал Рославлев. – Выступаем через час. Нужно успеть до рассвета. С рассветом может начаться артобстрел, ну и авианалёт.

 

       Утро очередного дня марша на восток батальон Теремрина встретил в движении по едва заметному просёлку в лесном массиве. Где-то в километре южнее почти параллельно пролегал большак. Но и идти по большаку было опасно. Велика дивизия, всё ещё велика, несмотря на значительные потери в боях, но и леса на пути немалые, бесконечные леса. Прорвались, вырвались из окружения, добрались до лесов сплошных и вынуждены были расстаться с техникой. Не пройти ей по лесным дорогам, да и горючее закончилось. Выручали лошадки, выручал самый обыкновенный и проверенный гужевой транспорт. Тут и «горючего» – корма для лошадей – везде вдоволь.

       Шли за своим полком, прикрывшись тыловой походной заставой и высылая на угрожаемые направления боковые походные заставы. Теремрин требовал поддержания постоянной связи посыльными.

       Двигались преимущественно ночь, да вот только ночи в конце июня совсем короткие. Много не прошагаешь. Помогало то, что немцы воевали в первые дни строго по расписанию. И подъёмы устраивали не так уж и рано. Конечно, по лесным чащобам можно было двигаться и днём, но нет-нет да появлялись немецкие воздушные разведчики. Так что лучше было не рисковать. Днём всё замирало. Части и подразделения ощетинивались сторожевыми заставами. А в тот день незадолго до дневного отдыха командир боковой заставы, передвигающейся вдоль большака, прислал связного.

       Красноармеец был взволнован. Доложил довольно эмоционально:

       – Товарищ капитан, по большаку немцы колонну пленных наших гонят. Большую колонну. Примерно до батальона. А конвой невелик. С десяток автоматчиков с собаками на полках по обе стороны, да человек десять на двух подводах за колонной едут. Третья подвода, видимо, с разным имуществом.

       Доклад обстоятельный. Теремрин выслушал и, подвинув планшет, раскрыл рабочую карту. Нужно было прикинуть, что там у этой колонны впереди, на маршруте. Посмотрел… дорога делала дугу, загибаясь на север и пересекала речку с обозначенным на карте деревянным мостом.

       – Отбить бы их, товарищ капитан. Командир взвода с тем и послал. Разрешите?

       – Нет, взводом здесь не справиться. Своих же перебьём. Тут нужен чёткий план…

       Замысел боя сложился быстро. Используя изгиб дороги по хорде быстро выдвинуться к посту и там устроить засаду.

        – Командиру взвода передай. Ничего не предпринимать. Выполнять поставленную задачу. Я возьму одну роту и решу этот вопрос.

        Продумав ещё раз всё до деталей, отправил донесение командиру полка. Этакое серьёзное без его разрешения предпринимать нельзя.

         Связной ускакал на лошади к командиру полка, а Теремрин вызвал единственного оставшегося в строю штатного командира роты – остальными ротами уже командовали взводные, заменившие погибших ротных.

         Растолковал замысел: быстро выдвинуться к мосту, замаскироваться и приготовиться к бою. Одновременно поставил задачу сапёрам приготовить всё необходимое для подрыва моста.

         – Всё! Задачи уточню на месте.  

         Оставалось дождаться связного, посланного к командиру полка. Вскоре тот прискакал и протянул тот же самый листок, на котором Теремрин написал свою докладную. Рославлев ответил коротко:

         – Утверждаю! Связь посыльными держать со штабом полка постоянно.

         Броском выдвинулись к мосту. Прежде всего Теремрин уточнил задачу сапёрам, предупредил:

         – Постарайтесь рвануть так, чтоб свои не пострадали, но, чтобы повозки с их резервом полетели в реку. С вами пойдёт пулемётчик. Он довершит дело. Сигнал для взрыва не устанавливаю. Рванёте, как колонна пройдёт мост. Теперь вам задача, старший лейтенант, – обратился он к командиру роты и уточнил всё, что необходимо.

      Быстро замаскировались в мелколесье на берегу. Стали ждать.

      «Только бы какая-нибудь часть не показалась на дороге! – думал Теремрин. – С этими-то легко справимся и без потерь среди пленных».

      Вскоре появилась колонна. Она двигалась медленно. Конвоиры особо и не подгоняли, видно, и самим не хотелось спешить. Чем не прогулка на природе! Пленные брели спокойно, уныло. О побеге и не помышляли. Во всяком случае, не видно, чтоб помышляли. Вот и лес. Немного насторожились, но немного. В первые дни войны лес немцев ещё не пугал, ещё не познакомились с партизанами.

        Голова колонны втянулась на мост. Впереди шествовал рослый белобрысый головорез с автоматом на шее и с засученными по локоть рукавами. По-хозяйски шествовал, как по своей земле. Но нет, не была и не могла быть эта земля его землёй…

      Понуро брели наши бойцы и командиры. Было им о чём подумать. Только война началась – и сразу в плен попали. Что там ждёт, в германской неволе?

       Поскрипывал мост, а под мостом манила река своей свежестью. В такую-то жару она особенно привлекательна. Но куда там. Всё кончено. Надолго, если не навсегда.

      Наконец замыкающий ряд колонны пленных ступил на землю. И вот на мосту оказались первые две повозки. Расслабились немцы, даже дистанцию не выдерживали. А и то?! Какая дистанция? Вряд ли она для повозок предусмотрена. Для танков и бронетранспортёров – другое дело. Да и шли то по захваченной земле, шли, ещё не зная, что не их эта земля и никогда не будет ихней.

       Теремрин вскочил на ноги и твёрдым шагом на опушку. Остановился и поднял руку, призывая ко вниманию. Немцы сразу и не поняли – в плен что ль сдаётся?! А почему одна рука? Так может ранена вторая. Колонна продолжала движение, но три конвоира отделились от неё и взяв автоматы наизготовку, направились к Теремрину.

       И тут он громогласно скомандовал:

       – По моей команде всем лечь!

       У хорошего комбата голос, что мегафон, должен быть на километры слышен!

       Немцы даже остановились, не поняв, что он сказал. И тут же новая команда:

      – Ложись!

      Теремрин тут же прыгнул в ложбинку, на ходу выдернув пистолет из кармана – не с кобурой же идти на немцев – и выстрелил в одного из конвоиров.

       Тут же, как и было условлено с сапёрами, прогремел взрыв. Повозки с немцами полетели в реку. Их мгновенно выкосил пулемётчик, специально для того и назначенный. Стреляй не хочу. Наших то в реке под разрушенным мостом нет. А вот по конвоирам стреляли в основном снайперы. Дружный залп мог и своих задеть.

        Всё было закончено в считанные минуты.

       Теремрин встал и скомандовал:

       – Всем в лес! Сейчас на ходу разобьём на подразделения…

       К нему подбежал капитан. Петлицы на месте. Видно, в плен попал недавно:

       – Не нужно разбивать. Здесь почти весь строительный батальон.

       И громко скомандовал:

       – В лесу разобраться по ротам и взводам. Всем слушать приказы капитана…

       И после этого на ходу – потому что и Теремрин и его подчинённые уже были в лесу на дороге, которая вела к основным силам батальона и полка, –объяснил:

       – Мы же строители. Возводили укрепления на новой границе. Нас и взяли тёпленькими. Мы ж без оружия работали. Эх, было бы оружие, разве дались в руки!

       – Будет оружие! – сказал Теремрин. – Кто у вас старший?

       – Я, начальник штаба батальона капитан Стрельцов. А комбата и других старших командиров немцы сразу отделили и куда-то увезли.

        Вот так… Появившиеся впоследствии сплетни о том, что бойцов посылали в бой с лопатами и кирками, просто извращение фактов. Их никто в бой не посылал, просто по той же причине, что о нападении не было сообщено, даже линейным частям, ничего не сообщили и строителям. А они

«были вооружены» только шанцевым инструментов, а потому сразу оказались в плену у гитлеровцев.

        А ребята оказались боевыми. Не робкого десятка. Многие из них не кинулись сразу в лес спасаться, а собрали оружие конвоиров.

       Рославлев, получив доклад Теремрина о быстротечном победоносном бое, сам прибыл в батальон, расспросил о том, как провели освобождение, поговорил с командиром строителей.

       – Батальон ваш вооружим, только сначала хотел бы побеседовать с командирами. Соберите-ка мне их… Нет, не сейчас, а во время привала. Сейчас надо уходить поглубже в лес.

        Выяснилось, что немцы, захватив в плен строителей, ещё не успели проверить документы, чтобы выяснить, кто есть кто. Срочно заинтересовали их только старшие командиры. Фортификация! Наверное, были вопросы по оборонительным сооружениям. А остальных отправили на сборный пункт. Даже конвой назначили не слишком большой. Не привыкли ещё к советским военнопленным, не поняли, что это не европейские вояки, спешивший поскорее сдаться и уцелеть.

       У всех были на месте и командирские книжки и солдатские и даже партбилеты.

      – Отдельным подразделением вас ведь, наверное, использовать нельзя, – сказал он капитану. – Вы ж воевать-то не учились.

      Капитан усмехнулся:

      – Только самую малость. Начальное упражнения стрельб, подъём по тревоге, правила пользования противогазом, ну и всё…

      – Придётся распределить по батальонам. У нас как раз нехватка людей. Потери! Война!

      – Разрешите лично мне в батальон к капитану, который освободил нас из плена?

      – Нет. Вас я направляю в распоряжение инженерной службы полка! – решил Рославлев. – Отберите наиболее подготовленных к сапёрным делам. Есть такие?

       – Так точно, конечно, есть.

       Капитан говорил вот с этакими полувоенными дополнениями. Там, где достаточно сказать «есть», обязательно прибавлял что-то дополнительно. Ну и так далее. Было ясно, что он хоть и военный, да не совсем – оно слово строитель. Но и таковые специалисты ох как были нужны армии, да и дивизии при выходе из окружения они не раз могли пригодиться, ведь впереди реки, множество рек. А кто как не военный строитель может быстро соорудить переправу!?

       Капитан-строитель тепло попрощался с Теремриным, крепко обнял его со словами:

       – Век не забуду! Даже представить страшно, что с нами было бы?

       Впрочем, чтобы было бы на самом деле, в ту пору никто ещё себе до конца не представлял. В те дни ещё не все знали, как гитлеровцы проводили обработку пленных.

       Подъезжали к колонне эсэсовцы. Останавливали, поворачивали направо или налево. И начиналось:

       «Выйти из стоя комиссары и евреи!»

       Обычно в ответ – тишина.

       Тогда начинался обход с собаками, рвущимися с поводков. Эсэсовцы сами выбирали евреев, ну и угадывали комиссаров, даже если те успевали сорвать с рукавов красные звёзды. Следы-то оставались.

       Всех, кто был отобран, отводили в сторонку и на глазах строя пленных расстреливали.

       Лишь 1 августа 1941 года было внесено изменение в ношение формы одежды. Звёзды на рукавах были отменены как демаскирующие. И снайперам они подарок, да и в плену сложнее затеряться среди красноармейцев. А между тем, комиссары, вот этак затерявшись, зачастую организовывали побеги из лагерей военнопленных, особенно на начальном этапе, когда пленных собирали в пока ещё необорудованных лагерях. Даже не лагерях вовсе. Огораживали колючей проволокой участок местности, ставили вышки с пулемётами. И всё. Не кормили, не поили, никуда не выпускали. Морили голодом и летним зноем.

       

      

Глава двадцать пятая. Кремль. 28 июня 1941 года

 

       С утра 28 июня 1941 года Сталин не получил ни одного вразумительного доклада из наркомата обороны об обстановке на Западном фронте. По другим фронтам доклады становились всё более понятными и вразумительными, а с Южного фронта шли даже добрые вести, столь необходимые в это сложное время.

      По поводу обстановки на Западном фронте, Тимошенко отвечал путанно.

       – Что происходит на Минском направлении? Вы хотя бы это знаете? – конкретно спрашивал Сталин.

      Тимошенко отвечал:

      – С юга к Минску рвётся сорок седьмой моторизованный корпус второй танковой группы. Двадцать шестого июня он занял Барановичи.

       Сталин перебил:

       – Барановичи!? Это всего полтораста километров до Минска! Почему вы до сих пор молчали? Какие меры приняты?

       Тимошенко запинался. Он не знал, как отвечать. Предстояло доложить ещё более неприятное:

       – Меры принимаются… Но двадцать седьмого июня немцы захватили Столбцы, а сегодня утром – Дзержинск!

      От Столбцов до Минска по шоссе было 78 километров, а по прямой – 72! От Дзержинска до Белорусской столицы – 40 километров.

      Тимошенко поспешил доложить:

      – Я отдал приказ Минск ни в коем случае не сдавать, даже при угрозе окружения. Севернее Минска контратакует немцев, захвативших Остошицкий городок, сотая стрелковая дивизия!

      – Остошицкий городок в двадцати пяти километрах от Минска! – резко бросил Сталин: – В двадцати пяти!

      Тимошенко молчал. Что он мог ещё добавить, если уже поступило сообщение о том, что контратака дивизии отбита и городок остался в руках немцев. Там уже находилась 24-я танковая дивизия вермахта.

       Будучи проницательным, тонко чувствующим, когда человек лжёт, а когда говорить правду, Сталин понял: что-то не так на Западном фронте, да что уж там – с самого начала войны всё было не так, но теперь произошло что-то из рук вон…

       Прекратив разговор с Тимошенко, Сталин посмотрел на часы. Было уже восемнадцать тридцать. Он позвонил генералу Лаврову. Лавров ответил:

       – Товарищ Сталин, я собирался докладывать. Зарубежные станции – все в один голос сообщают, что немцы только что, в семнадцать часов, взяли Минск. Жду подтверждения от разведки.

      – Что вы такое говорите, товарищ Лавров? Вы не допускаете, что это ложь и провокация? Шестой день войны! Какой Минск?! – раздражённо переспросил Сталин.

      – Вот сейчас. Извините. Мне докладывают об обстановке в районе Минска, – сказал Лавров. – Да, да… Понял, – сказал он кому-то и тут же Сталину: – Да, товарищ Сталин, немцы в Минске!

       – Благодарю вас, товарищ Лавров, за то, что хотя бы от вас получаю твёрдую и объективную информацию, каковой бы она ни была!

       Сталин некоторое время сидел молча. А подумать было о чём. Шестой день войны, шестой! И немцы в Минске! Это триста с лишним километров от границы: 328 километров по прямой или 351 – по трассе. Когда в истории России было такое?! Да, война моторов, да, война мобильная, да, немцы создали численное превосходство на фронте, но ведь и Красная Армия имела достаточно танков, самолётов, причём Белорусский Особый военный округ был и оснащён особо. Что же происходило? Танков то, танков побольше, чем у немцев!

       Он вспомнил разговор с наркомом обороны в начале месяца. Сталину только что доложили о сообщении советского агента, который занимал высокую руководящую по линии железных дорог должность в Берлине. Он передал полученный пакет с надписью: «Вскрыть по объявлении мобилизации». Пакет вскрыли и прочитали приказ агенту-железнодорожнику прибыть на пятые сутки войны в Минск и возглавить там железнодорожную станцию.

        Сталин задал только один вопрос:

        – Такое возможно?

        Нарком обороны от души посмеялся и заверил:

        – Как бы нам не пришлось назначать начальника станции Варшава на пятый день.

        Вспомнив этот разговор, Сталин снова позвонил в наркомат обороны. Вопрос задал нейтрально. Может где-то в глубине души ещё теплилась надежда, что зарубежные радиостанции лгут? Впрочем, ведь их сообщение подтверждены разведкой. Но ведь бывает и так: ворвался неприятель на окраину города, да и раструбил о захвате, а его тут же и выбили. С таковой надеждой Сталин и задал вопрос наркому:

       – Товарищ Тимошенко, что нового в районе Минска?

       – Уточняются данные для доклада вам!

       – Повторяю, что с Минском?

        Тимошенко ответил не сразу, и снова повторил:

        – Жду доклада командующего Западным фронтом Павлова.

        – Зарубежные радиостанции сообщают о взятии немцами Минска. Они лгут?

        Было слышано, как Тимошенко тяжело и учащённо дышит в трубку.

        – Я вас слушаю, – повторил Сталин.

        – Похоже, что нет, товарищ Сталин.

        – Что «нет»?

        – Похоже, что не лгут!

        – Так что же вы молчите, почему не докладываете?

        – Необходимо разобраться, необходимо…

        Но Сталин, напомнив об обещании назначить на пятый день советского начальника станции Варшава, положил трубку. Взятие врагом Минска – как гром среди ясного неба.

        Что это – измена? Заговор генералов? Некоторой части генеральского корпуса? В чём дело, ведь только 21 июня во время телефонного разговора Павлов убеждал его, Сталина, в том, что никакого увеличения сосредоточения германских войск на границе нет, что разговоры о том, будто война на пороге, есть слухи, распускаемые врагами… Убеждал, ещё как убеждал, уверяя, что разведка округа работает прекрасно.

       Минск взят! Меньше чем за неделю взят Минск! Наполеон дольше шёл, а кайзер и вовсе не дошёл до Минска! Лишь с августа 1915 года Минск считался прифронтовым городом и в нём дислоцировались штабы Западного фронта, Минского военного округа и 10-й армии. Тогда же Минск стал подвергаться бомбардировке германскими аэропланами и дирижаблями.

Но взять Минск не смогли. А здесь… На шестой день войны….

       Как же так?

       Сталин вспомнил, как руководство наркомата пыталось разубедить его, Сталина, в том, что война невозможна в ближайшее время, что она не начнётся ранее того, как будет полностью разгромлена Англия. Вспомнил обстоятельный доклад начальника генерального штаба генерала армии Жукова от 11 марта 1941 года, в котором говорилось:

       «... докладываю на Ваше рассмотрение уточнённый план стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и на Востоке ... Сложившаяся политическая обстановка в Европе заставляет обратить исключительное внимание на оборону наших западных границ ... При условии окончания войны с Англией предположительно можно считать, что из имеющихся 260 дивизий ... до 200 дивизий, из них до 165 пехотных, 20 танковых и 15 моторизованных, будут направлены против наших границ ... Германия вероятнее всего развернёт свои главные силы на юго-востоке от Седлец до Венгрии с тем, чтобы ударом на Бердичев, Киев захватить Украину...».

       Во-первых, генерал Жуков уверял, что война до победы Германии над Англией не начнётся, а о победе Германии пока не могло быть и речи, а, во-вторых, уверял, что главной целью вермахта будет оккупация Украины и захват Донецкого угольного бассейна.

       Вспомнил, как совсем недавно – 18 июня – продавливал через упирающихся Тимошенко и Жукова, приведение войск в боевую готовность, да, собственно, почувствовал тогда, что не убедил и что они будут исполнять его указание из-под палки.

      Вспомнил как в те дни, когда уже стало известно время нападения Германии на Советский Союз и поток шли сведения, подтверждающие, что оно произойдёт 22 июня в 4 часа утра, снова под нажимом Сталина был отправлен в войска приказ наркома обороны Союза ССР от 19 июня 1941 года за номером № 0042. Да вот только время его исполнения Тимошенко указал весьма странное – 1 июля 1941 года. вот строки из этого приказа:

       «Совершенно секретно

       СОДЕРЖАНИЕ: О маскировке аэродромов, воинских частей и военных объектов.

      По маскировке аэродромов и важнейших военных объектов до сих пор существенного ничего не сделано. Аэродромные поля не все засеяны, полосы взлёта под цвет местности не окрашены, а аэродромные постройки, резко выделяясь яркими цветами, привлекают внимание наблюдателя на десятки километров. Скученное и линейное расположение самолетов на аэродромах при полном отсутствии маскировки и плохая организация аэродромного обслуживания с применением демаскирующих знаков и сигналов окончательно демаскируют аэродром.

       Аналогичную беспечность в маскировке проявляют артиллерийские и мотомеханизированные части: скученное и линейное расположение их парков представляет не только отличные объекты наблюдения, но и выгодные для поражения с воздуха цели…»

       Фраза «до сих пор ничего не сделано» свидетельствует о том, что таковые распоряжения отдавались неоднократно и прежде, да вот только не все командующие приграничными округами их выполнили, как и то, что предписано было директивой от 19 июня, то есть за два дня до начала нашествия:

       «ПРИКАЗЫВАЮ: К 1.7.41 засеять все аэродромы травами под цвет окружающей местности, взлетные полосы покрасить и имитировать всю аэродромную обстановку соответственно окружающему фону.

       Аэродромные постройки до крыш включительно закрасить под один стиль с окружающими аэродром постройками. Бензохранилища зарыть в землю и особо тщательно замаскировать.

       Категорически воспретить линейное и скученное расположение самолетов; рассредоточенным и замаскированным расположением самолетов обеспечить их полную ненаблюдаемость с воздуха».

       Сталин приказал сделать это немедленно, но нарком обороны, зная о том, что нападение Германии возможно 22 июня отдал распоряжение сделать это к 1 июля, мол раньше просто невозможно, слишком много работа. Что означат такой приказ? Да то, что 19 июня четверг, а значит, скорее всего, работы начнутся с понедельника, с таким расчётом, чтобы успеть к 1 июля 1941 года – ко вторнику, который будет аж через неделю с лишним.

      Окраску танков в защитный цвет Тимошенко тоже приказал произвести к 1 июля 19141 года!

      Тем не менее в войсках Одесского военного округа, ориентируясь на строгую директиву о приведении войск в полную боевую готовность, всё сделать успели в оставшиеся два дня и практически не понесли потерь от вражеских бомбардировок.

       Вспомнил Сталин и о том, как 21 июня вынужден был пригасить на совещание военно-морского атташе капитана 1 ранга Воронцова, опытнейшего разведчика, специально вызванного из Берлина, чтобы убедить наркома и начальника генерального штаба в том, что война на пороге. Наконец, снова вспомнил, как командующий войсками Западного особого военного округа генерал Павлов уверял, что никакой активности на сопредельной стороне в полосе округа нет и ни о каком нападении Германии на СССР речи быть не может – всё слухи, слухи, слухи.

      Что происходило с руководством Вооружёнными Силами? 23 июня 1941 года Постановлением Совета народных комиссаров и ЦК ВКП(б) была образована Ставка Главного Командования под председательством наркома обороны Маршала Советского Союза Тимошенко.

       И тут Сталин заметил удивительную и несвоевременную изворотливость наркома, который перестал даже приказы и директивы подписывать впрямую своим именем, а выдумал осторожную для себя форму: «От Ставки Главного Командования Народный комиссар обороны С. Тимошенко», мол, не я и лошадь не моя. Вроде, как и отдаю приказ, да не сам или не совсем сам, а отдаёт его некая Ставка, к наличию которой в войсках ещё не привыкли и не знали, нужно ли к исполнению распоряжений относиться с тем же рвением, с каким относились к приказам непосредственно наркома.

        Сталин понял: настала пора разработать более совершенную систему управления государственной машиной и армией. Весь день 28 июня он продумывал до мельчайших подробностей эту систему, а 29 июня 1941 года подписал Директиву Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей о развёртывании партизанского движения. В тот же день 29 июня он дважды побывал в наркомате обороны и Генеральном штабе, но чего-либо путного от наркома и начальника генштаба добиться не мог – они фактически почти не имели никаких рычагов управления войсками.

       В эти дни Сталин был особенно собран, рассудителен, выдержан, он, как и прежде, внимательно выслушивал дельные предложения и отметал словоблудие.

        30 июня Сталин собрал на «ближней даче» членов Политбюро и поставил вопрос о создании Государственного комитета обороны. Совместным постановлением Президиума Верховного Совета СССР, Совета народных комиссаров СССР и Центрального комитета ВКП(б) был образован чрезвычайный высший орган управления Державой – ГКО, решения которого были обязательны не только для военных, но и для всех советских людей. Председателем стал Сталин, заместитель председателя – Молотов,

членами ГКО – Ворошилов, Маленков, Берия.

         В тот же день был отстранён от командования Западным фронтом генерал армии Павлов. Он был вызван в наркомат обороны. Но вопрос об аресте пока не стоял. Напротив Тимошенко и Жуков собирались назначить его командующим армией. Но Сталин своего согласия на это назначение не дал, и с Павловом встречаться не пожелал. Памятным было лживое заявление генерала армии о спокойствии на границе, сделанное 21 июня во время телефонного разговора.

       О замене Павлова Сталин ни с кем не советовался. Он уже знал, кто может спасти положение, кто в состоянии в невероятно сложных условиях наладить управление войсками.

       Это – генерал-лейтенант Андрей Иванович Ерёменко. Назначенный в июне 1938 года командиром 6-го кавалерийского корпуса, сформированного из частей Первой Конной армии и дислоцированного в Белорусском военном округе, Ерёменко принял самое активное участи в освободительном походе в Западную Белоруссию.

        Когда поход завершился, встречался с Гудерианом и даже успел поспорить с ним о применении танковых соединений в современной войне. Сталину было доложено об этом разговоре со всеми подробностями и по инициативе Сталина Ерёменко был назначен командиром 3-го механизированного корпуса, дислоцировавшегося в Белоруссии, так что театр военных действий ему был знаком. Хотя, когда потребовалась твёрдая рука и организаторские способности командующего, в декабре 1940 года Ерёменко, снова по инициативе Сталина, был назначен командующим войск Северо-Кавказским военного округа, но даже не успел вступить в должность, потому что усложнилась обстановка на Дальнем Востоке. Сталин перенаправил Ерёменко на Дальний Восток, где он в январе 1941 года принял под своё командование 1-ю Краснознамённую армию на Дальнем Востоке.

        Округ и армия – большая разница. Сталин отдавал себе отчёт в том, что в какой-то мере ущемляет Ерёменко этим переназначением, но он так же знал, что этот генерал поймёт, потому что он способен понимать – бывает так, что приходится поступать не так как правильно, а так, как надо! Затем, Ерёменко был назначен командующим 16-й армией, но армия, по известным причинам, оказалась не у дел, перемещалась где-то в эшелонах, а потому Сталин посчитал целесообразным поручить генералу новую, важнейшую задачу. На Московском направлении, на том самом направлении, которое было традиционным для всех нашествий европейских гнид, образовалось в обороне огромное окно. Сталину было важно понять, сколь рукотворно это окно, понять, чтобы постараться упредить в будущем подобные действия других негодяев, стремящихся предать Родину и открыть дорогу врагу.

       Он ещё не решил, что делать с Павловым. Арестовать? Или всё-таки посмотреть на его поведение. Сталин не был сторонником скорых, поголовных арестов, Сталин был сторонником воздействия на тех, кто ещё быть может готов исправиться и положить свой опыт командира, командующего на алтарь Отчества, кто был сбит с толку троцкисткой группировкой, готовившей переворот в стране. И кто одумается и встанет в строй защитников страны.

        Интересны были и связи Павлова. Ну а то, что он предатель, становилось яснее и яснее с каждым новым фактом, получаемым пока ещё при расследовании дела.

       Но сейчас важно другое, важно спасать положение…

       З0 июня Сталин произвёл и ещё одно важное, по его мнению, и не особенно замеченное окружающими перемещение. Командующим войсками Московского военного округа в этот день 30 июня был назначен вместо генерала армии Тюленева генерал-лейтенант Павла Артемьевич Артемьева. Главная причина в том, что гораздо больше доверия вызывали военачальники, вышедшие из рядов пограничных войск, а Артемьев начинал именно на границе, а затем проходил службу в войсках НКВД. Стойкость пограничников, их мастерство в оборонительных боях явно превышало в тот период способности некоторых военачальников, уже показавших себя в том числе и в организации обороны Минска.

          Не так много было в Красной Армии генералов, которым Сталин верил безоговорочно. Таких, к примеру, как генерал-лейтенант Андрей Иванович Ерёменко. Именно ему Сталин счёл возможным доверить главнейшее в тот момент направление.

        Он приказал ему срочно выехать поездом до одного из крупных городов за Уралом, из которого его можно было забрать самолётом.

        З0 июня Ерёменко прибыл в Москву и получил приказ возглавить Западный фронт. В тот же день Ерёменко вступил в командование фронтом и стал восстанавливать самые главные вопросы – вопросы управления войсками.

        И снова случилось то, что могло случиться только в отношении Ерёменко. 2 июля командующим Западным фронтом был назначен Тимошенко. Однако вылетел в штаб фронта лишь 4 июля.

       С 24 июня штаб Западного фронта находился в Могилеве, но в связи с приближением немцев, уже 2 июля был срочно переведён в Гнездово, что в 14 километрах западнее Смоленска.

       Всё это время в должности командующего трудился в поте лица Ерёменко. По прибытии Тимошенко он стал заместителем командующего. Но Сталин отчётливо понимал, что руководить фронтом будет по-прежнему он, боевой, энергичный генерал, способный выполнить задачу.

       Видимо, в столь ответственный момент с политической точки зрения нужно было поставить всё же «свадебного генерала» в лице Маршала Советского Союза и наркома обороны, хотя в том, что происходило на фронте, была вина не только Павлова и Кирпоноса, но и Тимошенко с Жуковым.

        1 июля Павлов, прибывший в Москву накануне, встретился с начальником Генерального штаба генералом армии Жуковым. Говорили недолго. Обстановка не позволяла. Жуков позвонил Сталину и доложил, что у него Павлов. Он полагал, что Сталин вызовет отстраненного командующего к себе на беседу, но услышал глухо произнесённое:

        – Пусть возвращается туда, откуда приехал.

        Жуков пожал плечами и сказал:

        – Ну что ж, Сталин говорить с тобой не хочет. Дела плохи… велел отправляться, откуда прибыл. Так что думай.

        Павлов встал и тут краем глаза увидел на столе небольшой листок бумаги. Ордер, это был ордер на его арест, подписанный Жуковым.

        Жуков ничего не сказал и быстро убрал ордер в письменный стол.

       – Разрешите отбыть в штаб фронта, в Гнёздово? – спросил Павлов.

       Жуков махнул рукой, мол, убирайся с глаз долой.

       Населённый пункт Гнёздово, располагался в 14 километрах к западу от Смоленска на правом берегу Днепра чуть в стороне от Витебского шоссе. От Москвы до Смоленска 395 километров по шоссе, да от Смоленска до Гнёздово ещё 14. Расстояние невелико, на машине даже с учётом военного времени езды-то уж никак не больше полусуток. Стало быть, уже 1 июля, ну в крайнем случае 2 числа, нужно прибыть в штаб фронта. Вот только зачем? На этот вопрос Павлов не находил ответа.

        Тем не менее, он вышел из здания Генерального штаба и сел в автомобиль.

 

Глава двадцать шестая. Под перестук колёс…

 

      Едва очнувшись, Посохов услышал странные, но до боли знакомые звуки. Что это, что? Сознание возвращалось медленно, будоража память. Боже, да это же перестук колёс, ровный, монотонный и какой-то очень мирный и спокойный.

      Открыл глаза. Поразила белизна вокруг. Он лежал на койке… Нет, не на койке, он лежал на вагонной полке, правда, устроенной так, чтобы не мог свалиться с неё, неосторожно повернувшись или под действием инерции при резком торможении. В вагоне было белым бело. Белые простыни, белые пододеяльники, а под ними люди, люди в белых повязках. У кого были забинтованы руки, у кого голова. И ещё что-то белое – да это же медицинские сёстры. Они ходили между рядами коек, видно разнося лекарства.

        – Ну, старший батальонный комиссар, проснулся, – услышал Посохов хрипловатый голос с полки-койки, расположенной по другую сторону вагонного прохода, – сколько дней уж едем, а ты все в забытьи. Крепко тебя шарахнуло. Давай знакомиться. Начальник стрелкового полка подполковник Матвеев.

       Посохов назвал фамилию. Звание называть не стал, поскольку полковник, судя по обращению, и так его знал. Тут же спросил:

       – Где это мы?

       – В санитарном поезде.

       – Это уже понял. Я имею в виду, где проезжаем? До Одессы далеко?

       Подполковник даже присвистнул:

       – Какая Одесса. Киев проехали. Нас с тобой, братец, в полевом армейском госпитале прооперировали и в Москву отправили. Так-то вот. Серьёзно потрепало, но мне обещали, что в строй вернусь, правда подлечиться придётся. Да не где-нибудь, в самом главном госпитале Красной Армии.

       – А обо мне не слышал? Может, что говорили?

       – Мы об одних раненых с другими не говорим, – раздался мягкий добрый голос и возле койки Посохова остановился мужчина в белом халате, через который просматривался только краешек петлицы, а потому определить звание было невозможно. – Военврач второго ранга Тулинов – представился он. – Ну, слава богу, очнулись.

       – Что у меня, доктор? – спросил Посохов. – Что со мной?

       – Ничего уж очень страшного теперь нет – своевременно помощь оказана и первая врачебная и квалифицированная врачебная. Но всё же решено отправить в главный госпиталь. Не столько из-за ранения, сколько из-за контузии.

       – И надолго? Когда смогу вернуться в строй? Наши уж небось румын к Бухаресту гонят…

       – Э-э, братец, – проговорил подполковник Матвеев. – Ты ведь и не знаешь ничего.

       – Как не знаю?! Мы в первые же дни крепко дали немчуре и румынам.

       – Мы то дали! Мы вон и вовсе Перемышль отбили у них и удерживали до приказа об отходе. Не удивляйся. Я с Юго-Западного фронта. В Киеве уже в один вагон-то попали. Собрали всех, кого в Москву решили направить из разных госпиталей. Так вот…

       – А Измаил? – спросил Посохов.

       – Измаил стоит! Да и вообще ваш Одесский военный округ, на базе которого Южный фронт сформирован, споро врага встретил.

       – Ну так что же тогда? Отчего не наступаем?

       Подполковник вопросительно посмотрел на военврача, продолжавшего стоять рядом с койкой Посохова. Тот кивнул, мол, говорили, что уж там…

       – На Московском направлении дела плохи, очень плохи. Двадцать восьмого июня немцы Минск взяли…

       – Минск? Да не может такого быть. Шутите, подполковник?

       – Какие уж тут шутки. Да и не шутят таким вот образом, не шутят – с горечью проговорил он. – Прёт немец на Москву, в центре прёт, да и на Ленинградском направлении – тоже. На юге меньше ему удаётся, но тоже продвигается к Киеву.

        – Вот так, товарищ старший батальонный комиссар, – негромко сказал военврач. – Невесёлое у вас пробуждение. Так что лечитесь, а войны вам с лихвой хватит. Не получилось малой кровью и на чужой территории. Но ничего, Молотов в обращении точно выразился – победа будет за нами. А вы пришли в себя вовремя, очень вовремя. Сейчас, вот уж через несколько минут, будет обращение Сталина по радию. Запомните этот день, запомните – сегодня третье июля…

         – Сколько же дней я был в беспамятстве?

         – Немало, – проговорил военврач. – Но в рубашке родились, да, да, в рубашке. Думали, что и вовсе сознание не вернётся, но…

         – А как в строй?

         – Сказать точно не могу. Но вот теперь есть надежда!

         К военврачу подошла медицинская сестра и что-то шепнула. Он вышел на середину вагона и громко проговорил:

         – Товарищи, включаем радио. Сейчас будет выступать Председатель Государственного Комитета Обороны товарищ Сталин.

         Через минуту зашипели чёрные тарелки репродукторов, и все услышали такой знакомый, хрипловатый, с незначительным акцентом голос Сталина. первые слова были необычны, проникновенны, доверительны. Они брали за душу:

         – Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота!

К вам обращаюсь я, друзья мои!

        Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня, – продолжается. Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперёд, бросая на фронт новые силы. Гитлеровским войскам удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины. Фашистская авиация расширяет районы действия своих бомбардировщиков, подвергая бомбардировкам Мурманск, Оршу, Могилев, Смоленск, Киев, Одессу, Севастополь. Над нашей Родиной нависла серьезная опасность.

       

       Посохов, который до сих пор слышал лишь о том, что оставлен Минск, был поражён перечислением территорий, захваченных врагом. «Боже мой, германцы бомбят Одессу, а ведь в первые дни было только в районе Измаила уничтожено 36 их самолётов.

        А Сталин продолжал сурово и доверительно:

        – Как могло случиться, что наша славная Красная Армия сдала фашистским войскам ряд наших городов и районов? Неужели немецко-фашистские войска в самом деле являются непобедимыми войсками, как об этом трубят неустанно фашистские хвастливые пропагандисты?

Конечно, нет! История показывает, что непобедимых армий нет и не бывало. Армию Наполеона считали непобедимой, но она была разбита попеременно русскими, английскими, немецкими войсками. Немецкую армию Вильгельма в период первой империалистической войны тоже считали непобедимой армией, но она несколько раз терпела поражения от русских и англо-французских войск и наконец была разбита англо-французскими войсками. То же самое нужно сказать о нынешней немецко-фашистской армии Гитлера. Эта армия не встречала еще серьёзного сопротивления на континенте Европы. Только на нашей территории встретила она серьёзное сопротивление. И если в результате этого сопротивления лучшие дивизии немецко-фашистской армии оказались разбитыми нашей Красной Армией, то это значит, что гитлеровская фашистская армия так же может быть разбита и будет разбита, как были разбиты армии Наполеона и Вильгельма.

       В вагоне была тишина. Даже раненый, который постанывал с утра где-то через пару вагонных полок от Посохова, вдруг замолк, вслушиваясь в слова Сталина. Слова вождя успокаивали, наполняли верой в то, что успехи врага – временный. Действительно, сколько раз бывало, что враг глубоко вклинивался на священную Землю Русской Державы, и всякий раз терпел полое поражение. Но почему же, почему такой успех у врага в первые дни войны? Да, успех, как говорил Сталин, оплаченный большой кровью. Но почему? Посохов снова и снова вспоминал, как встретили нашествие в Измаиле и окрестностях этого знаменитого города, как было организовано взаимодействие стрелковых частей, пограничных застав, кораблей Дунайской         флотилии. Как сбросили врага, форсировавшего Дунай, в воду, как сами зацепились за правый берег и быстро расширили плацдарм.

       А Сталин продолжал говорить о причинах отступления Красной Армии, и чувствовалось, что каждое его слово предельно выверено.

       – Что касается того, что часть нашей территории оказалась все же захваченной немецко-фашистскими войсками, то это объясняется главным образом тем, что война фашистской Германии против СССР началась при выгодных условиях для немецких войск и невыгодных для советских войск. Дело в том, что войска Германии, как страны, ведущей войну, были уже целиком отмобилизованы и сто семьдесят дивизий, брошенных Германией против СССР и придвинутых к границам СССР, находились в состоянии полной готовности, ожидая лишь сигнала для выступления, тогда как советским войскам нужно было ещё отмобилизоваться и придвинуться к границам.

         Военный человек умеет читать между строк, военный человек умеет слышать то, что скрывается даже за хорошо отточенными фразами. Посохов, услышав о том, как продвинулся враг в глубь нашей территории, и размышляя над пояснениями Сталина, прекрасно понимал, что иначе вождь сказать не может. Неблагоприятные условия? Но позвольте… Почему же они не было столь неблагоприятными для войск бывшего Одесского военного округа, составившего основу Южного фронта? Значит, что не так там, на Московском направлении…

       Далее Сталин коснулся вероломства Германии, нарушения ею

пакт о ненападении, заключённого в 1939 году. Но тут Посохову как раз всё было ясно, он и прежде понимал, почему необходимо было заключить этот пакт. Вот и Сталин говорил о международном значении миролюбивой политики советского государства, благодаря которое, отметил он «все лучшие люди Европы, Америки и Азии, наконец, все лучшие люди Германии – клеймят вероломные действия германских фашистов и сочувственно относятся к Советскому правительству, одобряют поведение Советского правительства и видят, что наше дело правое, что враг будет разбит, что мы должны победить».

        Сталин говорил о героическом сопротивлении соединений и частей

Красной Армии и кораблей Красного Флота, о том, что «наш отпор врагу крепнет и растет», что «вместе с Красной Армией на защиту Родины поднимается весь советский народ».

       Посохову ещё трудно было осознать всё то, что скрывается за этими фразами. Оторванный от мира стенами вагона санитарного поезда он не мог видеть, как народ действительно поднимается всем своим могуществом на отпор врагу. Правда, он видел очереди на призывных пунктах Измаила, но не мог видеть многие тысячи людей, уже вышедших на строительство оборонительных рубежей на самом опасном для страны Московском направлении, как укрепляется и приводится в боевую готовность Линия Сталина, как осаждают призывные пункты те категории, которые не подлежат согласно первым постановлениям призыву в армию.

        А Сталин в своей привычной, спокойной манере ставил важнейшие вопросы и тут же давал на них обстоятельные и точные ответы:

       – Что требуется для того, чтобы ликвидировать опасность, нависшую над нашей Родиной, и какие меры нужно принять для того, чтобы разгромить врага? Прежде всего необходимо, чтобы наши люди, советские люди, поняли всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране, и отрешились от благодушия, от беспечности, от настроений мирного строительства, вполне понятных в довоенное время, но пагубных в настоящее время, когда война коренным образом изменила положение. Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом. Он ставит своей целью восстановление власти помещиков, восстановление царизма, разрушение национальной культуры и национальной государственности русских, украинцев, белорусов, литовцев, латышей, эстонцев, узбеков, татар, молдаван, грузин, армян, азербайджанцев и других свободных народов Советского Союза, их онемечивание, их превращение в рабов немецких князей и баронов. Дело идёт, таким образом, о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов СССР, о том – быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение.

         Посохову, особенно как политработнику, были очень близки и понятны эти слова. Сколько занятий он провёл на эти животрепещущие темы, сколько перелопатил книг во время учёбы в военно-политической академии имени Ленина. Иногда набегали воспоминания о далёком, очень далёком и глубоком детстве, иногда задумывался, а кем бы он стал, если бы не революция? Образ помещика-мироеда в его сознании как-то не складывался, мешали вот эти самые воспоминания о замечательном барине, в доме которого он жил. Но то был русский барин, то был настоящий воин, защитник Отечества, немало повоевавший за русскую землю. А теперь? Какую власть помещиков собирался вернуть Гитлер? Не вернуть, нет, Сталин говорил не просто о возврате несправедливого строя, он говорил о бесчеловечной власти иноземных поработителей. Он говорил о необходимости понять и осознать, что мирное время кончилось, что над родной землей нависла страшная опасность, смертельная опасность.

          Сталин практически во всех своих выступлениях обязательно касался учения Ленина, вот и теперь особенно отметил:

       – Великий Ленин, создавший наше государство, говорил, что основным качеством советских людей должны быть храбрость, отвага, незнание страха в борьбе, готовность биться вместе с народом против врагов нашей Родины. Необходимо, чтобы это великолепное качество большевика стало достоянием миллионов и миллионов Красной Армии, нашего Красного Флота и всех народов Советского Союза. Мы должны немедленно перестроить всю нашу работу на военный лад, всё подчинив интересам фронта и задачам организации разгрома врага. Народы Советского Союза видят теперь, что германский фашизм неукротим в своей бешеной злобе и ненависти к нашей Родине, обеспечившей всем трудящимся свободный труд и благосостояние. Народы Советского Союза должны подняться на защиту своих прав, своей земли против врага.

       Красная Армия, Красный Флот и все граждане Советского Союза должны отстаивать каждую пядь советской земли, драться до последней капли крови за наши города и села, проявлять смелость, инициативу и сметку, свойственные нашему народу.

         Это было программное выступление, это был наказ вождя, объединиться в священной борьбе против злобного врага, он ставил задачи и тем, кто сражался на фронтах и тем, кто развёртывал в тылу производство боевой техники, оружия, боеприпасов, кто обеспечивал защитников Отечества и тружеников оборонных предприятий продовольствием, он говорил о бдительности и готовности бороться со шпионами и диверсантами, он требовал вести беспощадную борьбу со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами, распространителями слухов, уничтожать шпионов, диверсантов, вражеских парашютистов, оказывая во всем этом быстрое содействие нашим истребительным батальонам.

        Он говорил о необходимости при вынужденном отходе частей Красной Армии не оставлять врагу ни действующих предприятий, ни продовольствия:

        – Нужно угонять весь подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться.

      И конечно особую роль отводил всенародной борьбе с оккупантами:

      – В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия.

        Враг шёл напролом, рвался в глубь страны, а вождь указывал на великую освободительную миссию советского народа:

        – Войну с фашистской Германией нельзя считать войной обычной. Она является не только войной между двумя армиями. Она является вместе с тем великой войной всего советского народа против немецко-фашистских войск. Целью этой всенародной Отечественной войны против фашистских угнетателей является не только ликвидация опасности, нависшей над нашей страной, но и помощь всем народам Европы, стонущим под игом германского фашизма. В этой освободительной войне мы не будем одинокими. В этой великой войне мы будем иметь верных союзников в лице народов Европы и Америки, в том числе в лице германского народа, порабощенного гитлеровскими заправилами. Наша война за свободу нашего Отечества сольется с борьбой народов Европы и Америки за их независимость, за демократические свободы. Это будет единый фронт народов, стоящих за свободу, против порабощения и угрозы порабощения со стороны фашистских армий Гитлера. В этой связи историческое выступление премьера Великобритании господина Черчилля о помощи Советскому Союзу и декларация правительства США о готовности оказать помощь нашей стране, которые могут вызвать лишь чувство благодарности в сердцах народов Советского Союза, являются вполне понятными и показательными.

        Убедительно звучали слова о непобедимости советского народа:

        – Товарищи! Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом. Вместе с Красной Армией поднимаются многие тысячи рабочих, колхозников, интеллигенции на войну с напавшим врагом. Поднимутся миллионные массы нашего народа. Трудящиеся Москвы и Ленинграда уже приступили к созданию многотысячного народного ополчения на поддержку Красной Армии. В каждом городе, которому угрожает опасность нашествия врага, мы должны создать такое народное ополчение, поднять на борьбу всех трудящихся, чтобы своей грудью защищать свою свободу, свою честь, свою Родину в нашей Отечественной войне с германским фашизмом.

       В целях быстрой мобилизации всех сил народов СССР, для проведения отпора врагу, вероломно напавшему на нашу Родину, создан Государственный Комитет Обороны, в руках которого теперь сосредоточена вся полнота власти в государстве. Государственный Комитет Обороны приступил к своей работе и призывает весь народ сплотиться вокруг партии Ленина – Сталина, вокруг Советского правительства для самоотверженной поддержки Красной Армии и Красного Флота, для разгрома врага, для победы. Все наши силы – на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота! Все силы народа – на разгром врага! Вперед, за нашу победу!

       Долго ещё в вагоне раненые обсуждали вполголоса выступление Сталина. Поезд шёл с юго-запада, поезд шёл из тех мест, где нашествие было встречено не столь плачевно, как в полосе Западного округу. В основном раненые были из госпиталей Южного фронта, но в Киеве добавились и те, кто начал войну на Юго-Западном фронте, поскольку после сортировки в Москву направлялись только самые нуждающиеся в помощи высочайшей квалификации. Южный фронт вообще пока не потерпел ни одного поражения. Юго-Западный фронт тоже рапортовал об успехах, о задержке наступления танковой группы немцев на значительное время. В вагоне, конечно, никто не знал, какой ценой добыта эта задержка, никто не знал о том, что почти три тысячи советских танков были потеряны за неделю против 280 потерянных немцами.

       Этих горьких фактов раненые ещё не знали, да и вообще вряд ли могли узнать в ближайшее время. Увы, самые ужасные и можно сказать едва не ставшие роковыми уроки и не время было с полным откровением озвучивать, обрушивая на головы советских людей, живших до сих пор верой в могущество и непобедимость родной Красной Армии.

        – Ну что же это, товарищ старший батальонный комиссар – неожиданно заговорил раненый, лежавший где-то на той же стороне вагона, что Посохов, который пока ещё не решался подниматься, не мог его видеть. – Вот говорили – малой кровью и на чужой территории… Нет, нет, вы не думайте, я не паникую. Я стоял в бою насмерть, и многие мои товарищи остались лежать там, где мы встретили врага. Меня вынесли из боя, дважды раненого. И, поверьте, я рвусь назад, туда, где решается судьба страны, но я хочу знать, что же произошло?

       Подполковник Матвеев повернулся на локтях и цыкнул на говорившего, мол, ты что, не понял: старший батальонный комиссар только-только в себя пришёл.

       Но Посохов остановил его:

       – Подожди, подожди… Мне довелось пятого мая на торжественном приёме выпускников военных академий в Кремле слушать Сталина, и Сталин нам говорил прямо, что надо не только командовать, приказывать, надо уметь беседовать, разъяснять происходящие события… Я не могу ответить на вопрос, почему преследуют неудачи на других участках фронта, но я могу ответить, как надо действовать, чтобы этих неудач не было.

        И он стал говорить о том, как встретили врага в Измаиле и его предместьях, как сражались не только мужественно, но и умело, как побеждали на том священном месте, где одержал свою самую блистательную победу наш великий полководец Суворов.

        – Ну а что происходит на тех или иных участках фронта? И почему происходит? Вы же только что слышали Сталина… Могу добавить только одно, видимо, кроме всего прочего, где-то ещё не научились бить захватчиков, быть может, даже где-то и кто-то смалодушничал. Не о них нам сейчас надо думать, не о них – о них подумают те, кому это положено. Нам же нужно думать, как быстрее вернуться в строй и бить врага со всей пролетарской ненавистью.

         Да, действительно, было такое время, когда каждый должен был думать о своих, прежде всего именно своих задачах и своём месте в великой войне с ненавистным врагом. Кому-то был жребий сражаться с захватчиками на фронте, а у кого-то стояли иные задачи, пусть не всегда почитаемые армейскими массами, но, увы, необходимые – вычищать скверну из рядов защитников Отечества. Ведь она, эта скверна, была, иначе не было бы таких грандиозных катастроф в первые дни войны.



22 июня сорок первого. Кремль.



Николай Шахмагонов. За неделю до начала войны.

(Продолжение публикаций глав из нового романа. Начало в публикации "Май-июнь сорок первого")

 

       Но именно 15 июня на следующий день после публикации Заявления, Сталин получил от разведслужбы погранвойск НКВД СССР неопровержимые документальные доказательства того, что гул моторов, который обещал Гитлер, вовсе не означает отвод войск на запад. Подходили новые части и соединения, располагаясь на некотором удалении от фронта.

        Каждое действие противника необходимо было анализировать. Вполне понятно, что заявление Гитлера о том, что он концентрирует войска на границе с СССР, чтобы обмануть англичан, смехотворны. Тем не менее всё ведь действительно могло быть провокацией, причём провокацией, направленной на то, чтобы впоследствии сделать Советский Союз виновником войны. Да, действительно, факты кричали о том, что война вот-вот грянет, но что же делать? Срочно объявить мобилизацию и дать в руки Гитлера козырные карты. Вот, мол, СССР готовится напасть на нас, пока мы связаны войной с Англией, готовится нанести удар в спину. А ведь этакие слухи постоянно пускались и самими немцами, да и англичанами тоже, которым было очень важно, чтобы Германия всё-таки напала на СССР.

       К фактам, уже известным и свидетельствующим о завершающей стадии подготовки к нападению Германии на СССР, почти ежедневно добавлялись всё новые и новые.

       Несколько дней назад на стол Сталину легли новые документы – анализ показаний немецкой агентуры, разоблачённой в последние недели.

         Агенты дружно сообщали об очень похожих заданиях. Им было поручено установить процент офицеров бывшей царской армии, который проходили службу в Красной Армии и выяснить их истинное отношение к советской власти. Но и этого мало. От агентов требовали, чтобы они установили процент советских командиров, которые учились у педагогов из числа бывших офицеров царской армии. и опять-таки определить их отношение к советскому строю и их моральный облик. Ну и интересовал Абвер процент командиров-выпускников уже советских учебных заведений.

       Эти факты говорили о том, что германское командование со всею серьёзностью подходить к анализу способности советских войск к сопротивлению агрессии.

       Но особое внимание привлекли показаний агентов, арестованных буквально с последние дни. Они заявили о том, что получили приказ завершить свои действия в СССР и вернуться в Германию не позднее 5 июня 1941 года.

      5 июня… Этот день уже был позади. Вполне понятно, что возврат предполагался за какое-то время до начала агрессии. Для чего? Скорее всего для постановки этим агентам новых задач на действия уже в условиях войны.

       Так когда же? Когда? Неужели действительно в ближайшие недели, даже в ближайшие дни? Неужели всё чаще и чаще проскальзывающая дата 22 июня является датой нападения Германии на Советский Союз?

       Начиная с 12 июня под жёстким нажимом Сталина, несмотря на непонятное сопротивление Тимошенко и Жукова, началось постепенное приведение в боевую готовность войск приграничных военных округов.

       Неявное, глухое противодействие. Оно сопровождалось то попытками убедить Сталина, что о нападении Германии говорить рано, поскольку ещё не расправился Гитлер с Англией, ну а вести войну на два фронта он не в состоянии. То заявления о том, что вообще главным театром военных действий будет Украина и что Гитлер пойдёт на Донбасс, ибо ему нужен донецкий уголь. Тем не менее, под давлением Сталина войска округов приводились в боевую готовность, прежде всего Одесского, затем Прибалтийского, в меньшей степени Киевского. И совершенно никаких мер не принималось в Западном Особом военном округе. Там только и слышалось сверху – не поддаваться на провокации.

        Вот в такой обстановке и прибыл к новому месту службы на самую западную границу капитан Теремрин.

        В понедельник 16 июня он вошёл в кабинет командира стрелковой дивизии, дислоцировавшейся в непосредственной близости от границы, дивизии, которая при оперативном развертывании становилась дивизией первого эшелона. Он уже знал, что командует соединением генерал-майор Овчаров Фёдор Михайлович.

       Теремрина встретил высокий статный военный, русоволосый, с открытым, располагающим лицом и внимательными глазами.

       – Присаживайтесь, капитан. Вот, сюда, пожалуйста, – выслушав доклад, указал он на стул за небольшим столом для совещаний.

       Протянул руку для приветствия и сел напротив.

       – С прибытием в дивизию, – сказал так же размеренно, но ещё более мягко. – Как добрались? Как устроились?

       – Добрался хорошо. Не утроился пока, потому что сразу на доклад, так сказать, с вещами. Оставил их у дежурного.

       – Один?

       – Один. Я холост.

       – Хорошо, – кивнул комдив, но тут же и прибавил: – Нет, это, конечно, не совсем хорошо. Хорошо только для данной обстановки.

       Он помолчал и вдруг спросил:

       – Значит, Теремрин, говорите. А зовут Николай Алексеевич?

       – Так точно.

       Генерал посмотрел ещё более внимательно, и показалось Теремрину, что словно какая-то лёгкая тень промелькнула на лице.

       – Николай Алексеевич, – повторил он. – А отца звали Алексей Николаевич?

       Теремрин растерялся. Он привык говорить, что отца не помнит, что сгинул тот в гражданскую войну и прочее и прочее. Он не лгал. Он действительно не помнил отца.

       – Расскажите коротко о себе, – попросил командир дивизии, закрывая эту тему.

       Теремрин поведал о том, что окончил Школу ВЦИК – так в ту пору, когда он учился, именовалось Московское Краснознамённое пехотное училище (ныне Московское высшее общевойсковое командное училище). Рассказал о службе в Забайкалье, об участии в боях на Хасан.

       – Орден Красного Знамени за бои на озере Хасан получили?

       – Так точно.

       – Добре, – проговорил генерал, снова обращаясь в слух.

       – Вскоре после Хасана поступил в академию. Вот и вся биография.

       – А родители? Расскажите о родителях, – попросил генерал.

       Теремрин был несколько удивлён вопросом. Ведь все данные были в личном деле, с которым командир дивизии не мог не ознакомиться, ибо оно наверняка пришло в дивизию раньше его приезда. Рассказал, что мать учительствует в сельской школе, в Тульской области, а школа зовётся Тихозатонской. Отец погиб.

       – Мне тогда ещё двух лет не было, а потому и не знаю о нём практически ничего, – закончил рассказ Теремрин и вновь почувствовал на себе особенно пристальный взгляд.

       – И ваша мама ничего о нём не рассказывала?

       Он сказал очень мягко «мама», именно «мама», а не «мать».

       – Мама избегала разговоров на эту тему, – после некоторых колебаний молвил Теремрин, не сочтя возможным пересказывать то, что услышал от неё во время отпуска.  

       – Ну что же, это вполне понятно, – подвёл итог генерал.

       Теремрину же эта фраза, однако, понятной не показалась, а напротив, даже встревожила его. Генерал, словно догадавшись, что Теремрин не хочет говорить на эту темы, стал рассказывать о дивизии и о той обстановке, которая складывалась на сопредельной территории. Поинтересовался приёмом в Кремле. Теремрин поделился впечатлениями, заметив:

        – Как-то не вяжется выступление Товарища Сталина с заявлением ТАСС.

        Это заявление было опубликовано буквально за два дня до прибытия Теремрина в дивизию. В нём говорилось о незыблемости пакта о ненападении, подписанного с Германией, и разоблачались слухи о возможной войне, которые именовались провокационными.

        – Отчего же не вяжется? Сталин ясно указал вам, выпускникам, что заявления политиков – одно, а готовность к отражению агрессии – другое. Военным надо знать своё дело, надо изучать противника, уметь предвидеть возможное развитие событий в полосе действий своего соединения или части, для чего постоянно вести разведку. Мы не имеем права ссылаться на то, что говорят по радио и пишут в газетах. Наша задача быть готовыми отразить удар и нанести сокрушительное поражение врагу. Я делаю всё, чтобы вверенная мне дивизия была готова к любому развитию событий. Хочу, чтобы вы поняли: ваш батальон, за который вы полностью будете отвечать уже с завтрашнего дня, когда вас представит личному составу командир полка, должен быть готов к отражению врага.

        Генерал располагал к откровенности и Теремрин задал вопрос, который ему задавали многие и на который, пожалуй, знал ответ сам. Ему хотелось убедиться в своей правоте.

         – Вы считаете, что нападение Германии можно ждать в ближайшее время?

         – Я считаю, что мы с вами должны быть готовы к этому нападению в любое время, – ответил Рославлев, поднимаясь из-за стола и давая понять, что разговор окончен. – Желаю удачи. В полк вас отвезут. Командиру полка полковнику Рославлеву Александру Николаевичу я позвоню.  

        В тот день Теремрину пришлось дважды подивиться тому, что начальство почему-то очень заинтересовалось, кем был его отец. Первым интерес проявил командир дивизии, но и командир полка не преминул спросить о том же. Командиру полка Теремрин ответил точно также, как и комдиву, и разговор сразу вернулся в обычное для представления русло. В вопросах чувствовалось участие и забота, в рассказах о полковых делах – обстоятельность.

       – Значит, холост, – неожиданно сказал Рославлев. – Не до того, стало быть? А я вот женился во время гражданской. И жена всегда была со мной. Правда сейчас её вместе с детьми отправил к родителям под Рязань, в Кирицы. Наверное, стоило бы подумать об этом и другим командирам. Лето обещает быть жарким, – он сделал паузу и, видимо, решив не говорить то, что хотел сказать, вернулся к недосказанному о женитьбе. – Но мы отклонились. Хочу заметить, что худо, когда подобные вопросы планируются, как скажем, занятия по боевой подготовке. Лучшие времена, худшие времена… Это всё слова. Если бы на протяжении всего векового пути России предки наши искали для того, чтобы детей завести, лучшие времена, то нас бы с вами не было, ибо они, предки наши, просто не пережили многовекового ордынского ига. Ведь время ордынского ига было не лучшим для обзаведения семейством. А продолжалось оно, как помнится, почти три столетия, если считать от Калки до стояния на Угре, когда это иго окончательно свалилось с плеч Земли Русской. Если молодой человек говорит, что жениться мешают обстоятельства, значит просто ещё не встретил такую, которая одним своим взглядом разрушит все обстоятельства, запалив его сердце.

        – Почему бы офицерам не отправить семьи подальше в тыл, простите, в глубь страны? – спросил Теремрин, желая отвести разговоры от себя.

        – Этого я приказать не могу, – сокрушённо молвил Рославлев.

        Теремрин понял, о чём тот не договорил. Открыто приказать командир полка действительно не имел возможности, поскольку соответствующие органы могли расценить это, как паникёрство. А вокруг только и слышалось: не поддаваться на провокации. Откуда это исходило, на каком этапе звена, связующего верховную власть с властью первичной на местах, вклинивались эти не всегда полезные штампы, сказать трудно, как трудно было определить, сколько ещё оставалось в войсках тайных врагов, готовых сдать Отечество германскому фашизму.

       – А командир дивизии свою семью так в тыл и не отправил, – сказал Рославлев.

        Да, именно в тыл, потому что уж кому-кому, а ему, командиру полка, было совершенно ясно, что та линия, которая разделяла его полк и полк или дивизию на сопредельной стороне, границей называется последние недели, а может быть, и дни, и что скоро она будет именоваться линией фронта.

      – Мало того, – продолжил Рославлев, – только вчера вечером к нему приехала дочь из Москвы. На каникулы приехала. Она студентка медицинского института. На пятый курс перешла. Прочитала заявление ТАСС и прикатила, решив, что опасность миновала.    

      Уже на следующий день Теремрин узнал, что, воспользовавшись этим умиротворяющим заявлением, Рославлев отпустил в отпуск своего заместителя, подполковника Александра Ярового, у которого было – трудно поверить – семеро детей, из коих пять совсем маленьких. Как подполковник ни сопротивлялся, ехать всё-таки пришлось. Правда, он заявил Рославлеву, что побудет с семьей несколько денёчков, и возвратится назад, в полк. Не знали ни он, ни Рославлев, что сделать это будет уже невозможно.

      Теремрин поражался человеколюбию и Рославлева, и Овчарова. Строгие, требовательные командиры, образно говоря, в строю, они были совершенно иными людьми вне строя. Отправить заместителя в отпуск, значило обречь себя на дополнительные заботы, да ещё в такое время, когда передохнуть некогда. Некогда, потому что командир дивизии был беспощаден к любым отступлениям от плана боевой подготовки. Войска действительно учились тому, что необходимо на войне. Казалось, внешне занятия проходили в строгом соответствии с Боевым уставом, но Теремрин сразу заметил много нового, необычного в отработке тактических приёмов. Тактические вводные были сложными, к тому же предлагалось принимать решения в сложнейшей обстановке при значительном численном превосходстве противника.

 

      Как-то после очередных занятий, на которых присутствовал командир полка, за обедом в разбитой на опушке рощи военторговской столовой, один из командиров рот прямо спросил, почему, мол, его рота сегодня должна была отражать натиск двух батальонов противника, да ещё с танками. И батальона было бы вполне достаточно. Здесь надо было учесть ещё и то, что штатная численность подразделений и частей вермахта превышала численность равнозначных подразделений и частей Красной Армии.

       – А вы сами не можете ответить на этот вопрос? – спросил Рославлев.

      Старший лейтенант задумался.

      – Вы слышите гул танковых моторов, который долетает к нам с сопредельной стороны? Большая силища там собирается, очень большая. По оперативному плану наш полк обороняет участок, который перекрывает важную автомобильную дорогу. Какие силы могут оказаться против вашего батальона? Я, скажу, что даже очень малый перевес указал я в исходных данных, которые были предложены вам.

      – Но это же невозможно – сдержать такую силищу.

      – А что вы предлагаете? – спросил Рославлев.

      – Оборону системой небольших опорных пунктов, – неожиданно вставил Теремрин. – Опорных пунктов, подготовленных для круговой обороны. Тактика немцев нам известна – они её не меняли ни в Испании, ни в Польше, ни во Франции. Глубокие танковые прорывы! Танки не задерживаются на переднем крае, а идут вперёд и только вперед. Мы должны выбить как можно больше танков, но если они прорвутся, то не паниковать, а стать прочным заслоном перед пехотой. Большого успеха прорвавшиеся танки, лишённые сопровождения пехоты, не добьются и вынуждены будут остановиться, чтобы подождать пехоту. А это потеря времени для них, и выигрыш времени для наших вторых эшелонов.

       – Верно, – удовлетворенно заметил Рославлев. – Очень верно говорите, комбат. Продолжайте, продолжайте. Мне интересно знать, как вы рассчитываете остановить превосходящие силы пехоты.

      – Хорошо организованным взаимодействием между ротами, тщательно спланированным огнём, грамотно организованными контратаками. Словом, задача ясная – не дать пехоте следовать за танками. Быть может, даже заставить прорвавшиеся танки вернуться за пехотой. Вот вам и помощь вторым эшелонам, вот вам и обеспечение возможности для контратак и для перехода к наступательным действиям. На приёме в честь выпускников академий Товарищ Сталин напомнил нам прописную истину: наступление – лучший способ обороны.

       – Всё сказано верно, а потому мы и готовимся к боям таким образом: прочная, манёвренная оборона и переход в наступление. Ибо наступление действительно венец победы. Товарищ Сталин тысячу раз прав. Оборона, особенно пассивная, неминуемо приведёт к поражению. Всем, думаю, известен классический пример из военной истории. Вспомните Кинбурнскую победу Суворова. Он вполне мог отбивать атаки турок на косу, не давая высадиться и немедленно сбрасывая десанты. Но он запустил турок на косу умышленно, заставил наступать к крепости, а потом опрокинул и в решительном наступательно бою уничтожил полностью весь десант. Больше турками высаживать на косу было некого!

       Исторический пример! Теремрин выслушал внимательно, но ничего не сказал. Подумал о том, что Рославлев прекрасно знает историю, военную историю России – и это не случайно…

 

        Теремрин принял батальон у майора, который уходил на повышение – начальником штаба одного из полков дивизии. Принял быстро и сразу включился в работу. Это ротному командиру время нужно – ротное хозяйство не фунт изюму. Комбату проще. Документация, знакомство с подразделения и всё…

       Перед войной стрелковый батальон представлял собой силу внушительную. По штатам, утверждённым приказом Наркома обороны от 5 апреля 1941 года в батальоне было 778 человек и состоял он из трёх стрелковых рот, взвода связи, санитарного и хозяйственного взводов. У комбата штатная категория – майор.

        В штабе, кроме комбата, начальник штаба, капитан, и два помощника в лейтенантских или старших лейтенантских званиях. Да ещё один красноармеец, в обиходе, писарь, а согласно расписанию – делопроизводитель.

         Кроме трёх стрелковых рот, по состоянию на 22 июня в батальон также входили миномётная и пулемётная роты и противотанковый взвод.

         Но эти подразделения не были в составе батальонов постоянными. К примеру, войну батальоны встретили имея в своём составе миномётную роту, в которой было три миномётных взвода, имевших на вооружении по три 82-мм батальонных миномёта. Таким образом в батальоне было аж 9 миномётов. Впоследствии война подкорректировала штаты. Уже 29 июля вместо миномётно        роты батальон получил в свой штат миномётный взвод, в которым было три миномёта и 15 человек личного состава.

        Пулемётная рота, имевшая по штату 95 человек и 12 пулемётов системы «Максим», состояла из командира, политрука, старшины, посыльного и трёх пулемётных взводов по 29 человек в каждом.

       А вот взвод противотанковых пушек, в составе 18 человек и двух 45-мм пушек тоже, как и миномётная рота, был исключён из штаба стрелкового батальона 29 июля 1941 года.

     Впрочем, штатная структура в ходе войны и приобретения боевого опыта постоянно менялась. К примеру, 16 марта 1942 года Приказом НКО в состав стрелкового батальона была введена рота противотанковых ружей в количестве 16 ПТР, но уже 10 декабря 1942 года рота противотанковых ружей в батальоне была сокращена до взвода с 9 ПТР.

         Был в батальоне предусмотрен и взвод связи, поскольку связь стремительно входила в жизнь войск, причём всё в большей степени ширилась и развивалась радиосвязь.

         В батальонном взводе связи на момент начала войны была телефонная станция, с двумя телефонно-кабельными группами по девять человек в каждой, и радиогруппа, в которую входили пять сержантов с радиостанциями и двух бойцов.

      Знакомство с батальоном порадовало. Полный штат! И младших командиров полный комплект. И ротные на месте, и командиры взводов.

      Да и дивизия полнокровная – три полнокровных стрелковых полка по 3182 человека каждый, артиллерийский полк (1038 человек), гаубичный полк 1277 человек, отдельны зенитный дивизион (287), отдельный дивизион 45-мм пушек (230 ч.), отдельный батальон связи (278 ч.), отдельный разведывательный батальон (273 ч), отдельный сапёрный батальон (521 ч.) отдельный автотранспортный батальон (255 ч.), ну и конечно, отдельный медико-санитарный батальон (253 ч), кроме того отдельная химрота (58 ч.) и прочие мелкие подразделения.

       Численность стрелковой дивизии -14 483 челок. А на вооружении – одних только ручных пулемётов 392, да станковых 166, 50-мм миномётов 84, 82-мм миномётов 54, 120-мм миномёта 12, 54 сорокопятки, 76-мм полковых пушек восемнадцать, да шестнадцать дивизионных 76-мм пушек, тридцать две 122-мм гаубицы, двенадцать 152-мм гаубиц, 24 7,62-мм комплексных зенитных пулемёта (счетверённая установка пулемётов Максим), девять 12,7-мм зенитных пулемёта, восемь 37-мм зенитных пушек, четыре 76-мм зенитных пушек, 16 плавающих танков, 13 бронеавтомашин, 558 различных автомобилей, 99 артиллерийских тягачей и тракторов, 14 мотоциклов, 841 повозок, 3039 лошадей.

      Вот такая силища необыкновенная. В оборонительном бою стрелковая дивизия могла оборонять полосу по фронту 8 - 12 километров и в глубину 4 - 6 километров. На особо важных направлениях фронты обороны сд могут быть уже, доходя до 6 километров оборонительной полосы на стрелковую дивизию. Ну а наступать по фронту полосу при наступления ударной группы 2 – 2,5 километра, а с усилением (приданными, полком артиллерии и батальоном танков) – до 3 – 3,5 километров.

        Вполне естественно, размещалась дивизия в непосредственной близости по оборонительным тактическим нормативам. То есть, стрелковая дивизия генерала Овчарова прикрывала полосу шириной свыше десяти километров.

       Всем частям и подразделениям тоже были указаны участки и районы обороны. Полк в ту пору оборонялся на участке по фронту 3-5 км и в глубину 2,5-3 км, а стрелковый батальон оборонял район по фронту 1,5-2 км и 1,5-2 км. в глубину.

       В руководящих документах и уставах приоритет отдавался наступлению с целью полном победы над противником. В Полевом Уставе Красной Армии так и говорилось: «Оборона преследует цель упорным сопротивлением разбить или связать наступление превосходных сил противника меньшими силами на данном направлении, с тем чтобы обеспечить свободу действий своим войскам на других направлениях или на том же направлении, но в другое время» Ну и самое главное «оборона проводится с целью … выигрыша времени, необходимого для сосредоточения и группировки сил и средств и перехода в наступление».

       Хотя и была сделана оговорка, что целью может быть также и обеспечение «организации обороны на новой полосе…».

      То есть, мягко говоря, на полосе после отхода.

 

 

 

Накануне

 

        После заявления ТАСС разрешили, наконец, отпуска командному составу, и многие отправились отдыхать. Теремрину было не совсем понятно и заявление, и эти вот отпуска. Тем более это было непонятно теперь, после поездки к соседям.

        Даже на удалении от границы, а военный городок был расположен в нескольких километрах от неё, слышен был гул танковых моторов, доносившийся с сопредельной стороны.

        Это всё походило на сосредоточение войск. Для чего? С какой целью? Известна крылатая фраза – когда пушек становится слишком много, они сами начинают стрелять.

        Командиры и начальники не уставали повторять фразу – не поддаваться на провокации. Но вот впервые он разговаривал с людьми думающими, здраво оценивающими обстановку – с генералом Овчаровым и полковником Рославлевым, мало того, они даже отправили его с секретной миссией к соседям.

 

       18 июня, когда в батальон приехал полковник Рославлев, Теремрин аккуратно заговорил с ним об обстановке.

        Рославлев приехал утром, побывал на занятиях, посмотрел планы боевой подготовки, прошёл по расположениям рот и внимательно прочитал ротное расписания занятий.

        Теремрин предложил пройти в солдатскую столовую. Ведь близился обед, а в обязанностях начальников всех степеней было записано требование контролировать приготовление пищи. Пробу снимал в полковой столовой дежурный по полку, но это не снимало обязанностей и с командира полка и с комбата, если в батальоне была своя столовая.

       В батальоне Теремрина как раз такая столовая была. Безусловно, всё по вопросам тыла подчинялось заместителю командира полка по тылу, но в столовой самостоятельно готовили пищу, а потому было что проверить.

       Зашли, сели в небольшом светлом кабинетике. Тут Теремрин и спросил:

        – Как вы думаете, товарищ полковник, что за шум на сопредельной стороне? Не готовятся ли они внезапно ударить?

       – Мы должны быть готовы к внезапному удару. Должны быть готовы всегда. Но мы не имеем права первыми произвести ни единого выстрела!

       – Даже если они, – Теремрин кивнул на запад, – пойдут на нас, развернувшись в боевой порядок?

       – Если пойдут и пересекут границу, ударим. Но на то у нас пограничники. Они первыми примут бой. На них невероятная ответственность. Просто невероятная. Не позавидуешь! Ну а что касается нас, то к нам без выстрела они, конечно, не подойдут. Будут и артналёты, и бомбёжки. Вопрос не в том, что нам делать, когда уже пойдут. Вопрос в том, чтобы упредить в развёртывании! Точнее, упредить, конечно, не удастся. Там, думаю, уже всё развёрнуто, и войска выведены на исходные положения. Иначе и быть не может.

       – Так что же мы медлим?

       – Знаешь, Николай Алексеевич, вот теперь, увы, мало уделяется времени изучению военной истории прошлого. Нет, конечно, самые важные сражения и битвы изучаются, но мне посчастливилось изучать военную историю более детально. И вот что хочу рассказать тебе. Это касается русско-турецкой войны, знаменитой Кинбурнской победой Суворова, блистательным штурмом Очакова, войсками под командованием Потёмкина, Рымникской и Фокшанской победой Суворова и его непревзойдённым штурмом Измаила.

        Рославлев говорил о русско-турецкой войны 1787-1791 годов, о которой в ту пору, конечно, было известно, но лишь в общих чертах – во всяком случае, о победах, им названных писали и говорили. И только.

        – Перед началом столкновения с турками – а произошло оно в августе тысяча семьсот восемьдесят седьмого года – войной был, казалось, пропитан воздух. С информацией в ту пору было, конечно, много сложнее. Этот теперь телефонный звонок или телеграфное сообщение – и всё доведено до соответствующих начальников. А тогда… Ну вот представь… Между русским форпостом – Кинбурнской крепостью – и находившейся в руках турок крепостью Очаков пролегал Днепровско-Бугский лиман, который контролировался русским флотом. Девятнадцатогоавгуста на прикрытие входа в лиман вышли два русских корабля – бот «Битюг» и фрпегат «Скорый». Бот, небольшой одномачтовый парусный корабль, был вооружён двенадцатью пушками. Фрегат, трёхмачтовый боевой корабль, имел на вооружении сорок пушек. «Скорым» командовал капитан-лейтенант Анисофор Артамонович Обольянинов, отважный, опытный морской офицер, не раз показавший себя в боях и походах. Команда была подобрана из хорошо подготовленных офицеров и матросов. Ботом командовал лейтенант Иван Кузнецов. Утром вахтенные обнаружили одиннадцать турецких кораблей, приближавшихся к ним в боевом порядке. Превосходство врага не вызывало сомнений, однако Обольянинов и Кузнецов решили, в случае нападения врага, принять бой. Враг явно демонстрировал свои агрессивные намерения. Развернулся в боевой порядок в виду наших кораблей. Пушки навёл! Что бы ты сделал?

        Теремрин задумался. Хотелось сказать: «Ударил бы, упредил!» Но чувствовал, что поступить нужно было иначе. Но почему. Он и спросил:

        – Почему же надо было ждать открытия огня неприятелем? Почему не ударить изо всех орудий?

        – Это было категорически запрещено главнокомандующим князем Потёмкиным. Потёмкин требовал, чтобы, принимая все меры для отражения нападений врага, не допускать «никаких подвигов без началу с турецкой стороны, дабы тем выиграть время к собранию войск наших». Понимаешь, почему он так требовал?

        – Не поддаваться на провокации…

        – Это уже риторическая фраза. Глубокий же смысл в ином. Россия никогда не начинала войн. Войны не нужны России. Императрица Екатерина Великая говаривала в то время: «Мир необходим этой обширной империи: мы нуждаемся в населении, а не в опустошениях. Мир нам доставит более уважения, чем случайности войны, всегда разорительной». Была надежда и в этом случае оттянуть войну, ведь турки после присоединения Крыма к России, несколько раз готовы были начать войну, но их удавалось удержать. Вот и тут Потёмкин надеялся оттянуть неизбежную войну. Ведь каждый день мир приращивал мощь державы!

       – Но война всё-таки началась? – спросил Теремрин, хотя спросить хотел иное, хотел намёка на аналогии, но намёка не было.

       – Да, вот так… в напряжении прошёл час, истёк другой… Турецкие корабли легли в дрейф, их пушки молчали. Долго длилось это противостояние, во время которого русским комендорам пришлось дежурить у орудий с курящимися фитилями в руках. Нервы были на пределе. Но приказ есть приказ! Каждый понимал ответственность за его строжайшее выполнение. лишь в десять часов утра двадцать первого августа вражеские корабли произвели залп из всех своих орудий. Фрегат «Скорый» и бот «Битюг» ответили огнём. Это были первые залпы долгой и кровопролитной войны.

       Рославлев встал и сказал:

        – Ну мне пора! Держи, комбат, порох сухим… да, и запомни. Очень важно для истории, кто зачинщик войны, любой войны! Наши враги в любом случае всегда пытались и будут пытаться свалить с больной головы на здоровую, но не надо давать им фактов!

        Проводив командира полка, Теремрин задумался: «Что хотел сказать Рославлев этим своим рассказом? Оттянуть начало войны! Быть может он хотел сказать, что и теперь Сталин ставит такую задачу? Каждый день приращивает силы? Это видно! В войска поступает новая боевая техника. Какие танки появились! Любо дорого посмотреть. Да и самолеты! Частенько пролетают над головой новые, стремительные – не то, что привычные «ишачки». Оттянуть войну! Да, пожалуй! Не поддаваться на провокации?! Так ведь и прежде такие указание давались в войска!»

       Поразил приказ Потёмкина – ни в коем случае первыми не стрелять. А ведь казалось бы! Наши военные моряки стреляли лучше, их учили меткой стрельбе. Вот так дали бы залп по одному из турецких судёнышек и на дно! А потом по второму! Внезапно, дерзко. Но нельзя. Временный выигрыш к частном бою отразится на войне в целом.

       А что было теперь!? Теремрин понимал, что фашистская Германия использует всё возможное и невозможное, чтобы обвинить Советский Союз в агрессии. Быть может, именно потому так много провокаций, пока творимых авиацией. Лишь бы заставить нас первыми открыть огонь и зафиксировать это. Наверняка всегда журналюги наготове.

         Многого ещё не знал и не понимал Теремрин в те июньские дни, в ту июньскую неделю, которая началась после знаменитого воскресного заявления ТАСС от 14 июня 1941 года. Читал он это заявление и недоумевал поначалу. О каком миролюбии фашистской Германии могла идти речь, если гитлеровцы проглатывали одну страну за другой, если выдвигали войска к границам СССР?

         Многие недоумевали, почему у нас не объявлена мобилизация, почему не доукомплектованы до полного штаба части и соединения сокращённого состава, и много ещё почему. Ему, по его должности, не были известны не только стратегические, но даже и оперативные планы развёртывания войск, но военные люди умеют получать информацию из самых казалось бы незаметных фактов – чья-то неосторожно оброненная фраза, которая ни о чём не скажет обычному человеку, но откроет кое что военному, чьё-то сетование, чей-то рассказ о том, что вот, мол, начались учения там-то и там-то или проводятся сборы с теми-то и теми-то.

           До государственной границы с десяток километров. Удивительно, но где-то совсем недалеко базируется на аэродром истребительный авиационный полк. Уж больно близко к границе. Перед наступлением – нормально. Но ведь начальный период войны может сложиться по-разному. Глядишь, и обороняться придётся какое-то время. Зачем же так близко?

           Полк располагался в небольшом посёлке городского типа. Отсюда по сигналу тревоги необходимо было выдвинуться в район сбора, что ещё ближе к границе, ну а далее – далее даже некоторые фортификационные сооружения возведены, правда лёгкого типа. Скорее для учений. Таких укреплений как на старой границе построено ещё не было – вот и ещё одна причина оттянуть войну. Что же это? Встречать врага на обычных позициях, которые оборудуются в ходе боёв?

      А между тем, обстановка накалялась, хоть и не всё было видно с высоты должности командира стрелкового батальона, и даже командира стрелковой дивизии.

 

Москва, Кремль, 18 июня 1941 года

      

       Ранним утром 18 июня 1941 года Сталин получил разведданные о том, что только что, в 4 часа утра, германские войска начали движение к границам СССР.

       Никакой реакции на Заявление по-прежнему не было. Реакции не было, а германские войска выходили на исходные позиции. Значит, нападение могло в ближайшие дни, по некоторым данным 22–23 июня. Больше тянуть было нельзя! Войска не успеют подняться по тревоге и рассредоточиться.

       В ночь на 18 июня в кабинете у Сталина побывали командующий ВВС РККА Жигарев и министр МГБ Берия. С 3 февраля 1941 года Берия являлся заместителем председателя СНК СССР, ему было поручено курировать работу НКВД, НКГБ, а также наркоматов лесной и нефтяной промышленности, цветных металлов, речного флота. В ведении НКВД находились пограничные войска.

      Сталин приказал немедленно провести воздушную разведку. Важно было точно установить выдвижение и развёртывание германских войск.

      Разведка была организована чётко.

 

      У Сталина было достаточно сведений о том, что война начнётся 22 июня 1941 года. Был план «Барбаросса», доставленный разведчиком Лагутиным. И всё же оставались некоторые сомнения: во-первых, не дезинформация ли, хотя не будут же целый план зачитывать высшему комсоставу рейха ради того, чтобы разведка доставила его Сталину, к тому же, если бы знали о разведке, то…

       И во-вторых… Гитлер вполне мог перенести в очередной раз дату нападения, хотя известна истина: когда пушек становится слишком много, они сами начинают стрелять.

       Очень сложно, практические невозможно удержать в боеспособности огромную, просто гигантскую армию, полностью отмобилизованную, но находящуюся в бездействии.

       Сталин поручил Молотову прозондировать, каковы ближайшие планы Гитлера. Прозондировать одновременно и в Москве, и в Берлине.

        Берия прибыл с докладом о последних разведданных из пограничных войск НКВД.

        – Ну что нового, Лаврентий? – спросил Сталин.

        – Данных много. Много данных от перебежчиков. Верить им или не верить? Но говорят одно и то же. И не только перебежчики. Задержаны диверсанты! И тоже говорят о начале войны.

        – Что именно говорят?

        – Все называют двадцать второе июня! Четырнадцатого июня на участке погранзаставы Ломжинского пограничного отряда Белорусской СССР пограничники задержали двух диверсантов. На допросе они показали, что нападение произойдёт двадцать второго июня. Кроме того, они сообщили, что в ночь на восемнадцатое планируется переброска в наш тыл ещё восьми диверсантов. Сегодня ночью их взяли. Все как один назвали двадцать второе июня.

         – Так и назвали…

         Сталин задумался.

         – А не специально ли они засланы, чтобы вызвать нашу реакцию. Гитлеру крайне необходимы какие-то наши решительные действия. Крайне необходимы!

         – Не похоже! У всех были конкретные задания – нарушение связи, нападение на командиров армейских и пограничных. И ещё. На одном из участков пограничники услышали крики с противоположного берега пограничной реки. Кричали полячки. Звали пограничников, а как увидели на берегу, сразу, хором: «Советы, Советы, скоро будет война! Советы, через тыждень будет война!».

        – Через тыждень, – повторил Сталин. – То есть через неделю. А какого числа кричали?

        – Пятнадцатого!

        – Опять выходит двадцать второе!

        – Тыждень, тыждень… Кстати, что у нас с польской дивизией?

        – Формирование идёт по плану. Держу под контролем!

        – Мне от Кирпоноса сообщили, что там у них фельдфебель перебежал к нам.

        – И тоже на Украйне в Черновицком районе ещё два перебежчика. Немецкие солдаты. И там же задержали двух румынских разведчиков, которые уже подключились к линии связи погранотряда. Все четверо допрошены по отдельности. Все указали на двадцать второе июня. И лишь два венгерских офицера, задержанные пограничниками Сколенского отряда, точной даты не смогли указать – назвали время от двадцатого до двадцать седьмого июня.

        – Ну что ж, похоже, что двадцать второго. И всё-таки решение очень ответственно. Очень! Так что и данные должны быть проверены и перепроверены. Я сейчас же вызову к себе командующего ВВС Жигарева, а ты подошли ко мне своего заместителя Кобулова. Хочу поручить им провести тщательную воздушную разведку.

         К выполнению задачи, которую Сталин поставил Жигареву и Кабулову, они приступили немедленно. Уже через час после разговора Жигарева со Сталиным командир 43-й истребительной авиадивизии Западного Особого военного округа Герой Советского Союза генерал-майор авиации Георгий Захарову вылетел на разведку в полосе Западного Особого военного округа на У-2 вместе со штурманом 43-й истребительной авиадивизии майором Румянцевым. Начали с юга и должны были преодолеть около 400 километров. С высоты хорошо просматривалась сопредельная сторона. Там всё забито германскими войсками, максимально приближенными к границе. Немцы даже не заботились о маскировке – открыто стояли танки, бронетранспортёры, артиллерия же и вовсе находилась на позициях. Полёт продолжался около трёх часов с посадками через каждые 40-50 километрах на удобных для этого площадках. Тут же из леса или рощицы выходил пограничник, которому Захаров передавал быстро написанное прямо на планшетке донесение. Подчинённый Жигарева и Кобулова работали синхронно и чётко. Облёт границы завершился в Белостоке.

      Получив данные разведки, Сталин поручил Молотову связаться с рейхом и попросить о том, чтобы его срочно принял Гитлер. Из Берлина поступил отказ. Окружение Гитлера опасалось, что такая встреча может спутать карты.

      Вечером 18 июня Сталин вызвал к себе Тимошенко и Жукова и продиктовал им директиву командующим приграничных военных округов: «О возможности нападения Германии в ближайшие дни без объявления войны и приведении вверенных им войск в боевую готовность». Директиву, подписанную начальником Генерального штаба, отправленную секретной телеграммой 18 июня 1941 года получили командующие Прибалтийским, Ленинградским, Западным Особым, Киевским Особым, Одесским округами, Балтийским и Черноморским флотами. Директиву фактически была продиктована Сталиным. В ней содержался приказ о приведении войск в полную боевую готовность.

 

 

Гость из Одессы

 

       Утром 19 июня оперативный дежурный по штабу дивизии доложил:

        – Товарищ генерал-майор, к вам прибыл подполковник Груздев из Одесского военного округа. Просит разрешения пройти?

       – Да, да, проводите ко мне, – сказал Овчаров и подумал: не от Сергеева ли весточка.

        Ещё в апреле 1941 года заместитель командира стрелковой дивизии генерала Овчарова полковник Сергеев неожиданно получил назначение командиром дивизии в Одесский военный округ. О предстоящем назначении говорили ещё зимой – кто-то из сослуживцев вытребовал его к себе. Ну что ж, выдвижение серьёзное – на генеральскую должность!

        А семья осталась в поселке, где располагался штаб дивизии. Он собирался забрать её в небольшой приморский городок, где располагался штаб дивизии, да что-то медлил, видимо квартиру ещё не получил.

       Через минуту в дверь постучали, и на пороге появился высокий, подтянутый молодой подполковник. Он сделал шаг к столу, спросил:

       – Разрешите, товарищ генерал-майор? Подполковник Груздев, – и не дожидаясь ответа, сообщил: – Я от генерал-майора Сергеева! Генерал сказал, что я могу обратиться к вам за помощью.

       – Да, да, конечно. – Овчаров поднялся из-за стола сделал шаг навстречу: – Рад посланцу своего сослуживца. Так что вы хотели?

       – Нужно срочно отправить семью генерала Сергеева в Москву, к его родителям.

       Овчаров не стал расспрашивать о причинах – и так всё было ясно. Только и спросил:

       – А почему такая срочность?

       – Из-за директивы!

       – Какой директивы? – удивился Овчаров.

       – От восемнадцатого июня, – с удивлением ответил подполковник.

       Овчаров удивился. Никакой директивы он не получал.

       – А что сам генерал Сергеев не приехал? – Овчаров спросил так, скорее для того, чтобы получить ещё какую-то информацию: неловко было перед подполковником, который, судя по всему, знал значительно больше, нежели он – генерал.

       – Генерал Сергеев уже на полевом командном пункте! Дивизия заняла оборонительные позиции и укреплённые районы. Меня-то с трудом отправил и то только потому, что я прибыл из отпуска на трое суток раньше, ну и как бы ещё не приступил. Так что вся дивизия в районе сосредоточения, согласно директиве.

       – Директиве? – переспросил Овчаров.

       – Да, согласно директиве от восемнадцатого июня, дивизия приведена в боевую готовность. А разве вы такой директивы не получали?

      – Пока нет, – сказал Овчаров.

      – Странно… Весь наш Одесский военный округ приведён в боевую готовность, войска скрытно вышли в районы сбора по тревоге, а теперь занимают укрепрайоны. Я должен посадить в Минске семью на поезд, и даже до Москвы уже проводить не успеваю. Сразу к себе… Хотя, признаться, мы и так уж с месяц в поле, в поле, в поле. Выполняем рекомендации наркома обороны о проведении плановых учений с таким расчётом, чтобы войска первого эшелона незаметно приближать к укреплениям вдоль границы.

      Овчаров пытался понять, что происходит и не понимал. Нужно было во всем разораться. Может секретчик что напортачил? Или, может, по какому-то особому решению именно Одесский военный округ понадобилось привести в боевую готовность. Всё же округ приморский, в оперативном подчинении Черноморский флот.

      – Так что вы хотели? – спросил он у подполковника.

      – Если можно машину до Узловой станции? Достаточно легковой. Генерал велел сказать его супруге, чтобы взяла только самое необходимое. Остальное потом, когда обоснуется в городке.

       Генерал распорядился относительно машины и, подумав, сказал:

       – Только вы, прошу убедительно, скажите супруге генерала Сергеева, Антонине Ивановне, что забираете её в Одессу. Не нужно вызывать лишних вопросов. А уж потом, в поезде, расскажете, что к чему.

        Но настоящую офицерскую жену не обманешь. Когда Овчаров забежал домой на обед, забежала Антонина Ивановна проститься – сколько вместе прослужили, сдружилась она с супругой Овчарова. Машина стояла под окном. Овчаров вышел проводить Антонину Ивановну и та, всё ещё всхлипывая после прощания с Овчаровой, сказала:

       – Отправили бы и своих вместе с нами? Я же всё, всё понимаю. Хоть и говорит подполковник – в Одессу, сердцем чую: в Москву! Отправьте от греха. Вам же легче будет здесь, когда…

       Она не договорила.

       – Ну как же я могу это сделать? Тогда уж все семьи надо отправлять, а это – это, знаете, чем пахнет!

       Чем? Он сам не знал чем. Ну, конечно, особый отдел зафиксировал бы это и доложил о панике в дивизии. Всех нельзя. А можно ли только свою семью? Чтоб все решили: знал, всё знал генерал, но предпочёл позаботиться только о своих.

        – Счастливого пути! – сказал он Антонине Ивановне.

        – Дай вам Бог! – и она, смахнув слезу, села в машину.

        Сердце Овчарова наполнилось тревогой.

        Он вызвал секретчика. Спросил, были ли какие руководящие документы из вышестоящего штаба, которые он не успел доложить. Нет, ничего не было. Что же это такое? Почему поднят по тревоге и приведён в боевой порядок Одесский военный округ, который находится далеко не на главном направлении возможных действий немцев, а округ, прикрывающий Москву и центр России, бездействует?

        Ну как же быть? Поднять дивизию по тревоге и вывести на оборонительные позиции? Но каков будет резонанс? На целом ряде совещаний командиров соединений предупреждали, что Гитлеру только и нужно какое-то серьёзное движение с нашей стороны.

     Но нужно, просто необходимо было что-то делать. Что?

     По плану был объезд стрелковых полков. Поехал сразу к Рославлеву. Тот был в штабе, ждал комдива.

     Овчаров зашёл, сел за столик, стоявший перпендикулярно к командирскому столу. Сгонять хозяев кабинетов с их законных мест генерал не любил – считал это по меньшей мере бескультурьем.

      – Ты представляешь, приезжал ко мне сегодня подполковник от генерала Сергеева…

     Видимо у Рославлева появилось удивление на лице, потому что Овчаров с улыбкой сказал:

      – Да, да, от генерала! Недавно звание получил! Так вот…

      И он рассказал о том, что услышал от подполковника.

      – Да, информация для серьёзного размышления! Директива, естественно, секретная. Ну а он уж раз сказал «а» вынужден был сказать «б», да тем более не где-то, в кабинете генерала, командира дивизии. Не думаю, что Москва скрыла от нас этот факт.

       – Согласен. Тут дело серьёзнее. Может, у соседей поинтересоваться?

       Дело в том, что дивизия Овчарова находилась почти что на самом правом фланге полосы Западного особого военного округа. Сосед справа – соединение Прибалтийского округа.

      Правильнее было бы с точки зрения военной дисциплины задать вопрос прямому начальству, но что-то подсказывало и Овчарову и Рославлеву – это делать бесполезно. Отсутствие директивы, по которой уже работали в Одесском военном округе, далеко не случайно. Просто даже говорить об этом казалось немыслимым.

       – Съездил бы к комдиву! Да ведь как съездишь? Сразу будет известно комкору. Может, тебя послать?

       – Тоже не выход из положения. Знаешь, мне Теремрин говорил, что его друг и однокашник по академии был направлен тоже в распоряжение командующего Прибалтийского округа и они оказались по соседству!

       – А что? Придумаем причину. Дадим машину и вперёд. До вечера обернётся.

       – Думаешь, можно такое доверить?

       – Думай не думай, а больше, во-первых, некому, а, во-вторых, дельный парень, очень дельный и надёжный.

 

        Теремрин работал в штабе батальона.

        После заявления ТАСС разрешили, наконец, отпуска командному составу, и многие отправились отдыхать, решил и Теремрин отпустить своего начальника штаба капитана Арсеньева, который – из недавних ротных, ну и одного из командиров рот.

        Правда начальник штаба резонно заметил, что хорошо бы через десяток дней. Нужно же помочь новому комбату войти в курс дел. Бывает же так – вполне обоснованное предложение способствует резкому изменению в судьбе.

         

        Даже на удалении от границы, а военный городок был расположен в нескольких километрах от неё, слышен был гул танковых моторов, доносившийся с сопредельной стороны.

        Это всё походило на сосредоточение войск. Для чего? С какой целью? Известна крылатая фраза – когда пушек становится слишком много, они сами начинают стрелять.

        Командиры и начальники не уставали повторять фразу – не поддаваться на провокации. Но вот впервые он разговаривал с людьми думающими, здраво оценивающими обстановку – с генералом Овчаровым и полковником Рославлевым, мало того, они даже отправили его с секретной миссией к соседям.

 

       Накануне, 18 июня, когда полковник Рославлев приезжал в батальон, Теремрин аккуратно заговорил с ним об обстановке.

        Рославлев приехал утром, побывал на занятиях, посмотрел планы боевой подготовки, прошёл по расположениям рот и внимательно прочитал ротное расписания занятий.

        Теремрин предложил пройти в солдатскую столовую. Ведь близился обед, а в обязанностях начальников всех степеней было записано требование контролировать приготовление пищи. Пробу снимал в полковой столовой дежурный по полку, но это не снимало обязанностей и с командира полка и с комбата, если в батальоне была своя столовая.

       В батальоне Теремрина как раз такая столовая была. Безусловно, всё по вопросам тыла подчинялось заместителю командира полка по тылу, но в столовой самостоятельно готовили пищу, а потому было что проверить.

       Зашли, сели в небольшом светлом кабинетике. Тут Теремрин и спросил:

        – Как вы думаете, товарищ полковник, что за шум на сопредельной стороне? Не готовятся ли они внезапно ударить?

       – Мы должны быть готовы к внезапному удару. Должны быть готовы всегда. Но мы не имеем права первыми произвести ни единого выстрела!

       – Даже если они, – Теремрин кивнул на запад, – пойдут на нас, развернувшись в боевой порядок?

       – Если пойдут и пересекут границу, ударим. Но на то у нас пограничники. Они первыми примут бой. На них невероятная ответственность. Просто невероятная. Не позавидуешь! Ну а что касается нас, то к нам без выстрела они, конечно, не подойдут. Будут и артналёты, и бомбёжки. Вопрос не в том, что нам делать, когда уже пойдут. Вопрос в том, чтобы упредить в развёртывании! Точнее, упредить, конечно, не удастся. Там, думаю, уже всё развёрнуто, и войска выведены на исходные положения. Иначе и быть не может.

       – Так что же мы медлим?

       – Знаешь, Николай Алексеевич, вот теперь, увы, мало уделяется времени изучению военной истории прошлого. Нет, конечно, самые важные сражения и битвы изучаются, но мне посчастливилось изучать военную историю более детально. И вот что хочу рассказать тебе. Это касается русско-турецкой войны, знаменитой Кинбурнской победой Суворова, блистательным штурмом Очакова, войсками под командованием Потёмкина, Рымникской и Фокшанской победой Суворова и его непревзойдённым штурмом Измаила.

        Рославлев говорил о русско-турецкой войны 1787-1791 годов, о которой в ту пору, конечно, было известно, но лишь в общих чертах – во всяком случае, о победах, им названных писали и говорили. И только.

        – Перед началом столкновения с турками – а произошло оно в августе тысяча семьсот восемьдесят седьмого года – войной был, казалось, пропитан воздух. С информацией в ту пору было, конечно, много сложнее. Этот теперь телефонный звонок или телеграфное сообщение – и всё доведено до соответствующих начальников. А тогда… Ну вот представь… Между русским форпостом – Кинбурнской крепостью – и находившейся в руках турок крепостью Очаков пролегал Днепровско-Бугский лиман, который контролировался русским флотом. Девятнадцатогоавгуста на прикрытие входа в лиман вышли два русских корабля – бот «Битюг» и фрпегат «Скорый». Бот, небольшой одномачтовый парусный корабль, был вооружён двенадцатью пушками. Фрегат, трёхмачтовый боевой корабль, имел на вооружении сорок пушек. «Скорым» командовал капитан-лейтенант Анисофор Артамонович Обольянинов, отважный, опытный морской офицер, не раз показавший себя в боях и походах. Команда была подобрана из хорошо подготовленных офицеров и матросов. Ботом командовал лейтенант Иван Кузнецов. Утром вахтенные обнаружили одиннадцать турецких кораблей, приближавшихся к ним в боевом порядке. Превосходство врага не вызывало сомнений, однако Обольянинов и Кузнецов решили, в случае нападения врага, принять бой. Враг явно демонстрировал свои агрессивные намерения. Развернулся в боевой порядок в виду наших кораблей. Пушки навёл! Что бы ты сделал?

        Теремрин задумался. Хотелось сказать: «Ударил бы, упредил!» Но чувствовал, что поступить нужно было иначе. Но почему. Он и спросил:

        – Почему же надо было ждать открытия огня неприятелем? Почему не ударить изо всех орудий?

        – Это было категорически запрещено главнокомандующим князем Потёмкиным. Потёмкин требовал, чтобы, принимая все меры для отражения нападений врага, не допускать «никаких подвигов без началу с турецкой стороны, дабы тем выиграть время к собранию войск наших». Понимаешь, почему он так требовал?

        – Не поддаваться на провокации…

        – Это уже риторическая фраза. Глубокий же смысл в ином. Россия никогда не начинала войн. Войны не нужны России. Императрица Екатерина Великая говаривала в то время: «Мир необходим этой обширной империи: мы нуждаемся в населении, а не в опустошениях. Мир нам доставит более уважения, чем случайности войны, всегда разорительной». Была надежда и в этом случае оттянуть войну, ведь турки после присоединения Крыма к России, несколько раз готовы были начать войну, но их удавалось удержать. Вот и тут Потёмкин надеялся оттянуть неизбежную войну. Ведь каждый день мир приращивал мощь державы!

       – Но война всё-таки началась? – спросил Теремрин, хотя спросить хотел иное, хотел намёка на аналогии, но намёка не было.

       – Да, вот так… в напряжении прошёл час, истёк другой… Турецкие корабли легли в дрейф, их пушки молчали. Долго длилось это противостояние, во время которого русским комендорам пришлось дежурить у орудий с курящимися фитилями в руках. Нервы были на пределе. Но приказ есть приказ! Каждый понимал ответственность за его строжайшее выполнение. лишь в десять часов утра двадцать первого августа вражеские корабли произвели залп из всех своих орудий. Фрегат «Скорый» и бот «Битюг» ответили огнём. Это были первые залпы долгой и кровопролитной войны.

       Рославлев встал и сказал:

        – Ну мне пора! Держи, комбат, порох сухим… да, и запомни. Очень важно для истории, кто зачинщик войны, любой войны! Наши враги в любом случае всегда пытались и будут пытаться свалить с больной головы на здоровую, но не надо давать им фактов!

        Проводив командира полка, Теремрин задумался: «Что хотел сказать Рославлев этим своим рассказом? Оттянуть начало войны! Быть может он хотел сказать, что и теперь Сталин ставит такую задачу? Каждый день приращивает силы? Это видно! В войска поступает новая боевая техника. Какие танки появились! Любо дорого посмотреть. Да и самолеты! Частенько пролетают над головой новые, стремительные – не то, что привычные «ишачки». Оттянуть войну! Да, пожалуй! Не поддаваться на провокации?! Так ведь и прежде такие указание давались в войска!»

       Поразил приказ Потёмкина – ни в коем случае первыми не стрелять. А ведь казалось бы! Наши военные моряки стреляли лучше, их учили меткой стрельбе. Вот так дали бы залп по одному из турецких судёнышек и на дно! А потом по второму! Внезапно, дерзко. Но нельзя. Временный выигрыш к частном бою отразится на войне в целом.

       А что было теперь!? Теремрин понимал, что фашистская Германия использует всё возможное и невозможное, чтобы обвинить Советский Союз в агрессии. Быть может, именно потому так много провокаций, пока творимых авиацией. Лишь бы заставить нас первыми открыть огонь и зафиксировать это. Наверняка всегда журналюги наготове.

         Многого ещё не знал и не понимал Теремрин в те июньские дни, в ту июньскую неделю, которая началась после знаменитого воскресного заявления ТАСС от 14 июня 1941 года. Читал он это заявление и недоумевал поначалу. О каком миролюбии фашистской Германии могла идти речь, если гитлеровцы проглатывали одну страну за другой, если выдвигали войска к границам СССР?

         Многие недоумевали, почему у нас не объявлена мобилизация, почему не доукомплектованы до полного штаба части и соединения сокращённого состава, и много ещё почему. Ему, по его должности, не были известны не только стратегические, но даже и оперативные планы развёртывания войск, но военные люди умеют получать информацию из самых казалось бы незаметных фактов – чья-то неосторожно оброненная фраза, которая ни о чём не скажет обычному человеку, но откроет кое что военному, чьё-то сетование, чей-то рассказ о том, что вот, мол, начались учения там-то и там-то или проводятся сборы с теми-то и теми-то.

           До государственной границы с десяток километров. Удивительно, но где-то совсем недалеко базируется на аэродром истребительный авиационный полк. Уж больно близко к границе. Перед наступлением – нормально. Но ведь начальный период войны может сложиться по-разному. Глядишь, и обороняться придётся какое-то время. Зачем же так близко?

           Полк располагался в небольшом посёлке городского типа. Отсюда по сигналу тревоги необходимо было выдвинуться в район сбора, что ещё ближе к границе, ну а далее – далее даже некоторые фортификационные сооружения возведены, правда лёгкого типа. Скорее для учений. Таких укреплений как на старой границе построено ещё не было – вот и ещё одна причина оттянуть войну. Что же это? Встречать врага на обычных позициях, которые оборудуются в ходе боёв?

         Только Теремрин подумал об этом разговоре комполка, как зазуммерил полевой телефон. Он взял трубку и услышал голос оперативного дежурного по штабу дивизии:

        – Капитан Теремрин, вам надлежит срочно прибыть к командиру дивизии.

 

К соседям за информацией

     

      Капитан Теремрин прибыл в штаб, словно по тревоге, и сразу в кабинет. В кабинете были Рославлев и Овчаров. Первым заговорил Рославлев:

      – Вот что, товарищ капитан, хотите повидать своего однокашника и друга? – задал вопрос и без паузы: – Надобность есть в дивизию соседей кого-то направить. Ну я и вспомнил, что там ваш друг.

      – Да, ещё по озеру Хасан и по академии.

      – Задание такое. Передать пакет командиру дивизии. Ну и даю часок другой пообщаться с другом. Пятница. Когда приедете, занятия уже окончатся. Ну и назад. До темна не задерживайтесь. Помните, что эта наша территория ещё не так давно не нашей была.

      Генерал Овчаров прибавил мягко:

      – Нам интересна обстановка у соседей. Прямо, в лоб, не спрашивайте, но присмотритесь…

      Рославлев пошёл проводить до машины:

      – Вы говорили, что ваш друг штабист?

      – Да, в оперативном отделе… Зам нач. опер дивизии.

       – Вот что, Николай, – Рославлев впервые обратился к Теремрину по имени: – То, что я тебе сейчас скажу, прими к исполнению и забудь накрепко. Происходит что-то непонятное. Мы слышим гул моторов на сопредельной стороне, мы чувствуем приближение грозы, но… кто-то блокирует все мероприятия по приведению соединения в полную боевую готовность. Да и, наверное, не только нашей дивизии… Сегодня нам стало известно, случайно известно, что части и соединения Одесского военного округа уже занимают укрепрайоны. Вижу, что хочешь вставить словечко, мол, а почему не задать вопрос по команде. Отвечу просто: не имеет смысла. А уж ты разумей то, что сказано. Чай не новичок в деле военном – академия за плечами. Ну так вот, твоя задача узнать, как там дела в Прибалтийском особом? Аккуратно, понял. Не афишируй. Ты вроде как делегат связи прибыл с некоторыми предложениями от нашего комдива к тому комдиву. Предложения же дельные и вполне оправданные – организация взаимодействия! Ну во-первых, ты можешь ненавязчиво расспросить своего друга, если он и вообще сам не поделится – подполковник из Одесского округа сам как о само собой разумеющемся сказал о подъёме войск по тревоге и выходе в районы сосредоточения. Словом, нам с комдивом надо знать, что у соседей. Не думаю, что только Одесский военный округ получил приказ такой. Будем ориентироваться. Ведь в Одессе сориентировали командный состав, что нападение на нас может быть совершено двадцать второго или двадцать третьего июня.

      – Всё понял. Постараюсь разузнать…

      Он мчался по рокадным дорогам на север, даже не подозревая, что с опушек чащоб, из всяких там заброшенных мельниц и других укрытий, следят за ним диверсанты, которые уже готовы к действиям и только ждут назначенного часа. А пока скрежеща зубами пропускают штабную Эмку, пришёптывая: «Эх, попалась бы нам через полтора суток!»

 

       Приятеля нашёл в штабе дивизии. Штаб же располагался не в городке, а в районе сосредоточения. Несколько раз дотошно проверили, несколько раз уточнили цель приезда, несколько раз изучили удостоверение личности и командировочное. Наконец, он сдал пакет и попросил проводить к майору Андрееву.

        – Коля, Теремрин, неужели ты, какими судьбами?

        – Я Сашка, я… да вот пакет привёз от нашего комдива к вашему.

        – А ты что в штабе? Хотел ведь в командиры.

        – Я и есть комбат. Просто решили доброе дело сделать – дать повидаться с другом.

        – В такое-то время? – удивился Андреев.

        – А что такого? У нас всё спокойно. Вон молодежь моя собирается в райцентр в субботу, на танцы.

        Это Теремрин придумал. На танцы он никого отпускать не собирался.

        – Какой райцентр? Какие танцы? Нас вчера подняли по тревоге и вывели в район сосредоточения. А вы что же?

        – Тишь и божья благодать!

        – Удивительно! Ну наш командующий даёт! Значит его инициатива. А я думал, что по всей армии.

        – Да что? О чём ты?

        – Не знаю, показывать ли тебе? – сказал он, плотно закрывая дверь в кабинет. – С одной стороны, нельзя – сам знаешь, какие документы в оперативном отделе. Но с другой. С другой, может то, что покажу, поможет… Не верю я в инициативу командующего нашего. Здесь что-то другое.

       – Да что покажешь то?

       Андреев открыл сейф и положил на стол лист бумаги.

       – Читай!

       Теремрин стал читать:

 

«Директива штаба особого военного округа

18 июня 1941 г.

Согласно Директиве Генерального штаба, с целью быстрейшего приведения в боевую готовность театра военных действий округа ПРИКАЗЫВАЮ:

…4. Командующим 8-й и 11-й армиями:

а) определить на участке каждой армии пункты организации полевых складов, ПТ мин, ВВ и противопехотных заграждений на предмет устройства определенных, предусмотренных планом заграждений. Указанное имущество сосредоточить в организованных складах к 21.6.41 г.;

б) для постановки минных заграждений определить состав команд, откуда их выделять и план работы их. Все это через начинжов пограничных дивизий;

в) приступить к заготовке подручных материалов (плоты, баржи и т. д.) для устройства переправ через реки Вилия, Невяжа, Дубисса. Пункты переправ установить совместно с оперативным отделом штаба округа.

30-й и 4-й понтонные полки подчинить военному совету 11-й армии. Полки иметь в полной готовности для наводки мостов через р. Неман. Рядом учений проверить условия наводки мостов этими полками, добившись минимальных сроков выполнения;

г) командующим войсками 8-й и 11-й армий – с целью разрушения наиболее ответственных мостов в полосе: госграница и тыловая линия Шяуляй, Каунас, р. Неман прорекогносцировать эти мосты, определить для каждого из них количество ВВ, команды подрывников и в ближайших пунктах от них сосредоточить все средства для подрывания. План разрушения мостов утвердить военному совету армии.

Срок выполнения – 21.6.41 г.

…7. Командующим войсками армий и начальнику АБТВ округа:

Создать за счёт каждого автобата отдельные взводы цистерн, применив для этой цели установку контейнеров на грузовых машинах, количество создаваемых отдельных взводов – 4.

Срок выполнения – 23.6.41 г. Эти отдельные взводы в количестве подвижного резерва держать: Тельшай, Шяуляй, Кейданы, Ионова в распоряжении командующих армиями…

д) отобрать из числа частей округа (кроме механизированных и авиационных) бензоцистерны и передать их по 50 проц. в 3 и 12 мк. Срок выполнения – 21.6.41 г.;

е) принять все меры обеспечения каждой машины и трактора запасными частями, а через начальника ОСТ принадлежностями для заправки машин (воронки, ведра).

Командующий войсками ПрибОВО генерал-полковник Кузнецов

Член военного совета корпусной комиссар Дибров

Начальник штаба генерал-лейтенант Клёнов».

 

      В папке были и ещё два документа. Теремрин не мог не обратить внимания на оперативную их доставку в дивизию.

      «Выписка из приказа штаба Прибалтийского особого военного округа

19 июня 1941 г.

1. Руководить оборудованием полосы обороны. Упор на подготовку позиций на основной полосе УР, работу на которой усилить.

2. В предполье закончить работы. Но позиции предполья занимать только в случае нарушения противником госграницы.

Для обеспечения быстрого занятия позиций как в предполье, так и (в) основной оборонительной полосе соответствующие части должны быть совершенно в боевой готовности.

В районе позади своих позиций проверить надежность и быстроту связи с погранчастями.

3. Особое внимание обратить, чтобы не было провокации и паники в наших частях, усилить контроль боевой готовности. Все делать без шума, твердо, спокойно. Каждому командиру и политработнику трезво понимать обстановку.

4. Минные поля установить по плану командующего армией там, где и должны стоять по плану оборонительного строительства. Обратить внимание на полную секретность для противника и безопасность для своих частей. Завалы и другие противотанковые и противопехотные препятствия создавать по плану командующего армией – тоже по плану оборонительного строительства.

5. Штабам, корпусу и дивизии – на своих КП, которые обеспечить ПТО по решению соответствующего командира.

6. Выдвигающиеся наши части должны выйти в свои районы укрытия. Учитывать участившиеся случаи перелёта госграницы немецкими самолетами.

7. Продолжать настойчиво пополнять части огневыми припасами и другими видами снабжения.

Настойчиво сколачивать подразделения на марше и на месте.

Командующий войсками ПрибОВО генерал-полковник Кузнецов

Начальник управления политпропаганды Рябчий

Начальник штаба генерал-лейтенант Кленов».

 

Меры, принятые штабом 8-й армии ПрибОВО во исполнение директивы штаба округа, от 18 июня:

 

«Распоряжение начальника штаба 8-й армии Прибалтийского особого военного округа

18 июня 1941 г.

Оперативную группу штаба армии перебросить на КП Бубяй к утру 19 июня.

Немедленно готовить место нового КП. Выезд произвести скрытно, отдельными машинами.

С нового КП организовать связь с корпусами в течение первой половины дня 19 июня.

Начальник штаба 8-й армии генерал-майор Ларионов».

      Теремрин прочитал целиком документы один раз, затем перечитал некоторые выделенные моменты.

      – Это же война?! – наконец проговорил он, не то спрашивая, не то утверждая.

      – Записывать нельзя. Запомнить можно, – улыбнулся Андреев, ну а на реплику приятеля ответил: – Войны мы не хотим, но в бой готовы, – прибавил он строку из песни.

      – И в округе все приказы выполнены?

      – Исполнение идёт полным ходом! Правда есть странности. Командующий приказал эвакуировать семьи командиров из соединений первого эшелона – из тех, что к границе близко. Началась эвакуация, а сегодня пришёл приказ, будто бы от наркома о том, чтобы всех вернуть в военные городки. Так ведь с поездов снимали. Не похоже, что это исходило от командующего – зачем решения свои менять?! Но в целом мы готовы. Время «ч» воскресенье-понедельник.

        В это время принесли пакет с ответом комдива комдиву, и Теремрин попрощался с приятелем.

        – Ты смотри… О том, что читал, никому.

        – Кроме!..

        – Но это само собой!

 

        Теремрин мчался назад, в дивизию. Был вечер 20 июня, пятница. Утром дороги были свободны, но на подъезде к небольшому городку, в котором, как он знал, находился штаб погранотряда, впереди замаячила колонна автомобилей. В кузовах – пограничники. Колонна следовала к городку.

        Уже в городке он узнал, что пограничники возвращались в городок с учебных сборов, которые проводились на учебных заставах.

        В обычное время это не вызвало бы никаких эмоций. Ну что, завершились сборы, полевые выходы, пятница. Войска возвращаются в казармы. Утром в субботу парко-хозяйственный день, генеральная уборка и отдых. Но после того, что он узнал у соседей, отметил про себя и этот факт. Ведь если войска в особый период надо выводить в поле, занимать оборонительные позиции и полевой выход тому подспорье, то у пограничников дело иное – нужно прекратить занятия на учебных заставах и вернуть личный состав в погранотряд, комендатуры и главное на пограничные заставы.

      Он не знал, да и не мог уж это узнать никоем образом, что ещё 19 июня Сталин приказал Берии привести погранвойска в полную боевую готовность. Берия отдал соответствующие приказы начальникам погранвойск западных пограничных округов, а те, в свою очередь отдали приказы подчинённым, аналогичные тому, что отдал начальник погранвойск НКВД Белорусского округа. У пограничников были свои округа, и они войсковым военным округам не подчинялись.

       Не знал он и о том, что колонна, которую он догнал по дороге в дивизию, двигалась согласно официальному распоряжению:

 

"ПРИКАЗ НАЧАЛЬНИКА ПОГРАНВОЙСК НКВД БЕЛОРУССКОГО ОКРУГА ОБ УСИЛЕНИИ ОХРАНЫ ГРАНИЦЫ

  б/н

  20 июня 1941 г.    

  В целях усиления охраны границы ПРИКАЗЫВАЮ:

  1. До 30 июня 1941 г. плановых занятий с личным составом не проводить.

  2. Личный состав, находящийся на сборах на учебных заставах, немедленно вернуть на линейные заставы и впредь до особого распоряжения не вызывать.

  3. Весь личный состав ручных пулеметчиков пропустить через трёхдневные сборы на учебных заставах, вызывая по два пулеметчика с каждой линейной заставы.

  4. Выходных дней личному составу до 30 июня 1941 г. не предоставлять.

  5. Пограннаряды в ночное время (с 23.00 до 5.00) высылать в составе трех человек каждый. Все ручные пулеметы использовать в ночных нарядах в наиболее важных направлениях.

  6. Срок пребывания в наряде в ночное время – 6 часов, в дневное 4 часа.

  7. Расчёт людей для несения службы строить так, чтобы с 23.00 до 5.00 службу несли на границе все люди, за исключением возвращающихся из нарядов к 23.00 и часовых заставы.

  8. На отдельных, наиболее уязвимых фланговых направлениях выставить на десять дней посты под командой помощника начальника заставы.

  9. Контрольную полосу днём проверять кавалеристами в составе двух человек каждый наряд, срок службы – 8–9 часов беспрерывного движения влево и вправо по участку.

  10. Ночью проверку КП и каждой точки проводить не реже, чем через полтора часа. КП каждой заставы разбить на два-три участка.

  11. Пограннаряды располагать не ближе 300 м от линии границы».

  

       Пройдут годы и кое кто обвинит Берию в том, что тот «накануне войны запретил выдвигаться пограничникам ближе к границе»

      А между тем, такое распоряжение как раз и свидетельствовало о заботе о личном составе. Ну что может сделать пограннаряд из двух, даже трёх человек, если его уберут выстрелами с сопредельной территории, ещё даже не демонстрируя начала боевых действий? В данном случае, когда речь идёт о большой войне, наряд пограничников не может быть сдерживающей силой, этой силой могут быть заставы и комендатуры. А тут важен своевременный доклад о действиях противника.

  

       Информация, которую привёз Теремрин Рославлеву оказалась настолько важной, что командир полка сразу заявил:

       – Едем к комдиву.

       Овчаров выслушал внимательно. Конечно, Теремрин не мог запомнить деталей, да важны были тем соединениям, которым адресованы, а вот общий смысл директивы говорил о многом: части и соединения Прибалтийского военного округа готовятся к нападению Германии.

       И сразу возникал вопрос: «А что же мы?»

        Самым ужасным было то, что Овчаров понимал, подними он вот сейчас, немедленно, дивизию по тревоге и выведи в районы сбора, а затем и в укрепрайоны, которые ещё и не оборудованы толком, но всё-таки… на что-то там можно опереться, и сразу последуют окрики из вышестоящего штаба.

        Овчаров долго сидел молча, затем попросил соединить его с командиром корпуса. Тот, несмотря на позднее время, ответил.

        Овчаров поинтересовался новостями из вышестоящего штаба. Новостей не было. Тогда он осторожно сказал:

        – Тут родственник один к одному нашему офицеру приехал из военного городка ПрибВО. Говорит, что там дивизию по тревоге подняли и вывели в укрепрайоны.

        – Что вы хотите этим сказать? У них своё начальство – у нас своё! От командующего на сей счёт указаний не поступало. Прекратите панику!

        – Но шумят за кордоном, ещё как шумят! Готовятся. Так может и мне дивизию поднять? На учения? А если двадцать второго грянет?

        – Ты мне об этом не говорил. Я этого не слышал. Желаю успехов.

        И положил трубку, подумав:

        «Да, лучше бы не звонил. Поднял бы на свой страх и риск! А теперь как? Поднять – нарушить приказ!»

       

Вечер 21 июня. Приграничная полоса севернее Бреста

 

      Густели семерки, тёплый июньский вечер опускался на военный городок. Суббота. Уставшие за день командиры спешили к семьям. Это только говорится, что суббота – день короткий. Откуда ему быть коротким в армии-то, если личный состав никуда на выходные не улетучивает, если его не закрыть в сейф вместе с документами, не поставить в ружейную пирамиду в ружейном парке и не сдать под охрану суточному наряду.

       Николай Теремрин прошёл к штабу полка, остановился, наблюдая, как расходятся по домам командиры. Он был в полевой форме, с командирской сумкой через плечо, с кобурой на портупее, словно только что закончил полевые занятия.

        Он словно кого-то ждал. И дождался. В дверях показался полковник Рославлев. Он мельком посмотрел на часы и стал спускаться по ступенькам крылечка.

        – Комбат! – воскликнул он с удивлением. – А ты что тут делаешь? Не отдыхается?

        – Вас жду, – товарищ полковник.

        – Так отчего же в кабинет не зашёл?

        Теремрин не ответил. Только пристально посмотрел в глаза командиру полка.

        – Ну-ка, ну-ка, пошли, – тихо сказал тот, – уводя Теремрин в сторонку от штаба. – Что-то стряслось? Происшествие?

        – Нет, товарищ полковник. Другое. В понедельник в батальоне по плану полевой выход.

        – Помню. Ну и что. То ж в понедельник, а сегодня суббота. И потом, кажется, у тебя всё готово. И план я утвердил…

        – Разрешите начать его сегодня?

        – Что сегодня? – не понял Рославлев.

        – Полевой выход! Дивизию запрещено поднимать, а батальоны? Сначала один, потом другой?

        Рославлев снова посмотрел на Теремрин, внимательно посмотрел:

        – А в кабинете нельзя было решить? – пытливо спросил он, хотя уже всё понял.

        – Хорошо, когда подъём по тревоге проводится внезапно, а так ведь могут предупредить… Вот и решил подойти здесь, где отсутствуют глаза и уши.

       Рославлев не стал говорить, что разгадал ход, понял, что не те глаза и уши, что могут каким-то образом предупредить роты о времени подъёма по тревоги. Он понял, что Теремрин не хотел давать информацию тем, кто заладил с дотошной настойчивостью одно и тоже – не поддаваться на провокации.

        – Нет, нарушить план боевой подготовки не разрешаю, – сказал спокойно и размеренно, стараясь, чтобы каждое слово дошло до Теремрина. – К тому же личному составу положен отдых. Положен выходной день!

        – Ну тогда хотя бы…

        – Просто ночью проверить боеготовность? С непременным возвращением в казармы? Это разрешаю, поскольку это обязанность наша – держать порох сухим! Только план не утверждён.

        Теремрин расстегнул командирскую сумку и достал тетрадь с планами-конспектами.

        «Молодец! – подумал Рославлев, – И такой вариант предусмотрел, да ведь и подготовился к нему!»

        Прочитал вслух вполголоса:

        – Подъём по тревоге в… Что-то время не указано. Это что б я не предупредил? Шучу-шучу. Выход в район сбора по тревоге. Занятие позиций, – он снова посмотрел на Теремрина. – Занятие позиций? Каких позиций? В районе сбора?

        – Это как дела пойдут! – сказал Теремрин и многозначительно посмотрел на запад.

        Издалека доносился гул двигателей. Где-то за линией границы, зудя по гулу, перемещались танки. Но этот гул слышался давно. К нему привыкли.

        Рославлев отлично понимал Теремрина. Он бы и сам, если бы имел такое право, поднял бы полк по тревоге, да и вывел бы его на учения этак на недельку хотя бы. Уж больно не спокойно было именно в эти дни. Какая-то была обстановка непонятная, гнетущая, ну прямо как в конце июля 1914 года, когда он тоже находился в приграничной полосе со своей стрелковой ротой.

       Достав пачку папирос, Рославлев раскрыл её, предлагаю Теремрину.

       Тот ответил:

        – Благодарю вас, я не курю.

        – Молодец. А я как в Первую империалистическую пристрастился, так и, – он махнул рукой.

       Пройдёт чуть более двух лет и в 1943 году, когда кадетское прошлое приведёт к его отзыву с фронте, Рославлев, уже генерал-майор, назначенный начальником суворовского военного училища, прочтёт среди прочих правил, обязательных для воспитанников – запрещение курения. И на первом же крупном совещании с офицерами училища – да, уже с офицерами, а не командирами, ибо это будет вторая половина сорок третьего – он, перед тем как объявить перерыв, который всё чаще называли перекуром, обратит внимание на этот пункт. А потом скажет:

        – Мы с вами будем работать с детьми, которые будут брать с нам пример. Во всём! А потому я для себя решил твёрдо.., – и он достанет из кармана пачку папирос, демонстративно сомнёт и поломает её, а затем бросит в корзину для бумаг. – Я никому не приказываю последовать моему примеру. Но я прошу всех, кто обладает силой воли, сделать это.

        После короткой паузы, несколько офицеров достали свои пачки сигарет, папирос и, скомкав бросили в урну. Ещё через несколько мгновений им последовали другие. Рославлеву не стал интересоваться, кто сделал, а кто не сделал это. Главное, что большинство его поняли.

         Но до этого ещё было очень и очень далеко. Два года в мирной жизни не так уж и много. Два года войны стоят десятилетий.

         А пока стоял тёплый июньский субботний вечер 21 июня 1941 года. Рославлев взял конспект и подписал: «Утверждаю!»

        А в большинстве соединений и объединений Белорусского особого военного округа царило непонятное благодушие и всякие призывы к повышению обороноспособности пресекались окриками – не поддаваться на провокации – исходящими от командующего и проводимыми в жизнь и комиссарами, и особистами.

        – Ну что же, комбат, желаю удачи! Доложишь о проверке. А может ещё и я подойду, посмотрю. Или помешаю? То же ведь тревожно на душе. Вряд ли засну.

       – Буду рад, если найдёте время.

       – Да что ж его искать – время субботнее…

 

       Теремрин шёл к казармам батальона и размышлял: когда же объявить тревогу? Слишком рано? Придётся тогда и возвращаться в казарму в середине ночи.

       На душе было не спокойно. Есть вот этакое чувство у побывавших в огне военных – чувство опасности, ощущения опасности, которая висит в воздухе. Такое чувство он уже испытал во время события на озере Хасан. Тогда оно не обмануло. Неужели не обманет и на сей раз.

       Заявление ТАСС не произвело на него такое впечатление, какое оно произвело на многих, быть может, не произвело именно потому, что ему посчастливилось услышать уникальное и откровенное выступление Сталина 5 мая 1941 года на выпуске академий. Сталин говорил о мирной политике и необходимости быть готовыми к войне, если её развяжут империалисты. «Если», несколько раз повторил «если», «если развяжут», а слышалось: развяжут обязательно, развяжут очень скоро. Так будьте же готовы к отражению врага, будьте готовы к испытаниям.

       Что толку было ломать голову над тем, почему вдруг появилось такое Заявление? Ясно, что не случайно и совершенно ясно, что это какой-то мудрый дипломатический ход. Недаром Сталин говорил и о том, что у военных – своя задача, что военным не надо слушать то, что говорится и пишется вокруг. У военных задача отразить нападение врага в любое время, когда он только начнёт агрессию. Всё это говорилось иными словами – но важно не то, в каком порядке расставлены слова во фразах. Важен их глубокий смысл. А Сталин умел вкладывать этот глубокий смысл даже в самые свои короткие фразы.

       В штабе батальона Теремрин застал своего заместителя по политической части старшего политрука Кротова.

      – Ну что, утвердил командир план полевого выхода? – спросил он.

      – Утвердил! Но только план проверки боеготовности.

      – Ну я же говорил… Выходной ведь. Личному составу отдых положен! Только давай проведём по-быстрому, а? Ну ведь спала же напряжённость. В Заявлении ТАСС чёрным по белому сказано. Вон в посёлок, мне сообщили, летуны с соседнего аэродрома всем полком на танцы и в кино приехали. А мы тревоги устраиваем.

       Старший политрук вёл себя с Теремриным несколько вольно. Ну что ж, политработники иногда брали на себя слишком много. Вроде как полпреды партии в войсках. А кто же тогда командир, если он такой же точно член партии?

        Теремрин пока Кротова не одёргивал. Слушал, что тот говорит, но поступал так, как и подобает командиру единоначальнику.

        – Летунов, как мне доложили, сам командующий войсками округа отпустит погулять в выходные. За хорошую работу, – продолжал рассказывать Кротов. – Делал с командующим авиации округа облёт аэродромов, ну и похвалил, и отпустил.

       – Значит лётчики хорошо поработали. А потом у них же нет подчинённых, кроме разве что техников. Самолеты на стоянку и отдыхай себе. А у нас то с вами сколько душ в подчинении. А? И за каждым глаз, да глаз, – сказал Теремрин и резко перешёл к делу: – Так, поднимаем в час ночи. Совершаем выход в район сбора, затем занимаем оборонительные позиции, ну и отбой.

       – Ну это ж сколько время убьём! И выспаться личному составу не дадим, – попытался возразить старший политрук.

       – Сделаем подъём в воскресенье позже. Выспятся! – твёрдо сказал Теремрин. – И потом, – на этот раз он уже был твёрже: – Пописанный приказ уже не обсуждается. А командир утвердил план!

      Кротов был молод, холост и, наверное, строил свои личные планы на эту субботу. А иногда эти планы бывают столь желанными, что отбрасывают в сторону размышления другого характера. Он мечтал о какой-то субботней встреча, быть может, рассчитывая продлить её до воскресенья, поскольку даже не задумывался о том – будет ли оно у него, воскресенье.

       – Гул то слышите за кордоном? – спросил Теремрин, уже примирительным тоном.

      – Ну и что. Давно гудят!

      – А крылатую фразу не забыли? Когда пушек становится очень много, они сами начинают стрелять. А там, судя по всему, – Теремрин кивнул на запад, – пушек даже очень много. Да и не только пушек.

       – Не согласен с вами, товарищ капитан. Совершенно не согласен. Словно и не читали Заявления ТАСС, – перешёл в наступление Кротов.

       – Читал! Но я ещё раньше, пятого мая, Сталина слушал! А потому оставим беспочвенные разговоры. В час ночи я поднимаю батальон по тревоге.

       Хотел сказать «по боевой», но не стал. Подъёмы по тревоги всегда должны проходить таким образом, чтобы до последнего момента никто не знал – учебная тревога или боевая.



Май- июнь сорок первого

СТАЛИН ЛЕТОМ СОРОК ПЕРВОГО. Роман

 

             «В России Верховная власть есть синоним Самодержавной власти Императора Всероссийского. Поэтому у нас эпитет "Верховный" может, строго говоря, употребляться только тогда, когда дело идёт о прерогативах Императорского Величестве…»

                        Н.И. Черняев, русский консервативный писатель и мыслитель рубежа XIX-XX веков 

Москва, Кремль 5 мая 1941 года.

Секретное выступление и программный тост

Вместо предисловия.

 

       Отшумел Первомай сорок первого, отшумел, как и в минувшие годы, радостно, весело, разливая жизнеутверждающие песни, заполняя центральные улицы городов украшенными транспарантами колоннами празднично одетых людей.

       Под восторженные аплодисменты ликующих трибун прошли по Красной площади парадные батальоны, прогрохотала военная техника. И хотя военный парад, как и всегда, завораживал, восхищал, наполнял гордостью за могущество родной Красной Армии, многим запомнилось то, что все мероприятия праздника словно бы носили нарочито мирный оттенок!

       Кто мог предположить, что это последний первомайский парад, перед долгими четырёхлетними испытаниями суровой войны. Кто? Наверное, очень и очень немногие. Во всяком случае Сталин, принимая парад и демонстрацию трудящихся, не мог не подумать с некоторою грустью о том, что этот праздник завершает мирные годы социалистического строительства, что завтра – война!?

       Завтра – конечно, понятие образное. Первого мая ещё не была точно установлена дата нападения гитлеровской Германии на СССР, но то, что это нападение готовится и что оно неминуемо, Сталин прекрасно понимал, причём понимал лучше других, лучше даже тех государственных и военных деятелей, среди которых были и такие, кто заблуждался, а были и такие, кто умышленно отстаивал свою точку зрения. Она заключалась в том, что Гитлер не совершит нападение на Советский Союз, пока полностью не разделается с Англией. А такая постановка вопроса приводила к самым неопределённым прогнозам, поскольку Англия не собиралась сдаваться на милость победителя.

 

       Отшумел Первомай и первым майским мероприятием, отнесённых Сталиным к числу наиболее важных, был торжественный приём выпускников военных академий РККА, назначенный в Кремле на 5 мая 1941 года.

       Сталин принял решение выступить перед выпускниками давно, возможно, ещё в конце декабря 1940 года, то есть сразу после того, как к нему на стол легло сообщение о речи Гитлера, произнесённой 18 декабря. Гитлер выступил по поводу выпуска из военных училищ пяти тысяч германских офицеров. Это была речь, настраивающая на агрессию, на захват чужих территорий и прежде всего – территории Советского Союза.

       Сталин пробежал глазами текст, остановился на том, что отметил руководитель личной стратегической разведки генерал Лавров. Гитлер заявил об исторической несправедливости, сложившейся на планете – 60 миллионов великороссов владеют одной шестой частью земного шара, а около 90 миллионов немцев ютятся на клочке земли.

       Прочитав, Сталин усмехнулся: «Какие же это 60 миллионов!? Свыше двухсот!»

       Известно, что к июню 1941 года в СССР было 209.3 млн. человек.

       Сталин прекрасно понял, что выдумкой неправильных цифр, Гитлер хотел усилить эффект так называемой несправедливости!

       Тогда уже Сталин решил ответить Гитлеру на его хамское выступление и ответить серьёзно, но не афишировал детали этого ответа. Ведь давным-давно уже стало ясно, что подобные выступления делаются, зачастую, не только ради тех, кто собран их выслушать, но и для тех, до кого нужно донести либо слова, проникнутые миролюбием, либо устрашающие слова. Ведь даже в том случае, если столь публичные выступления делаются для узкой аудитории и обустраиваются как секретные, нельзя дать гарантии, что о них не станет известно тем, кому они далеко не безынтересны.

       Было ясно, что это заявление сделано не случайно. И действительно, в конце декабря 1940 года Сталину стало известно, что Гитлер утвердил план нападения на СССР под наименованием «Вариант Барбаросса», деталей которого пока ещё вскрыть не удалось, да и дата нападения не была определена с точностью. Ну а то, что Гитлер принял решение идти войной против Советского Союза ещё летом 1940 года, разведка докладывала и раньше.

        Что ж, настала пора и Сталину сказать своё слово и донести это слово руководителя Советской Державы до её защитников. Но и этого мало. Необходимость укрепления государственности Советского Союза путём производства некоторых новых назначений так же не терпела отлагательств. По некоторым назначениям ещё до вопроса о них на заседание Политбюро, Сталин решил посоветоваться с Маршалом Советского Союза Борисом Михайловичем Шапошниковым.

       Сталин не стал приглашать заслуженного военного к себе. Сам приехал к нему. Зайдя в кабинет, поздоровался, справился о самочувствии и, коротко охарактеризовав международную обстановку, задал вопрос:

       – Борис Михайлович, думаю настало время назначить на должность начальника Генерального штаба товарища Жукова! Подскажите, не ошибаемся ли мы с таким решением?

        Шапошников ответил не сразу. Ответил, не торопясь, стараясь аргументировать свой ответ:

      – Товарищ Сталин! Тут вопрос серьёзный. Годится ли он для штабной работы? Помните характеристику Рокоссовского, сделанную ещё в тридцатом году? Вы мне сами о ней говорили…

       Да, действительно, Константин Константинович Рокоссовский в то время командовавший 7-й Самарской кавалерийской дивизией, 8 ноября 1930 года написал в аттестации, что, учитывая уровень знаний и склад характера командир 2-й кавалерийской бригады, Г.К. Жуков «может быть использован с пользой для дела на должности помкомдива или командира мехсоединения при условии пропуска через соответствующие курсы. На штабную или преподавательскую работу назначен быть не может – органически её ненавидит».

       – Вы же понимаете, товарищ Сталин, что ненависть к штабной работе неминуемо приводит к желанию иных командиров, как говорил Михаил Юрьевич Лермонтов в поэме «Бородино», ломить стеною. – заметил Шапошников, – Да вот только теперь времена иные. Ломить стеною, не размышляя над сложными замыслами, гибельно.

       – Это я понимаю, – сказал Сталин. – Но тут вот в чём дело. Идёт дипломатическая война, война действий и символов. Нужен ответ на выступление Гитлера перед выпускниками военных училищ. Не символизирует ли его выступление подготовку к войне? Вполне понятно, что символизирует. Думаю, что хорошим ответом будет назначение начальником Генерального штаба, во-первых, великоросса – раз уж Гитлер о великороссах заговорил, во-вторых, победителя японцев на Халхин-Голе! Тем более наркомом обороны мы уже назначили победителя финнов товарища Тимошенко, представителя украинского народа! Пусть Гитлер задумается! Во главе Красной Армии представители двух братских народов – русского и украинского – и оба уже разгромили агрессоров, выступивших против Советского Союза!

      – Ну если политические интересы требуют, тогда другое дело. Язык символов – действенный язык. Понимаю, что необходимо оттянуть войну на возможно больший срок.

      Шапошников сделал паузу, полагая, что Сталин скажет ещё что-то, но Сталин ждал его советов. И Шапошников сказал, хотя, быть может, и скрепя сердцем, и не будучи на все сто уверенным, что сказанное полностью соответствует действительности:

      – Впрочем ведь и времени достаточно прошло после характеристики Рокоссовского. Жуков набрался опыта.

      – Вот и порешили! – сказал Сталин, как показалось Шапошникову, с некоторым облегчением.

       14 января было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О начальнике Генерального штаба и командующих войсками военных округов». Генерал армии Георгий Жуков занял место Кирилла Мерецкова, на должности начальника Генерального штаба РККА.

        

       И вот, на 5 мая 1941 года был назначен в Кремле торжественный приём в честь выпускников военных академий. А накануне состоялось важнейшее событие в жизни страны, событие не случайное, знаковое, символизирующее сосредоточение Советского Союза в подготовке к отражению любой агрессии. Авторитету Гитлера на мировой арене, пусть дурному, пусть порочному, но авторитету противопоставлялся авторитет Сталина, имя которого тоже не сходило уже со страниц мировой прессы.

         4 мая члены Политбюро ЦК ВКП(б) собрались на очередное заседание. Настала пора представить всему миру в противовес полновластному руководителю Германии полновластного руководителя СССР. До сих пор Сталин, возглавлявший партию, государственных постов не занимал. Партия руководила государством, а партией руководил Сталин. Почти все, за редким исключением, руководители министерств, ведомств, производств, военачальники были членами партии, а, стало быть, подчинялись её руководителю в порядке партийной дисциплины. Но для всего мира такое подчинение не совсем было понятно. Возглавлять государство должен, если не президент, то руководитель правительства, хоть и по оглашению исполнительного органа, но на самом деле фактически органа, руководящего в полной мере и в полном объёме.

       По итогам заседания состоялось постановление Политбюро ЦК ВКП(б), в котором говорилось:

       «В целях полной координации работы советских и партийных организаций и безусловного обеспечения единства в их руководящей работе, а также для того, чтобы ещё больше поднять авторитет советских органов в современной напряженной международной обстановке, требующей всемерного усиления работы советских органов в деле обороны страны, ПБ ЦК ВК